Тайные черновики кошкодевочки и техножрицы Криг-чан.

      Я пришёл в себя в чём-то тёплом и немножко склизком. Очевидно какая-то питательная среда, а я какой-то клон. Как никак я помнил, что до этого успел близко поздороваться с капотом КамАЗа и пообщаться с Богом с большой буквы. Последний, представ в обличии красивой девушки, сказал, что реинкарнирует меня в другом мире, так как в раю и аду в последнее время образовался дикий завал. Только кажется мне эта божья лотерея вышла боком.       Для начала напротив была какая-то надпись на готическом шрифте, больно похожая на немецкий. В момент, когда я подумал, что походу являюсь немецким уберзолдатеном в какой-нибудь безумной альтернативной реальности, передо мной появилось существо с четырьмя глазами-окулярами, один большой и три в одном блоке, и в красной мантии. Если бы я не был едва ли новорождённым младенцем, то точно обосрался от такого скримера. Меня тщательно осматривали где-то минут пять, после чего, пропищав что-то там, оно сделала запись в натуральном свитке из натурального пергамента. После этого к нему подошла пожилая женщина и сказала что-то на языке, напоминающую латынь.       И тогда я понял, что это только начало пиздеца, ибо лучше уж уберсолдатом из пробирки, чем то, что будет дальше. Я возродился в мире сорокатысячника, на Криге. Да и ещё девчонкой, как стало ясно после того осмотра того, что внизу. Через пару часиков, жидкость, в которой я находился, начали стремительно сливать, и вскоре помещение начало заливаться криками и плачем множества младенцев, я тоже внёс свою лепту в этот гам, ибо, во-первых, оказывается это дикий геморрой, когда тебя вытаскивают из тёплой и комфортной утробы, и во-вторых, надо отыгрывать роль, мало ли какой интерес вызовет молчащий младенец. Нас массово начали изымать из пробирок, в которых мы родились. Каждого ребёнка брал на руки сервитор, после чего сразу наспех пеленал и укладывал в один из небольших коробов, очевидно являвшиеся нашими кроватками.       Когда всех нас распределили по яслям, начался осмотр. Самых уродливых и с явными отклонениями отправили прочь сразу. Сейчас же проводили более тщательный осмотр. Каково же было моё удивление, когда ко мне подошли те самые техножрец и врачиха. Меня тут же увезли в какую-то палату, где и начали мой персональный медосмотр. Вроде как поначалу он проходил вполне себе нормально, ну насколько я понимаю. Но когда в меня начали чуть ли не тыкать скальпелем, настроение резко ухудшилось, причём так, что от моих отчаянных криков у женщины видать пробудился материнский инстинкт и та начала меня качать, предварительно повернувшись к магос биологис спиной.       Также хочу отметить, что у меня оказалась фотографическая память, и через три года я смог понять о чём они говорили.       - То, что она родилась девочкой, не делает её объектом для вскрытия как какого-нибудь мутанта! – взбунтовалась врачиха.       - Тем не менее я нахожу это крайне занимательным. Я ещё никогда не видел особь женского пола, рождённого из вита-матки. – отмахивался магос, угрожающе приближаясь.       - Особь?! Она живой человек, а не какая-то особь!       - Она расходный материал, не забывайте об этом. Она умрёт, рано или поздно, как и любой обычный человек. – парировал магос, сделав особое ударение на последнем слове.       - Если и умрёт, то пусть умрёт в бою, искупая грехи! – отстояла меня женщина.       После этого женщина лишь согласилась на стандартные проверки и анализы. А после этого меня вернули в ясли и дали имя, точнее номер ER194, который являлся по факту последними пятью цифробуквами моего длиннющего серийного номера.

