Кровь и вино

Но разум верно, утонул в дурной крови Вы ненавидите меня так страстно, В пол шаге стоя от любви. Канцлер Ги — R-r *** Надень это платье — белый цвет тебе идёт, Я знаю, ты знаешь, на что всё это тянет Теперь быть твоим лучшим другом достаточно смешно, Но, возможно, мой долг сегодня — предложить вино. Электрофорез — После фильма

Шум голосов, доносящихся из гостиной, огорчает Лу, стоящую в закрытом кухонном блоке Йонаса и держащую в руках несколько грязных тарелок. Она слышит, как друзья, маскируя плохо скрытые сомнения и неодобрение выбора псионички под праздный тон веселого разговора, вплетают их в беседу. Пару месяцев назад ее это почти задевало, где-то даже злило. Но теперь легче. Они имеют право, в конце концов, сама же не в восторге была. Поставив посуду в раковину и прикрыв глаза, Рид понимает, что не различает среди знакомых голосов тот единственный, который способен обличить всю правду, а не пустые слухи. Девушка невольно оборачивается в сторону двери, чтобы опровергнуть свое открытие. Она не хочет верить, что Бэр действительно упускает такую возможность. Но он молчит. С неимоверной жестокостью для Лу и праведной принципиальностью для себя. А Лу будто бы необходимо верить, что Йонас ужасный человек. Что он не достоин… Не достоин чего? Ее любви? Мол, дружить с ублюдком гораздо проще, чем спать? Черт, да ведь мир стоит на истине, что мудаков жизненно необходимо трахать. И вновь не складывается, все рушится сызнова, и прямо на глазах от сгорающих из-за стыда за свою никчемность попыток остается лишь надежда. Надежда на то, что все решиться как-нибудь само. Псионичка опирается руками о влажную кухонную тумбу, словно это может помочь найти ей опору в мыслях. Но это лишь усугубляет нервное копание в хрупких доводах, почему она не должна быть с Бэром. А вдруг у него вообще кто-нибудь есть? И будто в опровержение этого ломающуюся выдержку Лу добивает смех Малой. Она смеется звонко и нахально, словом, так, как звучит ирония самого предназначения. Рид предпринимает слабую попытку вернуться в зал к остальным, но потом осознание того, что ей придется снова касаться коленкой коленки хилера, потому что стол узкий, улыбаться, когда Ирма скажет что-то про его волосы и, наконец, вынуждать собственную гордость наступать на забитые до отчуждения чувства, полностью обезоруживает намерение выйти с кухни. Девушка машинально включает воду, берет в руку белую тарелку, совершенно подавив любой образ мысли, который может начинаться на И. Намыливая гладкое стекло, Лу всматривается в кривое отражение. Блик выходит слишком ярким, она не может увидеть своего лица. Оно и к лучшему, ибо если бы свет все же позволил бы ей различить черты собственного образа, то перед ней предстала бы тьма несусветно влюбленного человека. Вновь путаясь в неразборчивом шепоте желаний, псионичка замирает с напененной тарелкой в руках. Как во сне она, следуя старой доштормовой примете, заносит руку над головой и со всей силой, которую возбудил трепет сомнений, кидает тарелку на пол. — На счастье, — слова тонут в звоне осколков, которые на мгновение смогли затмить любые колебания. И вместе с этими самыми колебаниями замолкает и шум в зале. Рид даже не успевает наклониться к осколкам, когда раздаются размеренные шаги. Йонас. Он молча заходит, закрывает за собой дверь и, сложив руки за спиной, опирается на дверную коробку. Лу даже поворачиваться не нужно, чтобы все понять. Он. Сердце захлебывается в бестолковой истерике, о которой потом будет стократно сожалеть, но сейчас, Бэр стоит за ее спиной, и девушка не в силах найти всех тех грехов, которые она записала над его нимбом. — Ну и что такое? Мы даже не женаты, а ты уже за мою посуду принялась. Псионичка опускается на колени, хмуро кинув: — Случайно. — Пиздишь, — он не делает и шага, чтобы помочь. Лу раздраженно поворачивается к нему, смотря снизу вверх. Ей хватает секунды, чтобы пожалеть, ибо на молодом лице Йонаса, дышащем остатками юности, расцвела обворожительная насмешка достойная герцога. Он улыбается лишь уголками, и Лу, потерявшись, отворачивается обратно к осколкам, знаменующим остатки ее доверия к самой себе. В мимолетном раздражении Рид хватает самый большой из них и, совершенно ожидаемо для Бэра, режется. Она глухо вдыхает через зубы и, дернув рукой, отпускает стеклышко. Он ждал, пока Лу не будет нуждаться в нем, и только теперь тихо приблизился к подруге. Однако боль от пореза — наименьшее горе, которое она теперь способна испытать. — Давай, — он присаживается на корточки, держа спину ровно. Задевая Лу своей аккуратностью, которая ходит под руку с лаской, хилер заключает ее ладонь в свою. Рид отводит взгляд, когда требовательный взор Йонаса обращается к ней. Он хмыкает с эмоцией, которая осталась для Лу неразгаданной. Кровь растекается ярко-красными звездочками по светлой коже девушки. Сочась из неглубокой ранки, достаточно быстро стекает сверкающими в приглушенном свете ручейками к запястью. А Лу даже боли не ощущает, лишь прохладное касание хилера, его пальцы, которые чересчур крепко сжимают ее руку. Несмотря на то, что она даже и не пыталась вырвать ее, Бэр тянет Рид на себя, чтобы та оказалась ближе: — Да подвинься ты, тянуться неудобно. Девушка слушается, наконец, поборов страх, и снова смотрит на Йонаса. Он внимательно всматривается в порез, наклонив