Исповедь слепого.

Тук-тук.

      Через красную пелену пробивается небольшой образ, мелькающий то тут, то там.

Тук-тук.

      В голове пульсирует ярость. Пульсирует ненависть. Злоба. Мелкие глазки, залитые красным, ворочаются туда-сюда, оценивая обстановку. Следя за паршивцем, упорно бегающим от него.

Тук-тук.

      Ещё несколько секунд, и Леший, трясясь от усталости и злобы, остаётся на месте. Кровь капает из раззявленной пасти. Этих секунд хватило.       Тук-тук-тук. Внезапно тишина. Тук. Тук. Тук. Каждый удар становится медленнее.       Барашка обливает кровью. Он успевает заглянуть в налитые ненавистью, перемешанной с страхом, глазки. В Ягнёнке булькает беспокойство, странное, необычное.       Епископ издаёт последний хрип, немного ёрзает, пытаясь удержать огромное червеобразное тело. И всё же деформированная голова падает на разбитую плитку, дёргается в предсмертной конвульсии, и взрывается. Взрывается так же красиво и эффектно, как и душа самого Бога Хаоса. Он уже не ощущает того, как расходится его грудная клетка, как из неё вываливается уже не бьющееся сердце. Жестоко.       Теперь была тишина. Медленная, тягучая тишина. И темнота. Он не ощущал тела. Как можно ощущать то, чего нет? Он не мог кричать. Как может кричать тот, кого нет? Он не видел. Хотя он лишился глаз достаточно давно, и о том, чтобы хоть что-то видеть, забыл много лет назад. Но при этом всём он ощущал бесконечную боль. Она выворачивает наизнанку, заставляет продолжать чувствовать, существовать в этой ужасной бездне, в которую его, епископа, божество Хаоса, загнал ягнёнок. Маленький, слабый ягнёнок, что выбрала Алая Корона Нариндера. Мерзкое богохульное животное.       Леший потерял счёт времени. Сначала он пытался считать секунды – сбился на нескольких тысячах, перестал. Калламар, пока не сошёл с ума, всегда говорил, что у Хаоса проблемы с счётом даже до десяти, что говорить про тысячи. Но Калламар ошибался. Да и к тому же, каждая секунда счёта отдавалась болью. Пульсирующей болью, вырывающей из него всё желание продолжать.       Потом, спустя, наверное, миллионы секунд ему казалось, будто его кто-то зовёт. Будто что-то где-то капает. Кап кап кап. Снова голос. Кап кап. Бульк. Что-то упало куда-то, будто капля воды в море.       И вдруг всё взорвалось красным. Ужасно ярким красным, болезненным. Но он ощущал своё тело. Ощущал себя. Боль никуда не делась, стала ещё больше. Леший взвыл. Попытался дёрнуться – получилось. Но он ощутил, что делает всё как-то механически, против своей воли. Потом понял: он это уже проходил. Даже если ничего не видит, он ощущает движения, которые уже делал.       Это бой. Бой с Ягнёнком. Последний бой, на который Лесной Смотритель бросил много жизней своих последователей. Бой, в котором он сражался достойно, но всё равно проиграл. Какой-то маленькой, жалкой блохе с белой шёрсткой и глазами, полными детской наивности. Ещё один прыжок, ещё один. Короткая передышка. В этот момент клинок вонзается в грудь, покрытую мелкой зелёной шерстью, похожей на мох. Малюсенькие лапки проводят им вниз, вспарывая многолетнюю кору, оголяя живое нутро. На него брызгает кровь. А потом Леший взрывается. Взрывается болью и чувством полного разочарования в себе.       Ещё некоторое время он проводит в тишине и пустоте. И вновь бой с Алой Короной. Опять тишина – опять бой. Этот цикл утомляет. С каждым из них Леший ещё больше задумывается. К чему было всё это? Весь этот пафос их правления, перемены, которых они побоялись, смерть последнего ягнёнка, которого они, считай, сами привели за лапку к Нариндеру. Глупо, глупо! Надо было об этом подумать много раз, прежде чем убивать эту пушистую блоху!       