***

      Годы шли, я рос. И как оказалось, я был не единственной девочка в своей партии, хотя нас можно было пересчитать по пальцам одной клешнерукой руки демонетки или мутанта. Да, нас было всего двое. Её звали MU374. И у неё было крупное родимое пятно, отчего ту другие дети клеймили мутантом. Мы подружились, не только из-за того, что были девочками, а потому, что она меня пожалела и подошла ко мне. Как никак я рос весьма хмурым ребёнком, ещё бы, когда знаешь все мрачные ужасы и знаешь о грядущих кошмарах, не грех впасть в депрессию. Живя с ней, я как-то быстро забыл о вселенной, в которую попал, и просто наслаждался жизнью ребёнка.       Гримдарк гримдарком, и Криг Кригом, но лет до семи у нас было нормальное детство, или его подобие с поправкой на детский сад, где нас религиозно обрабатывали и говорили о наших обязанностях. А это значит, что я оказался в обществе малолетних дебилов, малолетних мужланов – как сказала бы моя внутренняя зарождающаяся феминистка. Меня и мою подругу часто задирали за то, что у нас между ног и за якобы особое отношение к нам. Как никак мы выделялись, хоть и простенькими, но платьями, да и волосы у нас были длиннее. Кстати я выглядел как типичная арийка, а «Мю», как я часто её называл, была брюнеткой с карими глазами.       Зато после всё пошло наперекосяк.       Сначала начались тренировки. Меня и «Мю» ломали ментально и физически. Как девочкам нам было особо тяжело, ибо начались менструации, вызывавшие порой нечеловеческие боли и некоторые медицинские осложнения. И всё это на пару со множеством лишений, в числе которых голод, холод и жажда. Внутри я пытался бороться, но меня сломали и собрали заново. Я - ER194, просто ещё одно оружие на службе Императора, и моя жизнь – позор, а моя смерть – искупление. Сколько бы я не пытался сопротивляться моей сущности и сохранить моральные ценности, я не мог ослушаться, став почти что фанатиком, находившегося на грани безумия. Кульминацией стал тот факт, что MU374 признали мутантом. Для меня это было сродни предательству, отчего сильнее хотелось прирезать эту тварь. И такая возможность мне далась во время финальной стадии моего обучения.

***

      Я рванул за MU374, а она даже не носила противогаз на поверхности Крига, прямо в дым. В стремительной штыковой атаке я был готов заколоть её, но в последний момент я отвёл нож. Тот скользнул по краю её шеи, оставив на ней небольшую кровавую бороздку, и вонзился в стену позади неё. Я не смог, моя рука дрогнула – она последняя ниточка моей человечности. Она единственная, кто захотел со мной дружить, только благодаря ей я радовался этой, хоть и не слишком длинной, жизнью.       Моя шея вспыхнула режущей болью, которой предшествовал холод стали. Кровь сразу хлынула наружу, обрызгав лицо Мю. На её лице не было ни тени сомнения.       - Мю… - лишь смог произнести я, после чего начал падать назад. Лицо Мю исказилось в гримасе ужаса и отчаяния, отчего та сразу с невиданной скоростью подхватила меня.       - Эри? Эри! – начала трясти меня, когда я пытался остановить кровь. Я чувствовал, как болела фронтальная часть горла и затекала кровь. По моим глазам начали течь слёзы.       - Мю… - с трудом выдавил я, кое-как хныкая.       Вдруг лицо Мю озарило озарение, извините за тавтологию. Она положила свою руку на рану, сдвинув мою ладонь. То, что произошло, не иначе, как колдовством назвать нельзя было. Место раны будто бы что-то заполнило, боль утихла, но не прекратилась. Я смог нормально дышать, но голос не слушался.       - Мю… Так ты псайкер? – практически прошептал я. Голос сильно ослаб.       Мю промолчала, отведя взгляд.       - Мю, прости… прости… - говорил я, но было невыносимо больно. – Уходи… убегай… они тебя убьют…       Мю склонилась надо мной, крепко обняв.       - Прощай. – сказал она мне на ухо.       - Стой, - схватил я её за рукав. – Прежде чем ты уйдёшь, знай… Не слушай голоса… что бы они тебе не говорили… Они затянут тебя в бездну…       На глазах Мю проступили слёзы, и с тех пор, я её больше не видел. Меня определили в полк и отправили в мою первую горячую точку. Мне было шестнадцать, когда это случилось.       С той учебной схватки прошло ровно полгода, но мои голосовые связки так и не оправились. Теперь я мог говорить только едва слышимым шёпотом, который сквозь противогаз просто не услышать, так что приходилось пользоваться языком жестов. Мю воспользовалась биомантией, дабы затянуть мою рану, но опыта хватило лишь на одну артерию, да и то со шрамом. Хотя вообще было чудом, что она и это смогла. Только бы она не скатилась к хаосу.