голову. Лу не видит его глаз из-за челки, которая опустилась, и это маленькое лишение возбуждает в ней нервирующее желание вновь увидеть его взгляд. И в тот самый момент, когда Рид набралась сил протянуть свободную руку, чтобы убрать светлые пряди Бэра, он прижимает ее ладонь к губам, выбивая последнюю опору, которая поддерживала сознание Рид. Девушка непроизвольно предпринимает неловкую попытку отстраниться, но из-за того, что хилер держит запястье достаточно крепко, просто хлопается на пол с колен прямо на задницу. Бэр непреклонен. — Что ты…- Лу задыхается возмущением, за которым в действительности прячется испуг влюбленности, когда на пораненной коже остается мимолетное касание языка. И именно из-за него в следующее мгновение она произносит откровенную глупость, — Мог просто вылечить. — Ебанутость твою? Ага. Лу смотрит на его макушку невидящим взглядом, хилер — на ее порез. — Вставай, — перехватывает ее за локоть и поднимает на ноги, не позволяя вставить и слова. Подводит к раковине и смывает остатки крови. — А сразу нельзя было? — она недовольно пихает его плечом. — Нельзя было, — сухо повторив слова, он поджимает губы и, выключив воду, оборачивает руку девушки в кухонное полотенце. Такая бесстрастность друга, последовательность простых действий полностью соответствуют его честности, которая ведет его вперед под знаменем принципиальности, однако Лу чувствует, как внутри нее все закипает, до исступления задевая гордость и убеждения. — И вот нахуя это? — она неопределенно взмахивает обмотанной рукой, обращая в слова последние капли сомнений. — Лу, ты головой еще стукнулась что ли? — он устало сжимает пальцами переносицу, — Чтобы кровь… — Я не об этом, и ты знаешь! — псионичка подходит ближе. Она слишком долго пряталась, чтобы теперь укрываться вновь. Рид настолько ослепла от собственной любви, что не видит ее вовсе; делать вид, будто бы ничего не было стало обыденностью. — Тогда скажи о чем? — Бэр открывает верхний шкафчик, достает бокалы, его жесты сотканы из спокойствия. Издевается. — О нас. Он, подкупая иронию, которая застыла на его губах, поднимает брови. Вынимает откупоренную бутылку вина из холодильника. — Лу, я уже говорил, — хилер, опираясь спиной о тумбу, наливает сперва подруге, потом себе, в то время, как Рид потерянно стоит напротив него, — Ты нужна мне. Не как друг. Но я переживу. Йонас делает глоток, отворачиваясь к окну, а девушка чувствует как тоска, грязно перемешенная со страстью, стекает по стенкам сердца. — Видишь, ничего не изменилось. Все, как я и сказал тогда. Лу закрывает лицо руками, наклоняя голову к Бэру, словно это может ей чем-то помочь, пока истина, означающая, что единственная необходимость в ее жизни стоит прямо сейчас в трети метра от нее. Она готова заплакать, когда чувствует на затылке руку Йонаса. Он притягивает ее к себе, и девушка утыкается макушкой в теплую грудь хилера. Не позволив себе отстраниться от человека, которого ее сознание рисовало в пелене снов всю гребаную неделю, Лу тянется за своим бокалом, делает глоток и чувствует, как вино с трудом сглатывается, что знаменует будущую истерику. Однако даже это не помешало понять, что с напитком что-то не так. — Что с ним? — она поднимает голову вверх, чтобы увидеть возлюбленный облик. — Разбавил водой, — безразлично пожимает плечами, все еще даруя свой взгляд открытому окну. — Зачем? — Спился бы. Смотрит прямо на нее. Глаза в глаза. Они блестят, и Лу не знает, почему. Их молчание тонет в уличном шуме машин и ветра. На кухне запахло дождливой осенью, хотя на дворе теплый май. Она сама не знает, как так вышло, что губы Йонаса с терпкой надеждой прижались к ее. Вино, кровь и вода, слезы, сожаления и любовь смешались в одном томном касании губ, которое повисло в смутных призраках отчаяния. Лу не хочет больше слез, спрятанных в тишине, не хочет желать, потом отвергая. Ей просто нужно остаться. Не важно — здесь, или в другом месте. С ним. Рядом, пока один из них неизбежно не откажется от призрачного счастья. Рид отстраняется и поджимает губы, перед этим нервно проведя языком по нижней губе. Опускает глаза. Бэр, словно обжегшись, отворачивается от нее, едко усмехнувшись. Испуг теплиться в горле Лу. — Нет, нет. Йонас… — она судорожно заключает его лицо в ладони, одна из которых освободившись от не тугой завязки полотенца, пачкает щеку в крови, просто, чтобы увидеть выражение его глаз, боясь заметить в них разочарование, — Ты тоже нужен мне. Не как друг. Она давится то ли слезами, которые стоят в горле, то ли словами, которые, наконец, обрели свободу и теперь рвутся выразить все то, что оставалось в небытие. — Сука, какая я дура. Вина отняла последние крупицы сознания, и Лу теряется в чувствах. Она не знает, что ей делать, и как проявить свою любовь. — Дурная, — шепчет. Он целует ее умело, так, как она все это время того хотела, так, как хотел этого он. Сжимает ее талию, оторвав руки от кухонной тумбы. Йонас чувствует острую необходимость закурить, но продолжает целовать любимые губы. Влажное касание языка, лишает Лу последнего воздуха в легких, и она прерывает поцелуй, который заставил ее уверовать не хуже любых знамений. Рид смотрит на потеплевшие глаза хилера и стирает с его щеки кровь. — Зачем тарелку то разбила? Я не поверю, что случайно, — он все еще не размыкает объятий. — На счастье.