Дыхание

Гоголь тихо стонет в подушку. — Фе-е-едя! — протяжно вздыхает, чуть выгибается навстречу ласковым рукам, сам сжимая простыню. — Если бы я знал что ты такой отзывчивый… — проводит ладонями, чуть надавливая на спину, вынуждая слепо принимать жадные ласки, — то запер бы тебя и не выпустил из постели. Еще тогда… Ах, слишком поздно мы встретились, — Достоевский отсаживается чуть дальше, продолжая нетерпеливо оглаживать жаждущее тело под ним. — Если бы мы встретились раньше, — вздрагивает и в голосе слышится надлом, — то ты бы даже не стал со мной разговаривать… Хах… — чуть напрягает ягодицы и мышцы бедер, приподнимая Достоевского. Такого легкого… Коля определенно был крупнее Федора. Не на много, но это было видно. Если смотреть на Федю, на его фигуру, на то, какой он хрупкий, можно подумать, что перед тобой фарфоровая кукла — кожа белая. Тонкая настолько, что видно каждую венку. Гоголь мог бы сказать что для кого-то это выглядело отталкивающе. Пугающие глаза, будто светящиеся изнутри кровавыми переливами. Тонкие пальцы, будто не было и тончайшей жировой прослойки, лишь кости, обтянутые кожей. Волосы цвета вороньего крыла. Губы… Ох, эти губы. Столько стихов Коля написал в честь его губ (чего стесняться, не только губ). Его губы… Столь тонкие, почти прозрачные. Режущие правду-матку без ножа. Но столь страстные, только для одного Коли. Мог бы сказать что для кого-то это действительно было отталкивающе… Но точно не для него. Достоевский всегда смотрел в самую суть вещей. В суть людей. В его, Гоголя, суть. Кого-то это пугало. Кого-то, но не Гоголя. Он восхищался. Наслаждался. Смаковал. Руки Достоевского всегда двигались нежно, растягивая удовольствие, мучая ожиданием. Гоголь вновь тихо выдыхает, глуша стон в подушке. — Mon amour… Ты можешь не сдерживаться, — Достоевский чуть отстраняется, наклоняясь к уху Коли, выцеловывая лишь самому ему ясные символы на мягкой коже, — ты можешь кричать во все горло, можешь расслабиться и принимать удовольствие. Ты можешь, — шепчет нежно. Со свойственными лишь ему деспотичными интонациями. — Федя-я… — Гоголь ластится к рукам Федора, словно дворовый кот, узревший все ужасы жизни, и нашедший наконец любящего хозяина, — ты предлагаешь нам оставаться в одежде?.. — чуть щурится, повернув голову навстречу Достоевскому. — Я предлагаю не торопиться, mon âme, — и поцелуй-укус на голой шее, — ты ведь сможешь? — говорит, как будто сомневается. Резкий, колючий взгляд становится ответом. Гоголь никогда не любил сомнения. Особенно когда сомневались в нем. Особенно близкие. Особенно Федя. — Ну-ну… Не стоит злиться. Я не усомнился в твоих способностях, — порой это действительно раздражало. Малейшую эмоцию Федор видел, и распознавал. Всегда правильно, — Я лишь предлагаю не торопить события. Ты ведь согласен? — Мх-х, — тихо шипит, дергаясь от слишком резкого движения руками, — Федя… Ma fleur de lys… Я лишь… Федя. Я и так прождал слишком долго… Не думаю, что от малейшего проявления спешки… Что-то поменяется в худшую сторону. Гоголь пытается повернуться на спину, но сверху сидит Федор. Да, для Коли определенно не было бы проблемой скинуть того с себя, но… А смысл? Это бы ни к чему ни привело, а лишь разозлило, раззадорило Федю. И отнюдь не в хорошем смысле. — Ma puce, я соглашусь. Порой стоит поторопить события, — руки, что до этого гладили, разминали спину Гоголя переместились к груди, к пуговицам на рубашке. Губы проложили влажную дорожку от загривка до нежной кожи за ушком. Ответом стал сладкий протяжный стон. Рубашка, хоть и была необычно скроена, расстегивалась, на удивление, легко. Момент, и она летит к стене, в противоположной стороне от кровати. — L'amour de ma vie, будь добр перевернуться, — Гоголь беспрекословно поворачивается на спину взволнованно-возбужденно глядя на любовника. Сердце