***

      После моей первой пятилетней компании, я остался единственным выжившим своего полка, не считая комиссара. За это время много чего произошло. Я успел стать единственным выжившим в своём взводе, стать участником штурмовой бригады, возглавить другой взвод и оказаться в числе Гренадёров. И быть бы мне им дальше, а возможно получить повышение до всадника смерти, но комиссар Энрика Линдел взяла меня в ординарцы. Пришлось сдать своё форменное снаряжение, из которого мне разрешили оставить только противогаз со шлемом в качестве напоминания. Всё остальное – стандартная экипировка рядового гвардейца с Крига, которую мне безвозмездно подарили. Даже не знаю, кому пришла в голову столь идиотская и в то же время сентиментальная мысль. С другой стороны, я заслужил себе полноценное имя – Эрика, данное комиссаром.       Меж тем, комиссар перевели в 53-й полк Мордианской железной гвардии. Мы очень сильно выделялись на общем фоне, и если комиссар могла и переняла традицию ходить в выстиранной и начищенной парадной форме, хотя всё ещё носила противогаз, то я следовал суровой букве родного устава. Да и за место парадной формы была только моя полевая. Также стоит отметить, что полк был смешанным.       Хотя я был ординарцем комиссара и держался обособленно, мне часто приходилось иметь дело с мордианцами. Они слегка косо посматривали на меня, а офицеры часто приходили в ярость, когда я не отвечал, вернее отвечал, но языком жестов. Не смотря на кажущееся недовольство, они боялись меня. Чего только стоят их взгляды на меня во время тренировок, когда я протыкал мешок с песком, на котором была моя же собственная фотография. Также их сильно смущала моя форма, в частности противогаз с череполикой маской.       Был как-то один случай, когда меня одели в униформу мордианцев, тогда комиссар сильно напилась вместе с командным составом, мне кажется её специально споили. Это был один из немногих моментов, когда я снимал противогаз не во время еды. Надетая форма была тяжелее, чем могла показаться на первый взгляд, но в сравнении с панцирной бронёй полегче. А ещё я надевал униформу флота и вечернее платье, последнее ввело меня в ступор, так как, во-первых, откуда они взяли его, да и ещё моего размера, а во-вторых, я надел роскошное платье с приятным запахом за место моей едкой и пропитанной потом шинели, тем не менее являвшейся весьма тёплой и удобной. Однако оспаривать приказы равноценно предательству. Тем более мне ни холодно ни жарко от этого, даже если я погляжу на себя в зеркало, я увижу лишь себя, ничего больше, лишь отражение.       Вот только тогда у меня случился небольшой разрыв шаблона в виде прикосновений к причинным местам, меня конечно приучили, что похвала – это хорошо, но она ничто по сравнению со смертью за Императора. За время службы в Корпусе Смерти я просто разучился нормально общаться с людьми и реагировать на них. Я с каменным лицом стоял перед каким-то пьяным в хлам генералом, лапавшего мою сиську, которую до этого нагло вытащил из декольте. Меня попросту не учили такому, в следствии чего я пытался обратиться к уставу. Однако комиссар, будучи не в пример трезвее, отчитала похотливого старикашку и сделала мне перезагрузку путём раздачи приказаний.       Но это ничто с тем, что произошло, когда мы летели вместе с полком из какого-то зажопинска. Я даже не знал, что мы вместе с ними летели. В общем комиссар приказала мне доставить одно письмо. На обратном пути меня кто-то оглушил куском трубы, а после накачал транквилизаторами.       