Хозяин Черепахи

      Цзинь Лин вернулся к озеру несколько дней спустя, стиснув челюсти от первого весеннего ветерка. Лес радостно приветствовал его, как и свежие листья, и щебетание птиц. Мыши перебегали ему дорогу, и воздух казался лёгким и радостным. Это место снова ожило под лёгкими шагами нищего. Оно было живым под палящим солнцем яркого смеха и золотой энергией, сиявшей от каждого шага.       Лес был живым, но его хозяина здесь не было. Нищий не поприветствовал его у деревьев и не поздоровался с ним, когда он раздражённо ступал по тёплой земле. Нищий не поздоровался с ним, когда Цзинь Лин в одиночестве и ярости брёл по живому лесу. Он не обиделся на это и не почувствовал укола свежей обиды. Он не почувствовал.       У озера Цзинь Лин и нашёл его. Затяжной ветерок подхватил золотые одежды и истончил их от холода. Нищий стоял на чистом песке, а с ним вставала заря. Цзинь Лин шагнул вперёд, ветер вокруг него разозлился. Ему тоже было больно из-за страха в глазах дяди и пальцев, вцепившихся в его одежду. Прошла ночь, но Цзинь Лин все ещё не знал, почему этот лес был запретным. Прошла ночь, а Цзинь Лин всё ещё терпел неудачу.       — А, молодой господин. Я ненадолго покидаю этот лес. У меня есть дела, о которых нужно беспокоиться. Позаботься о своей семье, м? — слова прозвучали прежде, чем Цзинь Лин успел заговорить, и лёгким переливчатым эхом разнеслись над спокойной водой. Голос нищего всегда звучал так жизнерадостно, как будто смех вырывался из щелей его зубов, а озорство струилось из его пальцев. Цзинь Лину хотелось улыбаться так же, и иметь ту же уверенность. Он хотел подольше идти рядом с этим человеком, хотел научиться быть сильным и неудержимым.       Ему хотелось, чтобы нищий тоже гордился им.       Но эти слова заставили его выпрямить спину, а по лицу пробежала хмурая гримаса. Он пришёл за ответами, а вместо этого остался позади. Снова что-то гневное в нём зашептало, и это сделало его слова резкими и требовательными.       — Ты собираешься разобраться с темной энергией?       Что бы его дядя не думал, Цзинь Лин не был глупым. Он видел знаки, ходил по запятнанным дорожкам и потом по омытым, очищенным. Он знал, что нищий очищает этот лес — по одному тёмному камню и тропе за раз. Он знал, что тёмная энергия простирается от сияющих озёр Пристани Лотоса до гор Гусу, слабое пятно на чести обоих кланов. Это было тем, что могло принести Цзинь Лину честь.       — Сколько времени уйдёт на это? — потребовал он быстрыми словами и более вспыльчивым тоном. Его сердце учащённо билось в груди, как бабочка, пойманная в костяную клетку. Сердце воина не забилось бы от страха. Сердце его дяди не дрогнуло бы, даже несмотря на то, что это могло разлучить его с семьёй. Пальцы его дяди метали молнии, а шаги были быстрыми. Человек, о котором рассказывала ему мама, тоже не колеблясь, протянул бы сильную руку вперёд и пошёл бы рядом с меняющимся миром. Цзинь Лин хотел этого, хотел обладать волей создавать мир. Он хотел, чтобы гордость Юньмэна шла по его стопам, а честь двух кланов следовала за ним. Здесь он мог бы это заслужить.       Нищий только улыбнулся, сверкнув зубами на солнце.       — Самое большее — несколько недель. Не волнуйся, маленькая принцесса, я скоро вернусь.       «Несколько недель», — сказал мужчина, и золотой песок зашевелился у них под ногами.       «Несколько недель», — сказал мужчина, чтобы исцелить лес золотой энергией.       Цзинь Лина не наказали бы, даже если бы это было всего несколько недель.       — Я иду с тобой, — сказал он. Слова вырвались прежде, чем он смог их остановить. Они отдавались эхом ярче, чем улыбка, над спокойной водой. Они ощущались сильнее, чем все, что когда-либо говорил Цзинь Лин. — Я собираюсь помочь.       Нищий смотрел на него долгим, обдуваемым всеми ветрами взглядом. В острых глазах мелькнул огонёк, и он просвечивал сквозь изодранные одежды и хитрые ухмылки. Впервые за долгие месяцы мужчина выглядел серьёзным.       — Ты бы пошёл за мной, если бы я попытался тебя остановить, да? Ты глупец, малыш. Иди домой к ши… твоей матери. Она не заслуживает пропавшего ребёнка.       Слова были тихими, быстрыми и умными. В них был смысл, они вонзили меч в колючее сердце Цзинь Лина. За всю свою жизнь он никогда не разочаровывал свою мать. Но он должен был заставить свою семью гордиться им.       — Я иду, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Я должен заставить их гордиться.       На это мужчина не сказал ничего.

