Мортура

Арка 1

«Начало кошмара»

***

🎶Музыка для настроения: Die With A Smile — Lady Gaga and Bruno Mars Снег падал за окном мягкими, невесомыми хлопьями, укрывая лужайку перед домом Грейнджеров белым покрывалом, словно природа сама готовилась к Рождеству. Уличные фонари отбрасывали золотистые блики на сугробы, и в их свете снег искрился, будто усыпан крошечными бриллиантами. Гермиона сидела в старом, уютном кресле в гостиной, укутавшись в мягкий шерстяной плед, пахнущий лавандой и чем-то неуловимо родным — запахом дома, который она так редко навещала за последние годы. В камине потрескивали дрова, и тёплый оранжевый свет от огня танцевал на стенах, отражаясь в стеклянных шарах рождественской ёлки, что стояла в углу комнаты. Ёлка, украшенная с любовью, сверкала гирляндами и игрушками, многие из которых были сделаны ещё в те времена, когда Гермиона была совсем ребёнком. Она подтянула колени к груди, плотнее закутываясь в плед, и задумчиво смотрела в окно. Снегопад завораживал: каждый вихрь снежинок казался маленьким чудом, которое природа дарила миру в канун праздника. Гермиона любила такие моменты тишины, когда можно было просто быть, не спешить, не решать бесконечные задачи и не держать в голове десятки заклинаний. Полтора года прошло с тех пор, как война закончилась, но в её душе всё ещё оставались отголоски тех тёмных дней — как шрамы, которые уже не болят, но напоминают о себе, когда меняется погода. Она научилась жить с этим, но иногда, как сейчас, в тишине родительского дома, мысли возвращались к прошлому. Гермиона улыбнулась, вспоминая, как утром её родители ушли на рождественскую ярмарку в центре города. Миссис Грейнджер, сияя от предвкушения, тащила мужа за руку, обещая купить самые вкусные имбирные пряники и, возможно, новый венок для двери. Мистер Грейнджер, как всегда, ворчал, что ярмарка — это «толпы людей и завышенные цены», но в его глазах искрилась та же детская радость, что и у жены. Гермиона отказалась идти с ними, сославшись на усталость после долгого пути из Хогвартса, но на самом деле ей просто хотелось немного времени наедине с собой. Она любила родителей, но их неугомонная энергия порой заставляла её чувствовать себя старше своих двадцати лет. Её взгляд скользнул по комнате: на каминной полке стояла фотография, сделанная летом, когда она впервые за долгое время приехала к родителям на несколько дней. Они втроём сидели на крыльце, смеялись, а за их спинами цвели розы, которые миссис Грейнджер холила и лелеяла. Гермиона тогда только начала восстанавливать их воспоминания, стёртые ради их же безопасности во время войны. Этот процесс был мучительно медленным, но каждый возвращённый момент, каждая искренняя улыбка родителей делали её сердце легче. Теперь они снова были семьёй, и это Рождество — первое за годы, когда она могла просто сидеть здесь, в их доме, зная, что всё хорошо. Мысли Гермионы плавно перетекли к Гарри и Джинни. Она улыбнулась, представив, как они, наверное, сейчас суетятся в Норе, готовясь к свадьбе, которая должна была состояться двадцать шестого декабря. Гарри, с его привычной растрёпанной шевелюрой, наверняка нервничает, пытаясь запомнить порядок действий на церемонии, а Джинни, как всегда, смеётся над его неуклюжестью, но в её глазах сияет такая любовь, что даже Гермиона, наблюдая за ними, чувствовала тепло в груди. Они были созданы друг для друга, это было очевидно ещё в Хогвартсе, но видеть, как их любовь расцветает после всех испытаний, было настоящим подарком. Гермиона уже представляла, как через два дня отправится в Нору, чтобы отпраздновать их свадьбу. Она видела перед собой шумный, тёплый дом Уизли, полный смеха, запахов домашней выпечки и лёгкого хаоса, который всегда сопровождал большие семейные сборища. Рон, конечно, будет подтрунивать над Гарри, а Фред и Джордж — нет, теперь только Джордж — устроят какой-нибудь розыгрыш, чтобы разрядить обстановку. Гермиона на секунду замерла, ощутив укол боли при мысли о Фреде, но быстро отогнала грусть. Это