В тот день я особенно сильно жалел о том, что родился женщиной. Первой подвела моя большая грудь, которую было трудно спрятать даже под плотной шинелью, в следствии чего можно было догадаться, что я девушка. Вторыми были мои длинные волосы, отращённые по приказу комиссара, за которые меня и подвесили. Третье же – моё влагалище, в которое меня изнасиловал первым командир взвода тех подонков называющих себя гвардейцами, да по ним сразу было видно, что это какая-то шайка бандитов из подулья.       Меня сексуально насиловали, мной пользовали, меня избивали, заставляли есть их экскременты и пить мочу, вырывали зубы, писали и вырезали оскорбительные и унизительные надписи, и даже посадили на половой орган огрина. Я даже не мог кричать, а если и получалось, то становилось только больнее. Всё это продолжалось на протяжении 48 часов, пока я не убил тех пятерых, что насиловали меня последними. Тренировки на Криге просто ничто в сравнении с этим, отчего я, как мне казалось, просто сошёл с ума и вёл себя словно сломанный сервитор.       Практически голый, заляпанный свежей кровью и засохшей спермой, более свежие порции которой всё ещё капали из нижних отверстий, хромой из-за сломанной ноги, в наспех и кое-как надетом снаряжении, оказавшегося неполным, с разукрашенным спокойным лицом, при этом из глаз не переставая лились слёз, я шёл к комиссару, чтобы просто отчитаться и приступить к своим обязанностям. Также я не переставая бубнил литания самопожертвования, периодически хныча. Каждый встреченный мною человек просто шарахался от такой непотребной сцены и спешил удалиться. Лишь когда я напоролся на военную полицию, меня увели в изолятор. Где меня уже нашла комиссар.       После того, как с меня сняли мазки генного материала для экспертизы для последующего расследования, Энрика лично меня отмыла! Причём аккуратно, практически делала мне расслабляющий массаж, не забывая подбадривать и читать утешающие нотации. Она даже очистила мою киску от спермы, и я спал с ней в одной постели, правда на правах живой игрушки-обнимашки. Чего-чего, а такого я не ожидал от комиссара, даже Каин мерк на её фоне.       Когда виновные были наказаны путём расстрела ажно от троих комиссаров и мне вернули недостающие вещи, меня уже вылечили физически и потихоньку приводили в порядок психику. В курс лечения входили: постоянные беседы с комиссаром, из-за моих повреждённых связок, носивших весьма интимный характер; мытьё в душевых вместе с членами 53-го Мордианского полка, а также строевая подготовка. Таким образом ещё и происходила моя социализация, хотя правильнее было бы её назвать ресоциализацией.       Что это изменило? Практически ничего, я как был молчаливым бойцом из корпуса смерти, так им и остался. Разве что я стал как-то более понятливее относиться к поблажкам и намёкам комиссара, по типу второй чашки рекафа для гостя, который был вынужден отложить встречу, и это означало, что просто пропадёт прекрасный напиток, и мне было приказано его выпить, медленно, но верно. Также, не сразу, но я заметил, что во мне проснулась некоторая женственность… Не знаю, как это объяснить, просто при повторении ежедневных действий я начал всё делать немножечко по-другому, аккуратнее, педантичнее, нежнее. Ходьба по малой нужде перестала быть хоть сколько-нибудь смущающей, как и гладкость промежности, ставшей ощущаться как нечто лёгкое, вопрос месячных стоял совершенно обыденно, чувство лёгкой неправильности при одевании и смене нижнего белья просто пропало, а моя походка стала несколько вертлявее, едва заметно, но вертлявее. Однако ничто не укрылось от зоркого взгляда комиссара, она не подавала виду, но стала чаще улыбаться рядом со мной. Да и мордианцы стали меньше шарахаться.