***

      На сборы в дорогу у него ушло два дня. Ещё меньше времени понадобилось, чтобы зайти в глубь леса и позвать нищего.       И так началось путешествие долгих дней, сопровождаемое смехом человека, которого весь мир считал мёртвым, и пристальным взглядом мальчика, у которого было слишком много гордости. Это было началом связи на всю жизнь. Это была основа дружбы, которая продлится столетия, и зародилась она в глубине живого леса.

***

      В доках Пристани Лотоса эхом отдавались шаги двух выживших, и каждое движение было глухим. Доки дрожали под шагами, полированное дерево сотрясалось от звука волнения и грома.       Там, где должен был быть ребёнок, была пустота, а в гулкой пустоте был только страх. Молния трещала после каждого шага Цзян Чэна, яркая и жестокая, как меч в животе. Он шёл, как человек, преследуемый призраком брата и вопросами племянника. Он шёл как человек, который чувствовал тяжесть жизней на своих плечах.       Цзян Яньли шла как измотанная женщина. Шаги её не трещали, а плакали, и пальцы не были мозолистыми, а тряслись. Она была матерью, сестрой, выжившей — она познала войну и её боль. Она знала цену потери, и у неё хватило сил устоять перед ней. Но Цзинь Лин пропал четыре дня назад, исчез с доков Пристани Лотосов, словно туман над солнцем.       Двое выживших шли по докам и боялись. Последнее, о чём спрашивал ребёнок, было о лесе и озере, которое скрывалось в темных листьях. В озере ещё оставались течения, глубокие и смертоносные.       — Нам нужно переплыть озеро, — наконец сказал Цзян Чэн негромко, но болезненно. Этот человек был гордым лидером ордена, пережившим долгую войну и ещё большее горе. Он звучал мрачно. Это был голос человека, который знал, что они найдут и какие ужасы таятся в тихой воде. Это был голос брата, копающего могилу, и Цзян Яньли хорошо его знала. В конце концов, когда-то выживших было трое.       Они не нашли тела в тихих водах. Здесь не было ни старых костей, ни свежих, которые можно было бы погрузить на дно озера.       Не нашли они и черепаху, что было ещё таинственнее.

