Его ошибка

Он ловит ее на большой перемене, в галерее между основным зданием школы и флигелем. Стоит ясная погода, во дворе цветут яблони, и солнечные лучи путаются между лепестками и листьями, пуская на землю кружево теней. Лео выныривает из угла, в котором, казалось, еще мгновение назад никого не было — обычные стены для него не преграда, — и мягко ловит Надю под локоть. Она резко оборачивается, белокурый хвост взлетает в напоенном благоуханием цветов воздухе. — Надо поговорить, — тихо, почти умоляюще говорит Лео. За мгновение на лице Нади вихрем проносятся эмоции — удивление, страх, гнев, — затем она дергает рукой, пытаясь освободиться. — Пусти! — пронзительные голубые глаза возмущенно вспыхивают, и Лео чувствует, как болезненно сжимается сердце. — Послушай, нельзя все так оставлять, — он пытается подобрать правильные слова, а сам смотрит на то, как испуганной птицей бьется о византийский кокон магия Нади — крылатая, светлая, невероятно прекрасная. Надя снова дергает локтем. — Пусти! — в ее глазах медленно нарастает паника. — Я больше не поведусь на обманчивые обещания проклятых колдунов! Я не буду продавать душу Дьяволу! — Все не так! — Лео до побелевших косточек сжимает свободную руку. — Опасно оставлять полупробужденный дар. Он может навредить как тебе, так и окружающим. — Пусти! — третий раз выкрикивает Надя, в уголках ее глаз сверкают слезы, и Лео вдруг понимает: все напрасно. Она могла бы стать прекрасной целительницей. Или научиться очищать оскверненные древним, хтоническим колдовством места. Или ставить защитные барьеры — прочные, способные защитить от чего угодно. Могла бы, если бы вырвалась из своего окружения, как птица из клетки. Сердце замирает. Пальцы отпускают рукав школьной формы, рука безвольно падает вниз. Надя окидывает Лео испуганным взглядом, неуверенно делает шаг назад — а потом круто разворачивается и бежит прочь, ко входу во флигель, туда, где слышна болтовня других школьников. Лео смотрит ей вслед, понимание того, что он ничего не может сделать, горечью разъедает грудь. Ему всего семнадцать. Ему двадцать три. Он заканчивает аспирантуру — и почти одновременно завершаются съемки последнего фильма о мальчике, который выжил. В Москву Лео попадает из-за серии пресс-конференций — и все же, несмотря на плотно забитый график, выкраивает несколько часов, чтобы просто прогуляться по городу. Улицы встречают его тяжелой летней жарой. Лениво переползают от кафе к кафе парочки и небольшие группки подростков, время от времени слишком неторопливо, как для Москвы, проезжают машины — так, словно их тоже разморил ранний летний вечер. Лео переходит по Андреевскому мосту и спускается в парк Горького. Останавливается у первого квадрата набережной, любуется танцорами внизу, покачивая в руке в такт музыке полупустой пластиковый стаканчик с айс лате. В воздухе ароматно пахнет липой. Слабый, почти незаметный отзвук полузабытой магии касается его затылка и тут же отступает. Лео оглядывается, быстро окидывает взглядом аллеи. Он находит ее почти сразу: все тот же пушистый хвост, теперь только намного более длинный, почти до пояса, сияет золотом под солнечными лучами. За те годы, что они не виделись, Надя вытянулась вверх, но, кажется, стала еще более хрупкой. Лео загипнотизированно смотрит на тонкие запястья рук, которые сжимают подол мышино-серой юбки, затем поднимает взгляд. Парень, сидящий на скамейке вместе с Надей, не нравится ему сразу: слишком сально смотрит, слишком напряженно Надя рядом с ним выглядит. Парень что-то говорит, закинув руку на спинку скамейки — долго, много, с явным самолюбованием. Надя отвечает коротко, отводит глаза и все сильнее сминает подол юбки, но так и не встает и не уходит. Лео сильнее сжимает стаканчик с остатками кофе. На миг желание подойти и поздороваться, словно старый знакомый, накрывает с головой, но перед внутренним взором вдруг всплывают полные негодования пронзительно голубые глаза. «Я не буду продавать душу Дьяволу!» — звенит в ушах. Лео