Рождество должно быть счастливым, и она не позволит теням прошлого омрачить его. Она откинулась на спинку кресла, подтянув плед к подбородку. За окном снегопад стал гуще, и теперь снежинки вились в воздухе, словно танцуя под неслышимую мелодию. Гермиона подумала, что это Рождество — особенное. Впервые за долгое время она чувствовала себя на своём месте: не как героиня войны, не как лучшая ученица Хогвартса, а просто как Гермиона — дочь, подруга, человек, который учится жить заново. Она ждала родителей, ждала их рассказов о ярмарке, ждала тёплых объятий и смеха за рождественским столом. А потом она отправится к Гарри и Джинни, чтобы разделить с ними их радость. Снег за окном продолжал падать, и в его мягком кружении Гермиона видела обещание новых начал. Она закрыла глаза, позволяя теплу камина и уюту дома окутать её, и впервые за долгое время почувствовала, что всё действительно будет хорошо. Гермиона вздрогнула, когда тишину гостиной разрезал звонкий стук в дверь. Она отложила плед, который всё ещё согревал её плечи, и поднялась с кресла, поправляя выбившуюся прядь каштановых волос. Снег за окном всё ещё кружился, и свет фонарей, пробивавшийся сквозь снежную завесу, отбрасывал на пол длинные тени. Стук повторился — настойчивый, но не резкий, с той тёплой интонацией, которая могла принадлежать только близкому человеку. Гермиона поспешила к двери, чувствуя, как холодный пол под босыми ногами контрастирует с теплом камина, всё ещё греющим её спину. Она повернула ключ в замке и распахнула дверь. На пороге стояла мама, её щёки раскраснелись от мороза, а тёмно-зелёное пальто было припорошено снегом, который искрился в свете фонаря, словно звёзды. В руках она держала несколько пухлых бумажных пакетов, из которых выглядывали яркие упаковки с рождественскими лентами и веточка остролиста. За её спиной снегопад казался ещё гуще, а улица — пустынной и тихой, будто весь мир затаил дыхание в ожидании праздника. — Помоги мне разобрать пакеты, милая, — сказала Джин, её голос был тёплым, но слегка дрожал от холода. Она шагнула через порог, принеся с собой лёгкий аромат имбирных пряников и морозной свежести. — Там такая холодина! — добавила мама, стряхивая снег с плеч и топая ногами, чтобы очистить сапоги. Гермиона взяла у матери пару пакетов, ощутив их приятную тяжесть, и поставила их на столик в прихожей. Закрыв дверь, она отрезала холодный воздух снаружи, и дом снова наполнился уютным теплом. Но, оглядевшись, Гермиона нахмурилась, заметив, что материнская фигура была единственной в дверном проёме. — А где папа? — спросила она, её голос прозвучал чуть резче, чем она хотела, выдавая лёгкую тревогу. Она привыкла, что родители всегда возвращались с ярмарки вместе, их смех и шутливые споры о том, какие украшения лучше, наполняли дом ещё до того, как они переступали порог. Джин повернулась к дочери, стягивая с рук перчатки, и улыбнулась — той мягкой, успокаивающей улыбкой, которая всегда умела сглаживать острые углы. Её глаза, такие же тёплые и карие, как у Гермионы, лучились добротой. — Его вызвали по работе, милая, — ответила она, вешая пальто на крючок и поправляя шарф, который всё ещё был завязан вокруг шеи. — Ничего страшного, он скоро вернётся. — В канун Рождества? — воскликнула Гермиона, не сумев скрыть удивления. Её брови взлетели вверх, а в голосе мелькнула нотка возмущения. Она знала, как важен для отца был этот праздник, как он любил проводить его с семьёй, и мысль о том, что его стоматологическая практика могла оторвать его от дома в такой день, казалась почти абсурдной. Миссис Грейнджер рассмеялась, её смех был лёгким, как звон колокольчиков на рождественской ёлке. Она подошла к Гермионе и мягко положила руку ей на плечо, словно успокаивая ребёнка, который слишком серьёзно воспринял какой-то сущий пустяк. — Ох, Гермиона, не драматизируй, — сказала она, её голос был полон тепла. — Твой отец обещал, что управится за час, максимум два. Он будет дома к ужину. Гермиона вздохнула, чувствуя, как