***

      На столе важного человека лежало письмо, лёгкое, как прикосновение пера на ветру. На полированной древесине оно выглядел нежным, белым и чистым. Блуждающая душа могла бы подумать, что в письме написаны светлые мысли или важные новости, озарённые светом утреннего солнца.       То, что шептали над письменным столом второго сына, воспевали бы слухи. Какие светлые новости танцевали под нежными пальцами Цзинь Гуанъяо, воина на войне, но советника в мире? Какая любовница была у этого мужчины, какие планы он строил на статусе выше, чем у сына шлюхи? Эти вопросы закружились бы вихрем, и ответы были бы неправильными, поскольку большинство мнений, ходивших вокруг Цзинь Гуанъяо, были ошибочными.       В этом письме были не слухи, а уверенность, и не радостные, а дурные вести. Это были новости такого рода, которые часто попадали на стол Цзинь Гуанъяо, деликатная информация доходила до главы шпионской сети двух Орденов. Это были новости, которые он хотел разорвать в клочья и использовать в своих интересах.       Он поднял письмо ловкими пальцами и твёрдыми ладонями, почувствовав гладкое прикосновение дорогой бумаги к своим рукам. Лидер орена Цзян не жалел средств ни на бумагу, ни на вино. Так и должно было быть. Этот человек был лидером великого клана, ярким и могущественным, как солнце, которое выжигало белый камень Башни Кои.       Но это было письмо не от командира, а от дяди. Каждый мазок кисти говорил о ярости и беспокойстве, и каждое слово рисовало картину безнадёжной ярости. Цзинь Гуанъяо хорошо понимал это чувство, потому что оно тоже дрожало под его кожей, хотя острее и гораздо расчётливее.       Он никогда не был склонен к сентиментальности. Его мир был соткан из холодной практичности и медленного угасания старой любви. Он дорожил несколькими дружескими отношениями и построил несколько драгоценных памятников. Цзинь Гуанъяо не был сентиментальным, но это письмо все равно вызывало беспокойство.       Цзинь Лин пропал. Наследник его ордена, воспитанный в избалованной роскоши и обученный воином, пропал. Возможно, неудачная охота в лесу или месть недовольных? Это не имело значения. Цзинь Гуанъяо обращался к вежливым улыбкам и скрытым друзьям, чтобы решить проблему с каждой частицей расчётливой ярости в его коже. Он был зверем, разгуливающим среди людей, но в его костях было вырезано место для Цзинь Лин.       Он встал из-за заработанного им позолоченного стола и прошёл по комнатам из золота и белого камня. Башня Кои встречала каждый его шаг гулкой грацией, фресками и длинными залами, светящимися победой и радостью. Прошли годы с тех пор, как война разорвала мир на куски, и на этом месте не было никаких шрамов.       Лидеру ордена уже доложили об этом, и Цзинь Гуанъяо представил, в какой ярости был его брат. Но его брат был мягким, добрым человеком с душой воина. Цзинь Цзысюань разослал бы поисковые отряды и позвал бы на помощь. У Цзинь Гуанъяо было сердце зверя и навыки шпиона, и он улыбался в тени и призывал преступный мир найти ему ребёнка. Вэй Усянь не хотел бы, чтобы мальчик исчез, а Цзинь Гуанъяо уважал желание единственного человека, который действительно понимал его.       Он улыбнулся изящной улыбкой политика. Он шёл осторожными шагами и приветствовал всех, кто его видел, лёгким кивком головы. Маска, нарисованная поверх его одежды и глаз, была очень толстой.