Теперь Леший считал циклы. Это было немного легче. Насчитал что-то вроде шести тысяч пятнадцати. Каждый раз сопровождался взрывом боли и короткой тишиной, которая тоже сопровождалась фоновой болью. Чёртова боль везде. Разве ему при жизни было мало её?       На шесть тысяч шестнадцатый что-то изменилось. Когда Ягнёнок вонзил лезвие, всё окрасилось белым. Леший не смог увидеть – он почувствовал, как на него что-то смотрит. Что-то яркое, что-то ужасно властное, что-то, чему он не может найти описание. Оно оценило. Оценило жалкое существование несчастного епископа. Точнее то, что осталось от его души. Снова раздалось бульканье. Что-то снова упало.       Теперь циклы стали странными. Но Леший всё равно продолжал их считать. Отвратительно красное заменилось на тёмное, более приятное по ощущениям. Но добавился запах гнили. И местами, когда пелена отступала, он видел что-то жуткое. Его родная Чаща исказилась. Деревья, неидеальные, но от того прекрасные, пахнущие смолой, хвоей, мхом, стали живыми, гнилыми кусками плоти, кричащими от боли. Зовущими его. Умоляющими спасти. Каждый камень, каждый кустик, каждое животное исказилось до монстра, вечно вопящего от пытки разума и плоти. Это давит на мозг, или что там от Лешего осталось. Он быстро устал от криков, даже если они и не были слишком частые. Что-то, определённо, изменилось. Даже если он и не знал, что именно. И это заставляло задуматься.       Через ещё три тысячи шестьсот двадцать восемь циклов очередная вспышка боли закончилась светом. Совсем коротким, но таким ярким, что слепой бог закричал. Наверное, с непривычки. Тут же когтистые руки обхватили узловатые колени, существо отползло, трясясь и хлюпая окровавленным носом, спрятанным где-то под грязной шёрсткой. Голова уже метафорично взрывается от боли: он слышит миллионы звуков, он чувствует миллион запахов, которые пробиваются сквозь гнилой смрад, он ощущает под собой плитку храма, залитую кровью и останками огромного тела. Тела его самого, раскинувшееся вокруг него жутким кольцом.       Теперь всё реально. Он ощущает каждую частичку себя, окружающего мира. Никто не зовет его, не просит помощи. Хотя нет, кто-то всё же присел перед ним, осторожно положив мягкую лапку на колено. Сил поднять ногу нет, и высокое создание всхлипывает. Пытается отползти. Скорее, инстинктивно, чем осозанно. Но руки утыкаются в гнилую плоть, вязнут в ней, и от этого просыпается раздражение. Брезгливость. Отползать некуда.       – Не трожь... Не трожь меня... – тихо начинает завывать божество, ощущая свою беспомощность. – Убери свои мерзкие лапы... Отвратительная тварь... Ты ещё заплатишь за это!       Просить много раз не нужно. Да и грубить, наверное, тоже не стоило. Лапка убирается с его ноги, но под телом открывается портал. Пропасть, в которую Леший проваливается почти сразу. И крик застывает где-то в подпространстве, в котором он вынужден зависать ещё с час точно.       Там он получает возможность всё обдумать. Он проводит по себе руками: округлая голова покрыта всё той же шерстью, похожей на мох, но сейчас она ужасно грязная, повязки, что закрывала бы дыры пустых глазниц, нет; на нём болтается грубая ткань, наверное, его балахон. Только он какой-то слишком ободранный, весь в дырках. К сожалению, ему конец. Такое не исправить. Придётся шить новый. Мысль о том, что над не особо важной проблемой нужно будет думать потом, отрезвляет. Одеревеневшие пальцы катаются тела, шерудят между волосинками, ощупывая каждый новый шрам, оставшийся после трансформации, грубый рубец на груди. Он даже расстроился, ощущая, что его хвост весь покрыт запёкшейся кровью и комьями грязи, весь изранен. Придётся потратить много времени, чтобы вычистить этот беспорядок.       