бьётся быстро-быстро. Дышит глубоко, будто пытаясь успокоиться. Достоевский остается сидеть на коленях, между ног Гоголя. — Mon cher, у тебя столь чудесное тело… — Достоевский наклоняется над ним, опираясь на грудь и губами выцеловывая алые цветы на светлой коже, — преступление скрывать его под одеждой. — Мх-хаа! — из полуприкрытых век Коля бросает взгляд, будт вызывая на бой. Руками тянется к шее притягивая лицо Федора к своему. Их губы сплетаются в поцелуе, но отнюдь не нежном, мягком, невинном. Страсть — то что ими движет. Пусть и не столько из-за страсти, сколько из-за любви, но губы обжигают друг друга горячими, раскаленными поцелуями, зубы стукаются, но не удостаиваются внимания. — Ах-х… — Гоголь кусает губу Феди, будто пытаясь приостановить столь активные действия с его стороны, — Фе-едя! Достоевский улыбается, отстраняясь и спускаясь ниже, к груди. Руками оглаживает соски, губами целует ямку между ключиц, присасывается, оставляя метку-укус. Чуть отстраняется и целует ниже, обходя соски, которые продолжает мучать руками, облизывает впадину пупка, с перерывами покрывая тело властными поцелуями. Убирает руки от сосков и тянется к брюкам. — Ma sucette, тебе не кажется что эти штаны… — Коля поспешно прерывает его поцелуем. — Федя, когда кажется креститься нужно. Я прошу, умоляю, хватит уже тянуть допрашивая меня о штанах! Хватит тянуть! Федя, так нельзя! — Une boule d'indignation, я не тяну, — рывок, и штаны с Гоголя отлетают к стене, к рубашке, — я, mon amour, всего лишь старался не спешить. — Федя, м-мха, — цепляется руками за шею, прикосаясь к губам, — я пологаю, что сейчас можно и поспешить. Руки оглаживают бока и ягодицы, спускаясь к ногам. Достоевский удобнее размещается между ног Гоголя, вынуждая раздвинуть их шире. Руки на шее, губы к губам, нежные, трепетные поцелуи, не лишенные обжигающе-горячей страсти. Федор отстраняется, берет смазку, и прижимается обратно, даже ближе, чем до этого. Поглаживает руки, бедра, все, до чего дотянется. Улыбается спешно, заглядывая в глаза напротив. — Коля… — Гоголь в ответ облизывается, наваливаясь сверху. — Федя… Ты серьезно думаешь, что я буду просто лежать, пока ты меня лапаешь? Нет, я все понимаю, но пока ты в чертовой одежде? — садится на бедра Федора, лишая возможности хоть как-то скинуть его с ног. Расстрегивает пуговицы рубашки и поспешно отбрасывает ее куда-то в сторону. Наклоняется и оставляет красные следы на тонкой шее, двигается вниз, к штанам, дорожкой из поцелуев. Растегивает, стягивает с тонких ног штаны кидая в сторону к другим вещам. Коля, в отличие от Федора, худобой(болезненной) никогда не страдал. Он с детства был полным мальчиком, к юношеству вытянулся, лицо осунулось, он похудел. Но ноги Гоголя оставались полными. Мягкими, округлыми, пышными. Удобными — так говорил Федя. А Коля соглашался. Слепо верил и принимал каждое слово. Гоголь стаскивает вслед за штанами и трусы Федора. — Фе-едя, ты же и себя мучал! — глумливо ухмыляется и склоняется к стояку Достоевского, — а кто это тут такой большой стоит! — говорит, специально коверкая голос до противно-писклявого. — Коля, заканчивай с этим фарсом… — Федор трет глаза и смотрит обратно. Гоголь, вместо того чтобы закончить фарс наклоняется и дует на чувствительную головку, рукой обхватывая основание. Убирает челку за ухо, чуть фыркает и снова наклоняется к стояку, на этот раз обхватывая головку губами. Сжимает губы, плотнее обхватывая член и начинает ритмично двигать головой. Тихие стоны, почти неслышно поскрипывает кровать, Гоголь отстраняется, облизываясь, и щурится довольно, словно кот. Рукой перехватывает стояк почти у самого основания. Раздраженно-недоуменный взгляд в ответ. — Слишком много удовольствия тебе одному! — Гоголь подхватывает тюбик смазки и впихивает его Феде в руки, — работай, héros