***

      Всё началось, как всегда, на берегу озера. Нежная вода плескалась у его лодыжек, задерживаясь на коже ступней и прилипая, как мелкий песок. Здесь было тепло от весны и солнечного света, купающегося в предвечернем свете. Было холодно от затянувшихся следов темной энергии, которая клубилась в иле и трясине далеко внизу. Это было озеро, не похожее ни на одно другое, отягощённое старыми воспоминаниями и более старыми духами. Это было прекрасное место, мирное и тихое, как одинокий восход солнца.       Вэй Усянь помнил это место. Он стоял на песчаном берегу и улыбался, наблюдая, как призраки воспоминаний плещутся в воде. Они были очень юными призраками, низко летящими на сильных мечах. Они были призраками, не видевшими войны, и Вэй Усянь знал, что они были счастливы. А ещё он знал, что они были глупцами, слишком гордыми и гениальными, и это не послужит для их блага. Десять лет назад он бы скучал по ним. Теперь он только смеялся, легко и неудержимо.       Он был свободен.       На его коже кипело затаившее дыхание счастье, вызванное долгими неделями скитаний по лесу с А-Лином рядом с ним. Его ядро вздымалось в груди, золотая энергия бога делала его сильным. Его душа сделала его непреклонным, и именно этот дух привёл его сегодня на берег озера.       Высоко в небе сияло весеннее солнце. А-Лин нетерпеливо дышал рядом с ним, золотые одежды сверкали на свету. Сюань У безмолвно нёс вахту у него на плече, его лапки вонзались в лохмотья его одежды, как крошечные кинжалы. Мир затаил дыхание, и Вэй Усянь был готов.       — Зачем мы здесь? — вопрос был резким и раздражённым, эхом разнёсшись в мягком воздухе и по тихим водам. Это был голос ребёнка. А-Лин вырос под зимним солнцем и весенним светом, но мальчик все ещё не понимал. Это было прекрасно. У него будет время научиться позже, когда мир жестоко надавит на хмурое лицо А-Лина и сделает его горьким. Будет время отрастить скорлупу, сияющую, как та, что сидела на плече Вэй Усяня. Он обнаружил, что время есть всегда. И был рад этому.       Сейчас в голосе А-Лина эхом отразилась нетерпеливость ребёнка, и это было намного легче для него. Это было намного спокойнее, чем раньше, выкованное неделями приключений и месяцами дружбы.       Вэй Усянь рассмеялся в ответ, шлёпая ногами по кромке воды. Война на этом озере давно закончилась. Война коснулась этого озера лишь однажды, под ясным небом Гусу.       — Конечно, мы здесь чтобы сражаться! И, может быть, выпить «Улыбки Императора», когда закончим.       Солнце освещало его лицо, яркое, как долгий рассвет после битвы. Он позволил солнцу согреть себя, стоя на мелководье. Зверь, обитавший в его глубинах, зашевелился, движения его пальцев было достаточно, чтобы призвать его. Это было злобное создание, созданное из утонувших тел тысяч жизней. Это было знакомо.       Сюань У переместился через его плечо, и он мог почувствовать каждое подёргивание и щёлканье крошечных челюстей. Усянь был так же готов, как и Сюань У, с жаждой крови, покрывающей его кожу, и войной, все ещё сохраняющейся под разорванными одеждами. Сюань У всегда понимал его, и сейчас это было более верно, чем когда-либо.       — Что, ты пытаешься уничтожить озеро? — тон был требовательным, быстрым и мелочным. Но глаза А-Лина были остры, когда они осматривали воду, а мозолистые руки крепко сжимали рукоять меча.       Вэй Усянь почувствовал, как по его коже прокатилась волна гордости. Волна пришла из глубины мёртвого леса и легко касалась каждого нежного листка весны и лета. Это была гордость дяди.       Бездонный Омут ответил за него, пустив по воде смертоносные нити. В центре неподвижного озера образовался водоворот. Он был наполнен неистовством бесчисленных мертвецов, укрепившемся за годы обиды и утопающей ярости.       Вэй Усянь только улыбнулся. Он хотел убить это существо в течение двух десятилетий, и теперь у него наконец появился шанс. Он прыгнул в воду так, словно она хотела поймать его сердце, нырнув глубоко в пасть бездны. Было приятно. Черные нити приветствовали его, как голодный зверь, кружась среди течений и дохлой рыбы, чтобы схватить его за запястья. Он засмеялся.       Омут счёл его лёгкой добычей, человеком, забредшего в его голодную пасть. Он так долго голодал, сидя в горах и охраняемый кланом Лань. В его глубины не пускали заблудших путников и по его водам не бродила пища. Омут остался один со своим ненасытным голодом, и он жаждал, чтобы кости погрузились в грязь и землю.       