Оставшиеся минут двадцать он висел в подпространстве, сжавшись в комочек и жмуря глаза. Это бесполезное для него действие, но оно позволяло помнить: он ещё жив, он ещё может хоть что-то сделать. Осталось только выбраться в реальный мир и... Под ним снова открылся портал. Слишком долго он крутил эти мысли в голове.       Тощее тело вываливается на небольшой каменный круг с шумом. В нос ударяет запах поселения: земля, пот, вонь животных. Самых-самых разных, каких только можно притащить с земель Древней веры. Откуда-то со стороны раздаётся аромат свежего хлеба и какой-то мясной похлёбкой, от которой тянет живот, хочется тошнить. Ещё с другой стороны ощущается смрад навоза, а сзади расцветает камелия. Он слышит разговоры, шум. Где-то даже смех. Но вот к нему несётся несколько пар шагов. Их топот похож на бой барабанов. Они останавливаются в паре метров от Лешего, начинают шептаться, думают, что слепой их не услышит.       Леший моментально подтягивает к себе ноги, захлопывает мантию, чтобы хоть как-то прикрыть свою грязную худую тушку. Начинает трястись от страха. Он уже понял, где находится. Это поселение Ягненка. Отвратительное место, где все счастливы. Где ужасное чудовище, носящее Алую Корону, владеет всем и каждым. Ужасное ощущение колышет душу, но Леший ничего не может сделать.       Медленная, размеренная походка. Теперь уже тоже приближается откуда-то справа. Мягкий голос просит нескольких зверушек отойти подальше, чтобы не смущать их гостя. Слово произнесено мягко, чуть нежно, но всё равно с серьёзной ноткой. Те, скорее всего, слушаются, ведь их шаги отдаляются куда-то назад. Бог Хаоса ограничивается фырканьем, теребя в почерневших пальцах ткань балахона. Он не поднимает голову, когда барашек подходит ближе, смотрит на него. Разница в росте по прежнему колоссальная. Метра в два так точно. Даже сидя Леший гораздо больше, чем его спаситель и пленитель в одном лице.       – Как ты себя чувствуешь?       Довольно внезапный вопрос. Он вводит в ступор, но мохнатый не поднимает голову. Бессмысленно. Он всё равно не увидит. Да и не хочется, чтобы Ягнёнок лицезрел его пустые глазницы. Символ его слабости, его слепоты к вещам.       – Ты сможешь встать? Или тебе нужна помощь? – голос звучит довольно мягко, беззлобно. Скорее, устало. Но какой-то стальной стержень в нём чувствуется теперь окончательно. Наверное, похож на слишком быстро повзрослевшего ребенка.       – Какая разница..? – неохотно шипит Леший, попытавшись отползти назад. Теперь под руками мягкая летняя травка, которую приятно трогать. От которой в груди разливается тепло. Давно он не ощущал этого чувства.       – Не думаю, что тебя удовлетворит ответ. Ты просто не поверишь. Поэтому не задавай вопросов. Тебе нужна помощь?       Леший фыркает, но всё же пытается встать. Как бы ему не было страшно или противно от этого куска баранины, он всё равно не собирается принимать руку помощи от него. Ноги дрожат. Так, что он не в силах даже подняться на колени. Голова тяжелеет, внутри всё сворачивается от тошноты.       Это состояние видит и Ягнёнок. Барашек тяжело вздыхает и вытягивает руку, сжимает её. Леший ощущает это по движению воздуха, вибрации. Худое тело бога осторожно хватает огромная когтистая рука, поднимает, чуть сжимая. Это отдаётся болью, и Хаос шипит громче, дёргает ногами. Где-то позади слышится восторженное оханье, кто-то сетует на милостивость Агнца.       – Так будет безопаснее, – будто пытается оправдаться Ягнёнок, разворачиваясь и идя в сторону, с которой раздавался громкий смех и разговоры. Ещё оттуда пахло сеном и травами.       