напряжение в груди немного отпускает. Она кивнула, позволяя материнским словам унять её беспокойство. Джин уже направилась к кухне, напевая что-то под нос и начиная разбирать пакеты, из которых доносился соблазнительный аромат свежей выпечки и специй. Гермиона последовала за ней, всё ещё держа один из пакетов, и подумала, что, несмотря на отсутствие отца, дом уже наполняется праздничным духом. Скоро он вернётся, и всё будет так, как должно быть в канун Рождества — тёплым, шумным и полным любви. Следующие два часа в доме Грейнджеров прошли в тёплой, оживлённой суете, наполненной смехом и ароматами рождественской кухни. Гермиона и её мама, Джин, расположились на просторной кухне, где светлый дубовый стол уже был завален покупками с ярмарки: пакетиками с корицей и гвоздикой, баночками мёда, свежими травами и корзинкой с золотистыми имбирными пряниками. За окном снегопад не утихал, укутывая сад в мягкое белое одеяло, а внутри дома царила атмосфера предпраздничного волшебства, которое, казалось, согревало даже стены. Джин, напевая рождественский мотив, ловко чистила картофель, её движения были быстрыми и уверенными, словно она исполняла какой-то привычный ритуал. Гермиона, стоя рядом, нарезала морковь и сельдерей для начинки к рождественской индейке, которую они собирались готовить завтра. Она то и дело посмеивалась над мамиными рассказами о ярмарке: как один торговец пытался продать им «волшебный» венок, который якобы приносит удачу, или как Джин чуть не уронила поднос с горячим глинтвейном, пытаясь увернуться от слишком восторженного продавца ёлочных игрушек. — И вот, представляешь, он говорит: «Этот венок сделан из веток столетнего дуба!» — смеялась мама, театрально закатывая глаза. — А я смотрю — обычный еловый венок, да ещё и с пластиковыми шишками! Гермиона хихикнула, отложив нож и вытирая руки о клетчатый фартук, который мама настояла ей повязать. — Мам, ты могла бы просто сказать, что у нас уже есть венок, — поддразнила она, кивая на дверь, где висел их старый, но любимый венок с красными лентами и золотыми колокольчиками. — Так не интересно, — ответила Джин, подмигнув, и кинула в дочь щепотку мускатного ореха, от чего обе рассмеялись ещё громче. Они продолжали готовить, переходя от начинки к тесту для рождественского пирога. Гермиона ловко замешивала муку с маслом, а мама добавляла изюм и цукаты, то и дело пробуя смесь и утверждая, что «ещё чуть-чуть корицы не помешает». Время летело незаметно, и кухня наполнялась ароматами специй, запечённых яблок и тёплого теста. Гермиона чувствовала, как её сердце наполняется лёгкостью — эти простые моменты с мамой, без магии, без войны, без спешки, были редким сокровищем. Когда тесто для пирога отправили в духовку, а индейку замариновали на завтра, Элизабет предложила сделать горячий шоколад. Гермиона только кивнула, и вскоре они уже грели молоко, добавляя в него тёмный шоколад и щепотку ванили. Они болтали о мелочах: о новых соседях, о том, как Гермиона планирует провести каникулы, о свадьбе Гарри и Джинни. Джин, сияя, сказала, что уже выбрала платье для неё на празднование, и тут же начала описывать его в таких ярких деталях, на что Гермиона не удержалась и снова рассмеялась. Внезапно их весёлую болтовню прервал стук в дверь — громкий, но знакомый, с лёгкой нетерпеливостью. Джин вытерла руки о полотенце и улыбнулась: — А вот и наш дантист! Гермиона поспешила в прихожую, распахнула дверь и увидела отца, стряхивающего снег с пальто. Его лицо, обычно спокойное и добродушное, было чуть бледнее обычного, а правая рука была небрежно перевязана белой повязкой, на которой проступали пятна крови. Он улыбнулся дочери, но в его глазах мелькнула усталость. — Папа! — воскликнула Гермиона, пропуская его внутрь. — Наконец-то! Джин вышла из кухни, всё ещё держа в руках деревянную ложку, и тут же заметила повязку. Её брови нахмурились, и она шагнула к мужу, обеспокоенно спрашивая: — Ричард, что случилось? Почему рука перевязана? Ричард махнул здоровой рукой, стараясь