amoureux. Смазанный поцелуй куда-то в макушку и Достоевский за спиной Коли. Оглаживает округлые ягодицы, наклоняясь к ним и кусая. Сжимает руки, оставляя еле заметные следы (на следующий день уже очень заметные) отстраняется и щедро поливает смазкой. Коля лежит, уткнувшись носом в подушку и призывно выпятив пятую точку на любование (и ощупывание). Чуть стонет, ощущая нежные руки на заднице, массирующие вход. — Фе-едя… — стонет ощущая палец внутри. Слегка сжимается и подается навстречу столь желанным рукам. Второй палец и Федя раздвигает их на манер ножниц, чуть вытаскивая и вставляя обратно. Гоголь отзывчиво мычит на каждое движение рук, громко вскрикивает, когда пальцы обводят простату, нажимая и массируя только ее, отвлекаясь от самой растяжки. — Мх-ха! Феденька! — сжимается, ощущая внутри третий палец и холодную струю смазки. Федя двигает рукой, обводит простату, вынимает пальцы почти до конца и в то же мгновение резко вставляет обратно. Наклоняется над Колей, чуть покусывая все, до чего дотягивается — лопатки, плечи, загривок. — Федя, просто вставь его, — хватает руку Достоевского и отстраняет от себя, — я хочу почувствовать его внутри. Прошу. — Хорошо, — целует, отстраняясь, куда-то в шею, берет смазку и льет на себя, — будь готов… Гоголь тянет руку за спину, обхватывает член и направляет в себя. Резко подается назад и насаживается, замирая. Член распирает изнутри, давя на чувствительные стенки, ударяя по всем рецепторам сразу. Дышать тяжело, приходится задерживать дыхание, чтобы не улететь, не потеряться в ощущениях. Дыхание Федора сзади, руки блуждающие, как собаки, по телу, изредка быстрые смазанные поцелуи. Первое движение бедрами, осторожное, на пробу. Глубокий отзывчивый стон, Гоголь подается назад, насаживаясь глубже, до самого основания. — Че-ерт, Феденька… — хлопок бедер о бедра, поцелуй в шею, колюче-кусачий, после которого наверняка останется след. Гоголь снова стонет, и поворачивает голову, слепо утыкаясь в Достоевского, пытаясь найти губы. Находит и победно выдыхает, прикасаясь горячими губами к губам Феди. Резкое движение бедрами и Гоголь снова прижимается лицом к подушке. Ветер резко дует из раскрытого настежь окна, посылая волну мурашек по разнеженной коже. Волосы от порыва ветра бью в лицо, заставляя поморщится. Еще толчки, один за одним, резкие, глубокие, чувственные. — Перевернись, — нет, не просьба, приказ. Резкий голос, с хрипотцой, чуть приглушенный, но от того не менее волнующий. Пробирающий до самых костей. Гоголь послушно переворачивается на спину, обнимая Федора за шею, пока тот резко входит до самого основания, прикусывая чувствительную кожу шеи. Оглаживает тело под собой, руки, бока, грудь… — Ах-х, прошу, Федя… Прикоснись, — руки зарываются в волосы массируя кожу головы острыми ногтями. Обхватывает член Коли, и двигает рукой, резко, прерывисто, также, как двигается он сам, смакует каждое движение, каждый стон, каждую реакцию податливого тела. Коля ногами сжимает талию Федора, сам насаживаясь на него, подаваясь к нему на каждое движение бедер. Стоны в унисон, громкие и приглушенные, глаза в глаза, ритм сердец, звучащий наобум, создающий какофонию из неслышных уху звуков. Ветер продолжает звенеть на улице, капли дождя барабанят по подоконнику, по стеклам, как будто играют лишь им понятную мелодию. Гоголь выстанывает имя Федора и изливается тому в руку, пара толчков и Федя кончает глубоко в Колю, в самое его нутро. Они лежат, слушая биение сердец друг друга, слушая завывания ветра и трель капель за окном. Прислушиваются к каждому мимолетному вздоху друг друга. — Знаешь… — Коля неожиданно даже для него прерывает затянувшуюся тишину, н о казавшуюся столь приятной, столь необходимой, — я бы мог провести так вечность. Федя лишь утыкается носом в его шею и согласно мычит, закрывая глаза.