Правда, всё это разнообразие звуков быстро закончилось, стоило божку подойти. Леший мог себе это всё представить: маленький ягнёнок, застрявший в своём юном и бренном тельце ребёнка, и громадный по отношению к нему Леший, сжатый в когтистой лапе Алой Короны, зыркающей на всех свысока единым глазом. Выглядит очень глупо. Мохнатый тяжело вздыхает, на что рука сжимает его немного сильнее.       Осторожно отпуская Хаос на землю, конечность возвращается в вид короны и устраивается на голове Ягнёнка. Сам он наблюдает за тем, как недавно воскресший дрожит, еле держится на тонких ногах. Потом подходит ближе, осторожно берёт за руки, до которых почти не дотягивается, и отводит к чему-то, что пахнет сеном.       – Присядь. Здесь находится хижина для отдыха. Ты сможешь отдохнуть и поспать, а пока... Я разберусь с одеждой для тебя. И найду для тебя новую повязку. Давай, вот так...       Ягнёнок помогает забраться внутрь хижинки. Она слишком маленькая для Лешего, он кое-как там помещается. Хаос ненадолго задумывается: неужели этот кусок барана правда пытается позаботиться о своём палаче, согласившемуся убить невинного? Неужели сейчас он позволяет самому Лешему расположиться в хибаре кого-то из последователей? Но сам Леший не жалуется, хотя ощущает: здесь ещё есть запах холода, чего-то жутковатого, что он не может объяснить. Бог устраивается поудобнее, сжавшись посильнее, и сопит. Места мало.       – Всё, хорошо. Я разберусь с тем, что тебе... Неудобно, – мягкая ладонь осторожно постукивает по косяку рядом, проверяя прочность хижины.       Епископ молчит. Он вслушивается в тихое дыхание шерстяного комка, ощущает прикосновения его крошечных лапок к дереву, как побрякивает колокольчик на его шее, пока шелестит ветер. Леший в замешательстве.       – Почему... – голос хрипит, предательски хрипит, от чего епископ вздрагивает и ненадолго замолкает. Теперь Ягнёнок заинтересован.       – Дай угадаю. Почему я тебе помогаю? Хм. Я вынужден, – барашек мотает головой, и слышно, как трётся друг о друга шерсть на его голове и тельце. – Я не могу оставить того, кто нуждается в моей помощи. Даже если это ты, Леший.       Божество молчит. Оно ощущает какое-то разочарование, возможно, желание избавиться от него снова. Потому и не отсвечивает, отползает немного назад, вжимаясь ещё больше в стену. Хотя ему места, опять же, совершенно не хватает. Кажется, одно лишнее движение, и холодная хибарка развалится. Приходится принять более удобное положение, чтобы не пришлось много двигаться.       – Тебе тут никто не навредит. Поговорим обо всём завтра. Сейчас... Просто засыпай. Спи спокойно и ничего не бойся, – Ягнёнок опять какое-то время молчит, и Хаос ощущает на себе его взгляд. Потом тварь улыбается. Мягко так, немного сладко. – Завтра мы со всем разберёмся, хорошо?       Хочется плюнуть в него ядом. Послать. Но в ответ только кивок, которого барашек не замечает. Он осторожно опускает светлый полог, закрывая Лешего, свернувшегося в комок, от остального поселения. Пусть эта хижинка и самая большая, какая тут есть, это не помогает. Епископу тесно, он чувствует себя в коконе. В голову забралось воспоминание: он когда-то давно, когда ещё был совсем маленьким, несформированным, сильно накосячил. Крошечный по сравнению с остальными пушистый червяк, залезший не туда, куда нужно. И тогда Шамура запеленал его в паутину, подвесил в Колыбели у собственного покоя, оставляя на попечение последователей. Ох, как же они возненавидели юного бога.       