выглядеть беспечным, и прошёл в гостиную, где уже был накрыт стол для ужина — с тёплыми свечами, красными салфетками и тарелками, украшенными рождественским узором. — Да ерунда, — ответил он, садясь за стол. — Порезался случайно на работе. Один из инструментов выскользнул, пока я возился с оборудованием. Ничего серьёзного, просто неудобно. Гермиона и Джин переглянулись. Мама уже собиралась что-то сказать, но Гермиона опередила её, мягко коснувшись руки отца. — Пап, дай посмотрю, — сказала она тоном, не терпящим возражений. Она аккуратно развернула повязку, обнажив глубокий, но чистый порез на ладони. Кровь уже почти остановилась, но рана выглядела болезненной. Гермиона нахмурилась, чувствуя, как в ней просыпается привычная решительность. — Не нужно, милая, я уже обработал, — начал было Ричард, но Гермиона только покачала головой и достала из кармана палочку, которую всегда носила с собой. — Это займёт секунду, — сказала она с лёгкой улыбкой, направляя палочку на рану. — Эпискеи, — произнесла она тихо, и мягкий золотистый свет окутал ладонь отца. Кожа на глазах начала затягиваться, оставляя лишь тонкую розовую полоску, которая вскоре исчезла совсем. Ричард удивлённо посмотрел на свою руку, сгибая и разгибая пальцы, а затем улыбнулся дочери. — Вот за это я и люблю, когда ты дома, — сказал он с теплотой, а Джин, стоя рядом, с облегчением выдохнула и обняла Гермиону за плечи. — Ну, теперь, когда все целы и невредимы, давайте ужинать, — заявила она, возвращаясь к своему весёлому настрою. Они втроём сели за стол, где уже дымились тарелки с жареной картошкой, овощами и горячим шоколадом в кружках. Камин потрескивал, снег за окном продолжал свой танец, а дом наполнился смехом и разговорами. Гермиона смотрела на родителей, чувствуя, как её сердце переполняется благодарностью. Это было их Рождество — тёплое, настоящее, и никакие мелкие неприятности не могли его омрачить. Утро Рождества в доме Грейнджеров началось с мягкого света, пробивавшегося сквозь занавески, и едва уловимого аромата хвои, который наполнял гостиную. Гермиона проснулась рано, ещё до того, как первые лучи солнца коснулись заснеженного сада за окном. Она лежала в своей старой комнате, укутанная в тёплое одеяло, и несколько минут просто слушала тишину дома, нарушаемую лишь лёгким скрипом половиц и далёким тиканьем часов в коридоре. Это был её любимый момент — утро Рождества, когда всё ещё впереди, а воздух словно пропитан ожиданием чуда. Тихо поднявшись с кровати, Гермиона надела мягкий свитер и спустилась в гостиную, стараясь не шуметь. В руках она несла два аккуратно завёрнутых свёртка: один для мамы — книга редких маггловских рецептов с яркой обложкой, другой для папы — кожаный блокнот с выгравированными инициалами, который она выбрала с особым трепетом. Под ёлкой, украшенной мерцающими огоньками и игрушками, уже лежали несколько коробок, которые прислали друзья Джин, но Гермиона хотела, чтобы её подарки были первыми, что увидят родители. Она осторожно положила свёртки среди ветвей, поправив мишуру, и улыбнулась, представив, как мама и папа будут распаковывать их. Когда Джин и Ричард спустились вниз, дом уже ожил. Гермиона включила старый проигрыватель, и из динамиков полилась тихая мелодия рождественских песен — нежные переливы колокольчиков и тёплый голос, напевающий о зимних ночах. Камин был растоплен, и его тепло смешивалось с ароматом свежесваренного кофе, который Джин принесла из кухни. Все трое собрались у ёлки, смеясь и обмениваясь шутками, пока раскладывали подарки. — Ну что, начнём? — предложила Джин, её глаза сияли, как у ребёнка. Она протянула Гермионе яркую коробку, перевязанную красной лентой. Гермиона с улыбкой развязала бант и открыла коробку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал золотой кулон в форме льва с крошечными рубинами вместо глаз. Лев, гордый и величественный, был символом Гриффиндора, её факультета, её дома. Гермиона ахнула, её пальцы осторожно коснулись кулона, а затем она подняла взгляд