Принять

      Юра стоял на балконе своей квартиры, рассеянно куря чёрт знает какую по счёту сигарету. Да — плохо, да — это губит его итак уже никакое здоровье, но он не может ничего с собой поделать и раз за разом покупает ещё одну пачку этой отравы. Катюха бы, сто пудова, опять упавшим голосом просил его перестать мучать свой организм… Катюха…       От воспоминаний о некогда лучшем друге сейчас становилось тошно.       Уже неделю Татищев пребывал в этом странном состоянии хандры, курил больше обычного, без причины заливался дешманским пивом. Он отчаянно пытался, но никак не мог понять, как всё обернулось таким дерьмом…       Нет, Юра не дурак. Он прекрасно понимал, что у них с Аней ничего бы не вышло: она заслуживала кого-то получше, но чёрт… Было ужасно больно и противно от того, что Анюта, зная о его чувствах, так поступила с ним, надеясь, что Костик обратит на неё внимание… Они расстались чуть больше месяца назад, но от воспоминаний во рту до сих пор оставалось гадкое послевкусие.       Костя помогал ему пережить это не самое приятное расставание, говорил какие-то глупости, забирал пьяного из баров, как мог поддерживал… Только вот… Юра уже сомневался, было ли это к лучшему.       Буквально неделю назад Костя попросил его серьезно поговорить. Татищев думал, что его друган расскажет о чувствах к Ане или ещё к какой миловидной девушке. Челябинск бы тогда искренне порадовался за них, пообещал бы не мешать их отношениям, да и вообще помог бы Екатеринбургу освоиться…       И Костя правда признался в чувствах, но не к Ане и не к другой какой-нибудь девушке… к нему, к Юре Татищеву. Пока Уралов говорил, его лицо не выражало практически ничего, но Челябинск слишком хорошо знал его, чтобы не заметить отчаяния в его глазах. Константин признался, что испытывает к нему чувства уже почти двести лет, и, так и не дождавшись Юриного ответа, ушёл, прошептав на прощание тихое «Прости»…       После этого они не общались.       За это время Юра пытался разобраться в себе. Его принципы говорили о том, что любить мужика — это мерзко, грязно, неправильно… Об этом кричало всё его существо… Но ведь это то был Катюха! Катюха — его лучший друг, всегда поддерживающий, такой понимающий…       Татищев, как сейчас, помнил как в девяностые Уралов отдалился и от него, и от Ани, из раза в раз твердя о том, что нельзя дружить втроём. Неужели и это было из-за него?       Пусть даже так, но Костя всё ещё оставался Юриным другом. Челябинск не смог бы порвать с ним из-за ориентации или чего-то там ещё. Через столько дерьма вместе прошли, не гоже так.       Но Татищев никак не мог решиться взять телефон и набрать такой знакомый номер.       Юра зашёлся в надрывном кашле, роняя недокуренную сигарету. Лёгкие, казалось, сейчас вывернутся наружу, а во рту появился неприятный металлический привкус крови, которой, кажется, стало больше с предыдущего раза.       У Челябинска просто не укладывалось в голове, что Костя — нормальный уральский мужик — мог быть одним из «этих». Ну не мог он принять это. Уралов попросту не вписывался в его стереотипы. Руслан — да, напыщенный индюк Романов — да, но никак не Катюха.       Татищев зашёл внутрь, уваливаясь на старенький, времён СССР, продавленный диван, пружины которого больно впивались в задницу и спину. Он снова уставился в одну точку, не думая, в общем-то, ни о чём конкретном.       — Бать, хочешь курить — вали на балкон. Нехер эту гадость в квартиру тащить.       Юра вздрогнул и перевёл рассеянный взгляд на Серёжу, затем на сигарету в своей руке.       — А… Да, извиняюсь… — промямлил он, туша сигарету в и так переполненной пепельнице. Давно пора выкинуть из неё всё, да руки никак не доходят.       — Да, и пожрать надо что-то приготовить, мелкая с самого утра ничего не ела, — напомнил Магнитогорск и скрылся за дверью. Он прекрасно видел, что у отца какие-то проблемы, но не лез — бесполезно. Этого даже танком не пробить.       