В каком-то смысле Вэй Усянь понимал его. Так чувствовал себя Сюань У, пойманный в ловушку в одинокой пещере и обезумевший от тёмной энергии. Так чувствовал себя он сам в каждом сне, проведённом рядом с существом, сотворённым из крови бога. Но понимание не пощадило бы Омут.       Он улыбнулся, и вода вокруг него колыхала. Он засмеялся, и вода задрожала. Он свистнул, и рядом с ним вновь поплыл Сюань У. На его плече сидел бог, и ему не было дела до тёмной энергии. Потребовалось три удара сердца, чтобы Сюань У начал расти. Сначала он был размером с его ладонь, и вокруг его панциря вились черные нити. Потом он был размером с его тело, и дрожащие воды озера вздрагивали при каждом движении. А когда Сюань У вырос до размера озера, его челюсти раскрылись в рёве, от которого содрогнулись небеса.       Черные нити силы оборвались перед этим рёвом, словно паутина, разрезанная дрожащими голосами тысячи криков. Они цеплялись за край широкого панциря, поднимавшегося из воды. Они были слабы перед силой Сюань У.       Вэй Усянь рассмеялся, а Омут закричал. Он снова засмеялся, поплыв, чтобы ухватиться за край широкого панциря. Панцирь нёс его все выше и выше, стремительный рост бога заставлял воду расступаться и разбиваться вдребезги. В этот летний день Сюань У был сильным и здоровым, и его размеры были равны горе, как вторая натура. Вэй Усянь смеялся до тех пор, пока его грудь не почувствовала лёгкость, и солнце не приветствовало его кожу, а поцелуй воздуха на его лице не высушил воду. Он смеялся, в то время как Омут внизу закручивался знакомым водоворотом, черные нити визжали от страха. Он смеялся над неистовыми криками А-Лина на берегу и над перешёптыванием жителей соседней деревни.       Сюань У открыл щелкающую пасть, чтобы проглотить Омут, и Вэй Усянь рассмеялся. Он чувствовал себя свободным.       Когда неподвижная вода разлилась по озеру и тёмная энергия испарилась, как пар, панцирь под его ногами съёжился и поблек. К тому времени, когда Сюань У достиг берега, он был размером с собаку, и Вэй Усян спрыгнул на песок и зыбучую почву. Сюань У вышел из воды вслед за ним, уменьшаясь с каждым шагом, пока не уместился на одной ладони. Голубые глаза мерцали, словно звезды, в свете солнца. Они были знакомы, как его собственная улыбка, после десятилетий снов. Вэй Усянь только рассмеялся, когда песок зашевелился у него под ногами. Это был хороший день для того, чтобы быть живым.       На берегу перед ним А-Лин выглядел бледным от шока, его широко раскрытые глаза были устремлены на черепаху, которая ползла вверх по одежде Вэй Усяня. Рука мальчика, в которой он твёрдо держал прекрасный меч, дрожала. — Это Черепаха-Губительница, — словно откровение, произнёс резкий голос.       Вэй Усянь посмотрел на дрожащие пальцы и увидел, как побелели костяшки пальцев. Теперь мальчик понял. Хорошо ли это?       — Это Черепаха-Губительница, это… Кто ты?       Вэй Усянь открыл рот, чтобы ответить, и слова застряли у него в горле, как крепкий алкоголь. Слова были правдивыми, созданными из заработанного долгими месяцами доверия и листьев исцелённого леса. Эти слова были его именем.       Но белые одежды на горизонте унесли слова прочь, как пыль на ветру. Вместо этого они превратились в болезненные улыбки и нервный смех, на грани злобного предупреждения, которого он не хотел слышать. Вэй Усянь пошевелился на песке, но не отступил.       Лань Чжань уже видел его. Не было никакого смысла убегать от золотых глаз, когда мужчина все равно бы последовал за ним. Лань Чжань всегда был неудержим. И Вэй Усянь знал, что это произойдёт. Сюань У вырос большим и безошибочно узнаваемым, как он и предполагал. Его можно было увидеть издалека, из-за тумана над озером и из светлых залов Облачных Глубин. Сверкающий панцирь была призывом, и он громким эхом отдавался в лучах весеннего солнца. Это был жест доброй воли и заявления, завёрнутые в один хрустящий кусочек.       Я здесь, сказал он дерзким смехом мертвеца.       Я жив, говорил он голосом старых воспоминаний.       