на родителей. — Это… прекрасно, — прошептала она, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Спасибо вам. — Мы хотели, чтобы у тебя было что-то, что всегда будет напоминать о твоей смелости, — сказал Ричард, его голос был мягким, но полным гордости. — Ты настоящая гриффиндорка, милая. Джин тут же настояла, чтобы Гермиона надела кулон, и, пока она застегивала цепочку на шее дочери, Ричард распаковал свой подарок. Его лицо озарилось улыбкой, когда он увидел блокнот, а Джин, открыв книгу рецептов, тут же начала листать страницы, восклицая, что обязательно приготовит что-нибудь новенькое к следующему Рождеству. Подарки сменялись один за другим: Гермиона получила тёплый шарф от лучшей подруги Джин, а мама — набор для ухода за садом, о котором давно мечтала. Гостиная наполнилась смехом, шуршанием бумаги и радостными возгласами, а музыка добавляла уюта, сплетая их эмоции в тёплое рождественское полотно. День пролетел в весёлой суете. Они вместе готовили рождественский обед, смеялись над тем, как Ричард пытался вырезать идеальную звезду из теста для пирога, и пели под старые пластинки, которые Джин доставала из коробки с надписью «Рождество 90-х». Гермиона чувствовала себя так легко, как не чувствовала уже давно, наслаждаясь каждым моментом с родителями. Они играли в настольные игры, пили глинтвейн и делились историями, пока за окном снегопад рисовал узоры на стёклах. 🎶Музыка для настроения: Saw III Score — Bartism Но к вечеру атмосфера в доме изменилась. Ричард, который весь день был полон энергии, вдруг стал тише, его лицо побледнело, а на лбу выступили капельки пота. Джин первой заметила это, когда он отложил тарелку с недоеденным пирогом. — Ричард, ты в порядке? — спросила она, её голос был полон беспокойства. — Просто немного жарко, — отмахнулся он, но его голос звучал слабее обычного. Гермиона, сидевшая напротив, тут же насторожилась. Она заметила, как отец потирает виски, и, подойдя ближе, коснулась его лба. Кожа была горячей, словно он горел изнутри. — У тебя температура, папа, — сказала она, стараясь сохранить спокойствие. — Ложись, я принесу термометр. Через полчаса ситуация ухудшилась. Температура Ричарда подскочила до 39, а вскоре его начало тошнить. Джин суетилась вокруг, принося холодные компрессы и воду, но рвота не прекращалась. Гермиона, привыкшая решать проблемы с помощью магии, достала палочку и попыталась применить несколько лечебных заклинаний — Фебрис Редукто и Сана Корпус, — но они не дали никакого эффекта. Она нахмурилась, чувствуя нарастающую тревогу. Гермиона дала отцу зелье от температуры. Не помогало. — Попробуем наши средства, — сказала Джин, стараясь сохранять спокойствие. Она принесла из аптечки парацетамол и противорвотное, но Ричарду становилось только хуже. Его лицо покрылось испариной, а дыхание стало тяжёлым. — Надо вызвать скорую, — решительно сказала Гермиона, хватая старый телефон. Она набрала номер, и через какое-то время оператор ответил холодным, усталым голосом: — Скорая помощь. Извините, все машины заняты. Попробуйте перезвонить позже. — Эй! — возмутилась Гермиона, но линия уже оборвалась. Она попробовала ещё раз, но ответа не последовало. Джин, стоя рядом, сжала её плечо. — Гермиона, милая, иди спать, — мягко сказала она, хотя её голос дрожал от беспокойства. — Я останусь с папой. Мы справимся. Может, это просто пищевое отравление. Утром вызовем врача, если не станет лучше. Гермиона хотела возразить, но взгляд матери был непреклонным. Она кивнула, чувствуя, как усталость и тревога наваливаются на неё. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, она бросила последний взгляд на гостиную, где всё ещё мерцала ёлка, а музыка, теперь едва слышимая, звучала как далёкое эхо их счастливого утра. Гермиона сжала кулон с львом, висевший на шее, и тихо пообещала себе, что завтра найдёт способ помочь отцу — с магией или без. Посреди ночи тишину дома Грейнджеров разорвал пронзительный крик. Гермиона, погружённая в неспокойный сон, вздрогнула, её сознание ещё цеплялось за обрывки сновидений, но крик матери, полный ужаса и боли, мгновенно вырвал её из забытья. Сердце заколотилось, будто молот, а тело, ещё не до конца проснувшись, уже двигалось на автомате. Она сбросила одеяло, босые ноги коснулись холодного пола, и, не теряя ни секунды, она бросилась к двери своей комнаты. Всё было как в тумане — реальность казалась зыбкой, словно ночной кошмар, от которого невозможно очнуться. Коридор, освещённый лишь тусклым светом луны, пробивавшимся через окно, казался бесконечным, а каждый шаг отдавался эхом в её ушах. Гермиона ворвалась в родительскую спальню, толкнув тяжёлую деревянную дверь, и замерла на пороге. Картина, открывшаяся перед ней, была настолько ужасающей, что её разум отказывался её принимать. В комнате, озарённой слабым светом ночника, она увидела отца — или то, что от него осталось. Ричард, её добрый, всегда спокойный отец, склонился над кроватью, где лежала Джин. Его руки, покрытые кровью, вцепились в её тело, а из горла вырывались низкие, нечеловеческие звуки — смесь рычания и хрипа. Он… ел её. Кровь стекала по простыням, окрашивая белую ткань в алый, а лицо матери, искажённое болью, было неподвижным, глаза пусто смотрели в потолок. Гермиона почувствовала, как её желудок сжался, а горло перехватило от ужаса. Она оцепенела. Её ноги словно приросли к полу, а разум, обычно такой быстрый и аналитический, застыл, отказываясь осмыслить происходящее. Это был не её отец. Это не могло быть её отцом. Тот, кто сидел на кровати, был монстром — его глаза, налитые кровью, не выражали ничего человеческого, а движения были резкими, животными. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, её дыхание стало поверхностным, а сердце билось так громко, что заглушало всё остальное. В голове всплыл образ из книги, которую она недавно читала в парке, — старый маггловский роман о зомби, оживших мертвецах, пожирающих плоть. Тогда она посмеялась над абсурдностью идеи, но теперь… теперь это было реальностью, и реальность была невыносимой. Ричард — или то, что от него осталось, — внезапно повернул голову. Его взгляд, мутный и пустой, остановился на Гермионе. Из его горла вырвался низкий рык, и он, пошатываясь, поднялся с кровати, оставляя за собой кровавый след. Его движения были рваными, но быстрыми, и, когда он рванулся к ней, инстинкт наконец пробудился в Гермионе. Она развернулась и побежала, её босые ноги скользили по деревянному полу, а страх, словно ледяной ветер, гнал её вперёд. Крик застрял в горле, но она не останавливалась, мчалась обратно в свою комнату, слыша за спиной тяжёлые, неестественные шаги и хриплое дыхание. Ворвавшись в свою комнату, Гермиона захлопнула дверь и с дрожащими руками повернула ключ в замке. Её пальцы едва слушались, но она успела схватить палочку с тумбочки, лежавшую рядом с недочитанной книгой. Направив палочку на дверь, она крикнула: — Коллопортус! Замок щёлкнул, запечатывая вход. Только тогда она позволила себе привалиться к стене, её колени подогнулись, и она медленно сползла на пол, тяжело дыша. Воздух с хрипом вырывался из её лёгких, а сердце билось так, будто готово было разорвать грудь. Ужас сковал её тело, словно ледяные оковы, а перед глазами всё ещё стояла та кошмарная картина — её отец, её добрый, любящий отец, превратившийся в чудовище. Она сжала палочку так сильно, что костяшки побелели, и попыталась собраться с мыслями. Шок пульсировал в её венах, мешая думать. Почему? Как? Её разум, привыкший находить ответы, теперь бился в панике, цепляясь за образы из той книги. Зомби. Это слово крутилось в голове, но Гермиона отгоняла его, отказываясь верить. Это не могло быть правдой. Это не могло быть её реальностью. Но звуки за дверью — тяжёлые удары, словно кто-то пытался пробить дерево, и тот же нечеловеческий рык — подтверждали, что кошмар не закончился. Гермиона закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Она должна была что-то сделать. Она была Гермионой Грейнджер, той, кто всегда находил выход. Но