опускает веки, сквозь густые ресницы рассматривая асфальт под ногами. Он не должен. Она имеет право на свой выбор. Он уже хочет уйти, как парень вдруг протягивает руку и ненавязчиво поглаживает колено, скрытое под мышино-серой тканью. Надя каменеет, взгляд замирает — пустой, испуганный, уставившийся куда-то вниз. Лео чувствует, как стремительно греется стаканчик кофе в руке. В следующий миг парень подрывается, растерянно оглядывается, а потом бредет вглубь парка, не бросив даже взгляда за плечо. Лео посылает ему вслед еще одно заклятие, чтобы закрепить эффект: теперь о существовании Нади парень не вспомнит никогда. Надя провожает его взглядом, затем облегченно вздыхает. Достает из сумки небольшой молитвенник, крестится и начинает что-то читать. Что именно, Лео с такого расстояния не слышит — да и не хочет знать: ему достаточно видеть, как тусклая, липкая, словно присыпанная пылью паутина византийского кокона неспешно делает еще один виток поверх полупогасшего света дара. Стаканчик летит в мусорку. Лео разворачивается и уходит, тщетно пытаясь прогнать из груди тяжелое чувство. Липы провожают его своим одуряющим запахом. Лео почти тридцать. Он самый молодой преподаватель факультета боевой магии, «надежда и опора школы», как любит говорить профессор Тампльдор. Председатель группы поиска юных волшебников, ведущий специалист в области современного образования и любимец учащихся. На этот раз он прилетает в Москву поздним ноябрем — и, словно чтобы встретить его таким причудливым способом, по городу ударяет ливень. Шестое чувство, которому Лео так привык доверять, тянет его под тугие струи дождя, на улицу — и он идет, сам пока не понимая, куда, тщетно пытаясь защитить шею воротником тонкого пальто. Под ногами по мостовой прокладывают свои пути водяные потоки. Кое-где тонут в воде сухие листья. Промокший до нитки, замерзший, Лео упрямо бредет вперед, зная: это не напрасно, что-то просто должно случиться. Он замирает у вывески какого-то магазина — такой же, как и сотни других, которые он прошел. Ныряет под небольшой навес, откидывает со лба налипшие волосы. С бровей, ресниц, подбородка и носа капает, и Лео проводит рукой по лицу, стирая капли воды. Она впархивает под навес незаметно, словно тень, как раз тогда, когда Лео на мгновение закрывает глаза. Останавливается за полшага, едва переводит дыхание, тяжело опускает пакет, которым до того прикрывала голову. Сердце в груди пропускает один удар. Ее волосы больше не зацеплены в хвост: потускневшие, они собраны в невнятный пучок на затылке. Длинная, явно перешитая из чего-то другого юбка выцвела, тоненький потрепанный пиджачок промок до нитки и теперь липнет к неестественно худым плечам. Лицо осунулось, под глазами залегли темные круги, взгляд смотрит вниз, а на щеке… Лео чувствует, как сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. А на щеке темнеет налитая кровью совсем свежая ссадина. — Надя… — шепчет Лео. Она поднимает взгляд — такой тусклый и пустой — и, кажется, целую минуту не может его узнать. — Лео, — отзывается, словно далекое эхо, а Лео с ужасом видит, как едва теплятся остатки дара под душной паутиной византийского кокона. Это его и только его вина. Это его ошибка, которую он допустил еще тогда, очень давно, когда не пошел до конца, не настоял, чтобы Надя все же вернулась в школу. Лео протягивает руку, едва касается разбитой скулы. — Прости, — тихо говорит он, а горло сводит судорогой. — Я должен был сделать это раньше. Надя смотрит на него широко распахнутыми, почти совсем потухшими глазами, и Лео до крови закусывает губу. — Прости, — снова повторяет он. — Будет больно. Но я обязательно тебя спасу. На мгновение в ее взгляде словно проступает прежняя пронзительная лазурь — а потом Надя опускает голову, словно давая молчаливое согласие. Капли дождя скатываются с ее ресниц по щекам прозрачными слезами. Лео собирает в ладонях всю силу, на которую только способен, и одним движением разрывает пополам византийский кокон.