Татищев кивнул и рассеянно поплёлся на кухню, должен же он как-то выполнять свой «родительский долг». В холодильнике было пусто, как и в кухонном шкафу, и в хлебнице, да и во всей квартире, собственно. Пришлось идти за продуктами. Отстояв в огромной очереди, поссорившись с какой-то назойливой бабкой, твердящей об ужасном воспитании молодого поколения, благо хоть не сказав случайно в гневе, что старше её раза в четыре, окончательно испортив себе и без того не радужное настроение, Челябинск, наконец, вернулся домой.       С готовкой никак не ладилось. Юра изрезал себе все пальцы, пока чистил картошку. После того, как он уже в третий раз отрезал и отрастил себе часть пальца, Серёжа выгнал его с кухни, сказав, что не собирается есть еду с пальцами его отца.       Татищев-старший лишь рассеянно кивнул, пребывая в своих мыслях. Он взял из холодильника банку пива и ушёл в свою комнату. Поставив так и не открытую жестянку на тумбочку, мужчина плюхнулся на свою кровать, тупо пялясь в потолок. Перед глазами то и дело всплывал образ Екатеринбурга, который так привычно и тепло улыбался ему…       Юра шумно выдохнул и перевернулся на живот. Не хотелось ни о чём думать, в особенности о Косте, но напиться до беспамятства — так себе затея. Его пьяного всегда тянуло к Уралову, а его видеть сейчас не было ни сил, ни желания.       Между тем огромное количество времени, до этого занимаемые работой или какой-нибудь полезной деятельностью, теперь было полностью в распоряжении мыслей. Их, как оказалось, было куда больше, чем Юра мог себе представить, а разбираться с ними оказалось сложнее, чем в множестве так им любимых танков.       В таком ритме прошло ещё несколько недель. Татищев за это время сильно похудел, осунулся, как после болезни, почти ни с кем не разговаривал, да и квартиру покидал крайне редко. В голове тоже произошли глобальные перемены.       Пусть Юра и не до конца отпустил ситуацию, но для себя твёрдо решил поговорить с Катюхой и, как взрослые люди, решить эту проблему вместе. Возможно, Челябинск бы даже принял его чувства и сам попробовал бы полюбить Костю в ответ… Однако здесь возникла проблема: Екатеринбург не отвечал на его звонки, не читал сообщений и вообще всячески избегал.       Об этом Татищев как-то не подумал. Теперь ему, помимо всего прочего, нужно было хотя бы найти Уралова, а в их любимой и просторной России-матушке этого сделать практически невозможно.       «Так, кто может знать, где Костик?» — подумал Юра, и первым на ум пришёл Санкт-Петербург. Возможно, раньше Челябинск бы даже не подумал добровольно идти к нему «на поклон», но сейчас других вариантов у него не было.       Татищев знал, какой Уралов упрямец — не хуже него самого, — если что-то в голову себе вбил, просто так до него не достучишься, если уж решил, что Юра его теперь ненавидит, то будет до последнего избегать. За время одиночества Челябинск осознал, что Костя очень важен для него, может не как любимый человек, но как друг точно. С такими мыслями он набрал номер Культурной столицы, молясь всем богам, чтобы он сейчас не был занят.       — Алло, здравствуйте, Александр Петрович, — поздоровался Татищев, стараясь быть предельно вежливым и не запороть всё с самого начала, как он это умел.       — Алло, Юрий Иванович? — послышался удивлённый голос Романова.       — Да, извините, что отвлекаю.       — Вы по какому-то вопросу? Не думаю, что Челябинск имеет ко мне какое-то отношение.       — Это на счёт Катю… Кхм… Константина Уралова. Не знаете, где его сейчас можно найти?       — Константина? — переспросил Александр. — Он не маленький ребёнок, а я не его нянька, Юрий Иванович.       — Ха-а… Александр Петрович, пожалуйста. Это очень важно. Вы же его друг в конце концов.       — Как и вы, — напомнил Романов и попал прямо по больному.       — Мы с ним… Мы с ним поссорились кое из-за чего, и я хочу извиниться перед ним. Но на мои звонки Кат… Константин не отвечает, а вам, может быть ответит. Ну-у… Я на это надеюсь… Если вы, конечно, согласитесь.       Александр на другом конце провода замолчал, очевидно, что-то для себя решая.       — Хорошо, я помогу вам, — в конце концов медленно проговорил Культурная Столица. — Приезжайте в Санкт-Петербург ко вторнику, я всё устрою.       — Спасибо вам огромное, Александр Петрович.       Положив трубку, Юра стал собирать вещи для поездки. Знание того, что совсем скоро они с Катюхой вновь увидятся, спокойствия совсем не добавляло. Теперь Татищев постоянно думал о том, что же он скажет Уралову, когда увидит. Как на зло в голову ничего путного не шло: какие-то глупые оправдания, сопливые признания в любви, как в дешёвых мелодрамах, на которые Костя бы точно не повёлся, и прочая чепуха. Руки предательски тряслись, выдавая волнение хозяина.       Плюнув на всё, Челябинск вышел на балкон, поджигая какой-то завалявшийся в кармане окурок. С его места открывался вид в аккурат на заводы, о которых он так мечтал в детстве, и которые уничтожали его изнутри сейчас.       Время в ожидании должно тянуться мучительно-медленно, но за своими переживаниями Юра совершенно не заметил, как наступил день Икс. Он уже прилетел в Санкт-Петербург и за пятнадцать минут до назначенного времени был уже на месте встречи. Татищев внимательно вглядывался в прохожих, стараясь высмотреть в толпе фигуру Кости или Александра Петровича, теребя в руках два дурацких билета на так любимый Ураловым «Титаник».       Люди косо поглядывали на него, вероятно, выглядел он и правда ужасно. Челябинск лишь надеялся, что Санкт-Петербург, называть которого педиком уже было как-то неправильно, и правда сделает, как обещал.       Вдруг среди прохожих Татищев заметил до боли знакомый силуэт, направляющийся к нему. Сердце сделало кульбит, а в животе вдруг появились, казалось уже давно передохшие, бабочки, Юра так не волновался даже на их с Аней первом свидании.       Костя уже хотел было пройти мимо, но резко затормозил и вздрогнул от осознания того, кто именно сейчас перед ним. Глаза забегали по лицу, вниз, потом снова к лицу, словно желая удостовериться.       Челябинск тоже осмотрел друга с головы до ног, и первое, что сразу бросилось в глаза — волосы. Двухцветные волосы, всегда идеально распределённые на две половины… Сейчас они были просто тёмно-русыми. Под глазами залегли тёмные круги, похлеще, чем у Татищева или Енисейского, сам он был потрёпанный и явно уставший.       — К-Катюха… Ты?       Екатеринбург словно отмер и хотел было рвануть прочь, но Юра крепко вцепился в рукав его свитера, не того зелёного, который, чего греха таить, Татищеву очень нравился, а какого-то коричневого, ближе к болотному.       — Нет, постой, не уходи, Костя… Да стой же ты! — Юра начал выходить из себя. Он хотел остановить друга, но силы были слишком неравны, и он просто тащился следом вися на руке Уралова.       — Зачем? Я же противен тебе, не стоит притворяться, что это не так… — каким-то глухим голосом возразил Екатеринбург, выдёргивая свою руку из хватки бледных пальцев, быстрыми шагами направляясь прочь.       — Подожди, Кость… Ха-а… Я такой дурак, слышишь? Столько гадостей тебе наговорил… Я знаю, что гандон и не заслуживаю твоего прощения, но, пожалуйста, дай мне шанс. Давай поговорим…       — Нам не о чем говорить, — отрезал Уралов, ускоряя шаг.       — Как это не о чем?! — Татищев снова нагнал мужчину, хватая за руку. Он почти был готов разрыдаться прямо здесь на улице, но гордость не позволяла. — Пожалуйста, Костян. Ты правда очень важен мне. Я не понимаю, что сейчас происходит, но без тебя хуёвее некуда. Пожалуйста.       Юра не знал, чего он просит, не знал, что за бред несёт. Совсем не так он представлял их встречу. Екатеринбург замер, всё ещё не глядя на вцепившегося в его руку Челябинска. Люди проходили мимо, не замечая, что на их глазах сейчас решается драма двухсотлетней давности.       — Кать, давай вернёмся? Сядем за стол и обсудим всё за чашкой чая, — тихо и почти отчаянно попросил Юра, совсем не ожидая, что выйдет настолько жалко.       Костя молчал, тупо смотря куда-то вперёд, чувствуя тяжесть Юрки на своей руке, слыша гулкое биение своего сердца.       — Хорошо, — сипло, почти неслышно выдавил из себя Екатеринбург. — Давай вернёмся.