сейчас, сидя на полу, с палочкой, направленной на дверь, она чувствовала себя не героем, а просто напуганной девушкой, потерявшей всё, что было ей дорого. И всё же, где-то в глубине её души, под слоем ужаса, начала разгораться искра решимости. Гермиона, всё ещё сидя на полу, прижималась спиной к холодной стене, её дыхание было тяжёлым, а сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Удары в дверь не прекращались — тяжёлые, неравномерные, сопровождаемые низким рычанием, которое раздирало её нервы. Она сжала палочку сильнее, но её руки дрожали так, что кончик палочки слегка подрагивал, отбрасывая тени на стены. Нужно было действовать. Она не могла просто сидеть и ждать, пока… пока это существо, которое больше не было её отцом, ворвётся в комнату. С трудом поднявшись на ноги, Гермиона заставила себя сделать глубокий вдох. Её взгляд упал на маленькую сумочку, лежащую на краю кровати — невзрачную, потёртую, но такую важную. Эта сумка, зачарованная заклинанием расширения, была с ней ещё со времён войны с Волан-де-Мортом. После тех тёмных дней у неё появилась привычка всегда держать её при себе — словно талисман, наполненный всем необходимым для выживания. Дрожащими руками она схватила сумку, её пальцы едва справились с застёжкой, но ощущение знакомой ткани под ладонями придало ей толику уверенности. Внутри были зелья, книги, одежда, даже палатка — всё, что могло понадобиться в любой ситуации. Но сейчас, в этом кошмаре, она не была уверена, найдётся ли там что-то, способное остановить… это. Внезапный крик с улицы заставил её вздрогнуть. Звук был резким, полным ужаса, и разорвал тишину, словно нож. Гермиона замерла, её глаза расширились, а сумка чуть не выскользнула из рук. Крик был человеческим, но в нём было что-то дикое, отчаянное, и он доносился откуда-то издалека, возможно, от соседнего дома. Её разум, всё ещё затуманенный шоком, пытался осмыслить происходящее. Что это? Что происходит? Зомби? Слово снова всплыло в её голове, и она сжала губы, отказываясь поддаваться панике. Но образ из той книги — ожившие мертвецы, бродящие в поисках плоти, — теперь казался не выдумкой, а ужасающей реальностью. Гермиона заставила себя двигаться. Она бросилась к шкафу, на ощупь схватила первую попавшуюся кофту — тёмно-зелёную, кажется, хотя слёзы застилали глаза, и всё расплывалось, словно в густом тумане. Её мысли вернулись к матери. Господи, мама мертва. Эта мысль ударила, как молния, и Гермиона зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Она не могла позволить себе думать об этом сейчас, но образ Джин, неподвижной, с пустыми глазами, жег её изнутри. Она натянула кофту, не замечая, что надела её задом наперёд, и схватила джинсы, торопливо застёгивая их дрожащими пальцами. Крик с улицы повторился — громче, ближе, полный боли и ужаса. Гермиона вздрогнула, её взгляд метнулся к окну, но она не решилась подойти. Вместо этого она бросилась к старому телефону, стоявшему на тумбочке в углу комнаты. Это был массивный аппарат с дисковым набором, из тех, что её родители так и не заменили на что-то более современное. Она схватила трубку, прижав её к уху, и начала набирать номер полиции, её пальцы путались в диске, который крутился с мучительной медлительностью. Но в ответ — ничего. Ни гудков, ни шума, ни голоса оператора. Только мёртвая тишина. Гермиона сглотнула, её горло сжалось от страха, но она попробовала ещё раз, набирая номер скорой. Снова тишина. Полная, гнетущая, словно весь мир за пределами дома вымер. Удары в дверь стали сильнее, дерево скрипело, а рычание за дверью перешло в низкий, гортанный вой. Гермиона отступила назад, сжимая палочку так сильно, что суставы побелели. Её дыхание было рваным, слёзы всё ещё катились по щекам, но она заставила себя сосредоточиться. Она была одна. Телефон не работал. Помощи не будет. А за дверью… за дверью было то, что когда-то было её отцом. И где-то там, за окном, кричали люди, и она не знала, что происходит, но чувствовала, что кошмар только начинается.