В грязной шерсти под глазницами прячется такая же грязная слезинка. Солёная жидкость щиплет раны. Божество сжимается ещё больше, боясь воспоминаний. Боясь того, что может ему ещё подкинуть память. Он не хочет сейчас вспоминать братьев и сестру. Он стыдится своей слепоты, за которую лишился глаз. Он... Хотел бы сейчас увидеть их, услышать, что всё хорошо. Всхлип вырвался сам собой. Он не хотел. Он виноват.       Сквозь тихие слезы Леший слышал шепот. Кто-то из последователей шептался между собой, обсуждая его. Зверьки боятся. Боятся того, кто когда-то был их богом, направляющим лучом в тьме неведения. Стало как-то обидно. Почему какой-то ягнёнок, решивший устроить здесь свой порядок, оказался лучше, чем они, прожившие множество веков и охраняющие эти земли от всего самого ужасного, что может вылезти из утробы Чащи, или паутины Шёлковой Колыбели, или ещё каких-то закоулков владений то ли Хекат, то ли Калламара.       Плакать он не переставал до самого утра, ощущая свою беспомощность перед ситуацией. Перед простыми смертными, что шатаются здесь без дела, либо хотя бы пытаются делать вид, что работают. Хотя ближе к ночи, когда уже истерика отпустила, он услышал ворчание нескольких обитателей, потом стук чего-то, ободряющие крики. Что, Смерть их заберёт, происходит в этом поганом месте?       Утром никто не пришёл. Весь день он провёл в гордом одиночестве, вслушиваясь в звуки поселения. Опять топот, опять смех. Только сегодня прибавились песни и далекий стук камня о камень. Наверное, каменоломни. Туда отправляют либо сильных, либо виноватых. Но Агнец не позволит своим последователям погибнуть в таких естественных гробах. В это верится охотно.       Леший даже немного жалеет о своём одиночестве. Всю жизнь был и, наверное, останется одиночкой. Правда сейчас, спустя почти десять тысяч циклов страданий, хочется с кем-то поговорить. Массивное тело лениво ворочается, и бог поворачивается к пологу. Пальцы ощупывают ткань. Мягкая, приятная, не то, чтобы особо плотная. Хлопок. Хекат любила хлопковые вещи. Ладонь осторожно отодвигает самый край, вытягиваясь наружу, под солнечный свет. Ощущая живительное тепло, Леший расслабляется.

***

      Проснулся Леший от того, что стало холодно. Правда, проснулся – слишком громко сказано. Он не спал ни в эту ночь, ни в прошлую, и, когда усталость совсем взяла своё, когда устал пускать слёзы от очередных воспоминаний, провалился в зыбкую дрему, всё ещё ожидая подставы. Стоило только холоду приблизился, епископ машинально закрыл раны на своём лице руками. Это чувство он никогда не забудет.       Холод смерти, приближающейся столь неумолимо, навсегда впился в память. Так же, как в тот день, когда Нариндер устроил своим сородичам «кровавую вечеринку», на которой лишил их здоровья и рассудка. И теперь жуткие воспоминания пульсировали где-то под черепом, заставляли вздрогнуть от каждого движения.       Он остановился где-то рядом с палаткой, тяжело дыша и, наверное, шурша хвостом по траве. Что этот урод тут забыл? Почему их пятый брат здесь? Страх заползает в самые глубокие уголки души, заставляя трястись, словно Леший снова ребёнок. Но ничего не происходит. Смерть недолго стоит возле хижинки, фыркает и отходит к месту, где сегодня продолжается позавчерашний шум. Потом, сквозь стройку (стук молотков, треск брёвен и указания позволили определить причину), слышится и бодренький голос Ягнёнка. Лидер хвалит последователей, с кем-то быстро перебрасывается парой слов, и подходит к строению, где ночевал Леший.       – Доброе утро, – осторожно здоровается барашек, присаживаясь возле входа, прикрытого пологом. Леший не отзывается. Некоторое время Ягнёнок молчит, наверное, ждёт ответа, но его нет, хотя он слышит тяжёлое дыхание бывшего бога. – Я понимаю, ты напуган, – голос звучит мягко, даже убаюкивающе, – я готов тебе объяснить всё, когда ты сам этого захочешь. Пока что я принёс тебе одежду и настой на камелии, календуле и чайных листках. О, ещё повязку на глаза, чтобы они не загрязнялись снова. Думаю, ты сам справишься. Но если нет, я могу тебе помочь.       