Я сильный, усмехнулся он и почувствовал, как на его губах танцует ухмылка. Вэй Усянь всегда улыбался Лань Чжаню.       Наступила напряженная пауза, когда мужчина шагнул к нему. Белые одежды развевались в свете яркого солнца. Но Вэй Усянь мог видеть только золотые глаза и любоваться несравненным выражением лица Лань Чжаня. Мужчина оставался таким же красивым даже спустя десятилетие. Время не смыло этого.       — Ты что, дар речи потерял, Лань Чжань? Это такой способ поприветствовать старого друга?       Слова вырвались из него, лёгкие и насмешливые, как свежий весенний ветерок. Были ли они друзьями? Вэй Усянь не знал. Он хотел быть другом в течение долгих лет мира и коротких месяцев войны. Вэй Усянь смеялся, поддразнивал и хотел, чтобы Лань Чжань заметил его. У него никогда не получалось.       — Ты умер, — сказал Лань Чжань, и слова были такими тихими.       Слова были достаточно острыми, чтобы заставить Вэй Усяня рассмеяться, достаточно острыми, чтобы он вспомнил войну. Десятилетия в чреве бога не хватило, чтобы избавиться от этого. Ничего не было бы достаточно.       — Ах, смерть — такое серьёзное слово! На самом деле я не умирал и не жил по-настоящему.       Это была ложь, и они оба это знали. Ни один из них не упомянул об этом, так как они стояли на берегу мирного весеннего озера.       — Я рад, что ты вернулся, — наконец сказал Лань Чжань, изучая его золотыми глазами и задерживаясь на энергии, исходящей от его кожи.       Вэй Усянь подумал, что мужчина выглядел царственно в белых одеждах и прекрасном серебре. Подумал, что Лань Чжань выглядел скучным, отягощённым принципами Гусу. Позор. Вэй Усяню нравилось действовать этому человеку на нервы, доводя его идеальное лицо до отчаяния. Только он один смог вызвать неодобрение Лань Чжаня. Он скучал по этому.       — Лань Чжань, разве ты не помнишь это место? Как я мог не вернуться, чтобы справиться с Омутом? Кто ещё мог это сделать? — он ухмыльнулся, когда говорил, ярко и дерзко на весеннем солнце. Чешуя Сюань У сверкнула на его плече, и вода перед ним замерла. Вэй Усянь так долго ждал, чтобы вернуться в Гусу.       — Я помню, — сказал Лань Чжань. И больше ничего. Когда ветер касался его кожи, словно безмолвный поцелуй, этот взгляд казался более осуждающим, чем любой другой. Вэй Усянь улыбнулся, и это было похоже на правду.       Они шли вместе, двое взрослых мужчин и колкий мальчишка. Вэй Усянь смеялся в ярком солнечном свете над яростными вопросами А-Лина и молчанием Лань Чжаня. С каждым шагом он чувствовал себя легче, и с каждым вздохом он чувствовал себя счастливым.       Долгие недели, проведённые рядом с Цзинь Лином, показали ему, чего ему не хватало за годы, проведённые рядом с голодным зверем. Они показали ему, как снова смеяться, и этот звук громким и реальным эхом отдавался в тишине разговора. Цзинь Лин так много показал Вэй Усяню, даже несмотря на то, что мальчик сам стал сильным. Что бы показал ему Лань Чжань в этом новом и сверкающем мире?       Они шли вместе, и Облачные Глубины приветствовали его, как старого друга. Вэй Усянь и раньше проливал вино на эти прекрасные стены — осталось ли пятно? Остались бы правила прежними или изменились бы с годами? Лань Чжань не изменился даже в мирные дни. Возможно, правила были бы прежними.       Вэй Усянь шагнул вперёд через красивые ворота, в шелесте изорванных одежд и белого шелка. Крошечные лапки впились в его кожу, но он не отводил взгляда от Лань Чжаня. Сюань У двинулся по его одежде, но Вэй Усяня это не взволновало. Он знал камень под ногами, как и вкус высокогорного воздуха. Он знал это место, и на вкус оно напоминало призраков над водой.       — Ну, Лань Чжань, твоё желание исполнилось.       Ответом ему был вопросительный взгляд, полный таинственности и теплоты. Вэй Усянь только улыбнулся шире, слишком резко и слишком счастливо.       — Наконец-то я вернулся с тобой в Гусу. Позаботься обо мне, хорошо, Лань Чжань?