***

      И вот мы прибыли туда же, куда и всегда. На войну. Я не узнавал и как следствие не запоминал названия планет на которых побывал. Для меня имел смысл только Криг, вину которого я должен был искупить. Вот из-за таких вот заморочек, со мной не знали, что делать, ибо мордианцы на пару с тем полком хотели пройти торжественным парадным строем на фронт, а я выделялся, но должен был быть рядом с комиссаром. Выходом из этого положения стала комиссарская «Саламандра», рычаги которой занял я, ведя за собой солдат.       В городе, в котором мы приземлились, ещё не было войны, максимум её тень в виде слухов, и множество горожан выстроились вдоль дороги и с интересом разглядывали гвардейцев. Всё же мордианцы – это те, на кого стоит глазеть, они образец дисциплины, хотя и покрытый налётом из помпезности. Но все мы равны перед Императором, разница лишь в том, что я и остальные криговцы – виновны. Мне не место на параде, моё место среди траншей окопов, ограждённых колючей проволокой. Где над головой свистят снаряды, разрывающиеся рядом и вдали, а над головой мелькают лазерные лучи. Когда штыковая может обернуться разминированием минного поля.       Воздух пронзил грохот близкого взрыва. Я едва успел остановиться перед кинутым с крыши ближайшего дома зарядом взрывчатки. Саламандру слегка откинуло назад взрывной волной, лоб вмялся внутрь, а в моих ушах звенело. Комиссар лишь потеряла равновесие, после которого, немедленно встав на ноги, она начала раздавать приказания. Мирный город мигом превратился в зону боевых действий, и каждое окно стало потенциальной огневой точкой. Но этого я не увидел, ибо потерял сознание.       Я пришёл в себя в каком-то переулке, когда комиссар делала мне искусственное дыхание, причём, когда я открыл глаза, она одним лишь движением языка превратила медицинскую процедуру в краткосрочный поцелуй. Однако одним лишь её приказом, я встал, стянув обратно противогаз, и был готов отправиться в бой.       Как оказалось, пока я валялся при смерти, комиссар отогнала задним ходом Саламандру, перегородив проход в переулок, и отбивалась посредством станкового стабера. Мордианцев оттеснили, а нас отрезали от них. Неожиданная атака всех застала врасплох, ещё бы, кто ожидал, что еретики добрались до такого глубокого тыла, да и ещё в таком количестве.       Нам пришлось прорываться узкими улочками, где я чувствовал себя практически как рыба в воде – это те же окопы, только стенки их из кирпича, а под ногами не грязь а брусчатка. Едва показался первый еретик, как я пронзил его глотку штыком, а когда показался второй, прострелил ему голову прямо сквозь тело его уже мёртвого товарища – подобная сцена повторялась множество раз, только где-то сначала стрелял, а уже потом протыкал, в других случаях приходилось прибегать к приёмам борьбы. Вместе с комиссаром, мы, казалось, представляли из себя неумолимую силу, дополняя друг друга.       В какой-то момент мы вышли на широкую площадку внутреннего двора. Хотя и было тихо, я держал свой лазган наготове, выставив перед собой. Было настолько тихо, что я мог слышать своё дыхание в противогазе и пощёлкивание переключателя пиломеча комиссара. Как ни странно – это спокойствие напрягало ещё больше, и комиссар похоже была согласна со мной.       - Эрика, будь начеку. Я постараюсь связаться со штабом. – приказала мне комиссар, на что я ответил кивком.       Время будто бы стало идти медленнее – так всегда было перед атакой, когда ты готов ринуться из окопа вперёд. Сейчас же я оглядывал возможные подходы, поочерёдно наводя своё оружие. Вдруг с громкими криками сразу отовсюду посыпались предатели, и я незамедлительно открыл огонь. Они наступали со всех сторон, а из-за небольшого расстояния перестрелка быстро переросла в свалку. Невольно мне вспомнился мой последний штурм, по итогам которого я в очередной раз стал последним выжившим.       Времени на раздумья не было, и тело подчинялось лишь инстинктам зверя, загнанного в ловушку, и отчаянного штурмовика. Кого-то проткнуть и прострелить, другого ударить что есть силы прикладом, третьих ударить приёмами рукопашного боя и грязными приёмами. Спустя полчаса вокруг валялось около пятидесяти тел. Вытащив свой штык из очередного трупа, я отомкнул его и вытер о более-менее чистую куртку мертвеца, после чего перевёл своё внимание на комиссара. Она же гордо пробиралась через груды мёртвых тел предателей и с презрением осматривалась, выискивая выживших. В какой-то момент её взгляд остановился на мне, и её губы расплылись в довольной улыбке.       - Если бы я не взяла тебя в ординарцы, то кто бы знал, каких высот ты могла достигнуть в Корпусе смерти. – медленно произнесла комиссар.       На всякий случай, я утвердительно кивнул – в таких ситуациях у меня было мало опыта, поэтому я старался переводить внимание собеседников на что-то другое. Как сейчас, когда я постучал пальцами по уху и приложил к лицу руку с оттопыренными мизинцем и большим пальцем.       - Да, ты права, нужно связаться со штабом. – согласилась со мной комиссар и приложила свой палец к вокс-бусине.       Вдруг из переулка выбежала какая-то оборванная женщина и, завидев комиссара, выставила перед собой руку. Вокруг неё тут же заплясали колдовские огни. Увы, комиссар пока не заметила её, и мне не оставалось ничего, кроме как выстрелить. В этот краткий миг импульса, я понял, что промахнулся, и выстрел ушёл в сторону. Но это была не моя вина – лазган давно обстрелян и его прицел верен, а рука крепка и не менее надёжна. Я уже не говорю о расстоянии – вероятность попадания практически абсолютна. Более того в сторону отошло не только оружие, но и луч отклонил свою траекторию. Не было сомнений – колдовство.       Комиссар едва успела среагировать на звук и вспышку выстрела, но не успевала среагировать, из-за чего мне пришлось бежать прямо к ней. Не сказал бы, что я паниковал, но в груди неприятно давило