Снова даже не пытается отвечать на эти оправдания. Лешему плевать: внутри бьётся старая обида, боль. Вместе с ними и страх. Вдруг, если он и дальше не будет видеть проблему, Агнец сам уйдёт заниматься своими делами, и наконец даст старому богу сгнить в одиночестве спокойно?       – Леший, не делай вид, что ты меня не слышишь. Здесь все на равных. И я всем готов помочь одинаково. Пожалуйста, поговори со мной. Пару слов.       – Зачем, – всё же массивная голова Лешего показывается из-под полога, он устало вздыхает, от чего вибрирует земля. – Зачем ты помогаешь мне?       Последние слова бог выделяет особенно, словно хочет вызывать к себе презрение или что-то в этом духе. Он не видит короткого замешательства Ягнёнка, который уже поставил небольшую глиняную миску с густым раствором и положил робу с широкими светлыми штанами рядом с хижиной. Культист молчит, обдумывая вопрос. Потом как-то устало хмыкает, кивая скорее сам себе. Хаосу не нравится чужая относительная уверенность.       – Ты теперь часть моей общины, хочешь ты того или нет. Я не могу оставить тебя в беде. Об этом мы уже говорили. Воспринимай это так, как захочешь сам. И ты волен не принимать мою помощь сразу, – он некоторое время молчит, рассматривая лежащую на земле голову епископа. Потом тянет руку, оглаживает широким движением его лоб, макушку. Как будто смахивает грязь. – Я понимаю, что ты чувствуешь. Я через это проходил. Просто сделай так, как считаешь нужным, а я постараюсь тебе помочь приспособиться.       Он снова некоторое время молчит, и тут же отсаживается в сторону, чтобы Леший смог спокойно выбраться из своего временного убежища. Хаос ощущает, как на него оборачиваются все, кто участвует в стройке, и чувствует ледяной взгляд, которого боится больше всего на свете. Но старается не обращать на это внимание. Только бы не распереживаться.       Руки слепо ищут сложенную одежду, сосуд с жидкостью. Ткань приятная, скорее всего дышащая, что он ценит, а глина холодная, гладкая – миска изготовлена давно, значит, качественная. Существо тяжело вздыхает снова, сгорбливаясь и закрывая тяжёлые веки. Не нужно Ягнёнку этого видеть.       – Я не хочу принимать твою помощь.       – Я и не заставляю. Даже если не захочешь, это твоё решение. Но хижина побольше всё таки будет тобой принята, верно? – кучерявый улыбается, когда видит, как вздрагивает от такого Леший. Даже если он слеп, он всё равно может почувствовать эту чёртову улыбку. – Ты привыкнешь. Все привыкли, и тебе придётся.       Голос ровный, понимающий. Может, чуть-чуть издевающийся. Ягнёнок ещё сидит рядом. Наблюдает за тем, как Хаос переступает через себя. Нашаривает пальцами миску с раствором, ещё мокрую тряпку, от которой отдаёт теплом. Скорее всего, кипятили. Какая забота. Епископ осторожно вымачивает ткань в мутной жидкости, немного ждёт. Руки начинают дрожать. Ему страшно прикасаться к грязным ранам, за которыми давно никто не ухаживал. Даже он сам.       И всё же бог касается ран, самых краёв. Начинает щипать. Эта боль яркая, но такая живая. Внутри что-то начинает биться быстрее, отдаёт стук в уши. Его сердце на месте. Значит, не всё ещё потеряно, верно? Потом осторожно проводит немного глубже, вдавливая тряпку в одеревеневшую плоть. Стало хуже. Но он ощущает, как после этих движений становится немного легче. Совсем чуть-чуть. Оказывается, промыть раны стоило ещё давно.       – Как много грязи, – замечает Ягнёнок, когда Леший убирает теперь тёмную тряпку от себя. Епископ обходится презрительным фырканьем. – Посиди. Не трогай пока ничего.       Барашек срывается с места, трусцой уходит от Лешего в сторону, где потрескивает костерок. Хаос слышит это. Слышит шум леса, окружающего поселение, пение пташек, радующихся жизни, как кто-то вдали возится с землёй, вырывает сорняки, либо же выдёргивает культуру. Пока что Лешему сложно подумать, что это может быть. Надо бы узнать. Хотя землю он ощущает чудесно. Как в ней копошатся мелкие насекомые и зверьки, как журчит вода где-то в недрах. Это успокаивает. Определённо.       Епископ поднимает голову, слепо оборачиваясь по сторонам. Стройка прекратилась. Пусть он и запутался, в каком месте она вообще происходила, но это не значит, что совершенно не должен был её слышать. И сейчас он не слышал. Ему это не понравилось. Наверное, скудоумные последователи таращатся на него, как он сидит, подобно слепому детёнышу, и ждёт Ягнёнка.       Стоило только подумать о куске шерсти на ножках, так он вернулся. Быстро, торопясь.       – А чего вы встали? Давайте, работайте! У нас начинает заканчиваться камень, кому-то придётся встать на его добычу! – культист фыркает на зашевелившихся последователей, пока сам подходит к своему гостю поближе. – Вода. Чистая, из родника. Промой раны ею. Не нужно, чтобы этот состав долго был на повреждениях.       – Какая разница? Для меня... Это не опасно... Даже яд, – мохнатый выдыхает, но всё же принимается за дополнительную процедуру. Это больнее. Но наконец наступает облегчение. Такое, что Хаос расслабляется. Опускает плечи, немного распрямляет их.       – Лучше всё же промыть. Что-то я не подумал об этом... Ладно, в любом случае, отдыхай. Мне ещё много нужно сделать, – Ягнёнок задумывается, и тянет руку к Лешему. Внезапно, тот прислоняется мягким мехом к ладони, потирается. – О, так я могу так делать?       – В порядке... Исключения. Одного.       – Так и запишем.       Лидер тихо усмехается, качая головой. Подрывается, словно его ударила молния озарения. Ещё раз проведя по грязной шёрстке маленькой тёплой ладонью, уходит в сторону строительного шума. Леший остаётся наедине с собой. Немного думает, выдыхает. Слишком поспешно он позволяет себе принимать эти жалкие подачки от идиота, решившего, что он здесь бог, имеющий право вершить свой суд. Только вот говоря честно, глупый епископ всегда был падок на ласку и понимание. Как бы того не хотел. Стыдно.       Ладонь нашаривает мягкую ткань повязки, хватает её. Руки неумело затягивают бандаж на глазах. У Шамуры это получалось лучше. Но теперь лесной ветер не гуляет в пустых глазницах, не терзает своим холодом их.       Бог остаётся сам по себе. Забираться обратно в душное узкое жилище не хотелось. Потому пришлось бороться с собой и своим страхом, продолжать сидеть на улице, где было, определённо, хорошо. Он прислушался. Ощущал дыхание ветра, редкие перекрики между собой жителей культа, как кто-то смеётся. В нос бил запах хвои, тянущийся от леса, мха, чистого воздуха. Ещё он улавливал чудесный аромат с, наверное, кухни? Или как это у обитателей называется? Пахло свёклой, белой капустой, которую он пробовал всего раз за свою ужасно долгую жизнь, но вкус вспомнился как впервые. Белое золото, не иначе.       Наверное... Плохо, когда не можешь увидеть то, что тебя окружает. Не можешь насладиться тем, что всегда любил. Но он к этому привык. Привык к тому, что нет возможности лицезреть мир. Потому и ориентируется только на другие чувства.       Вечер наступил незаметно. За день к нему никто не подошёл. Жители поселения его боялись, а Агнцу некогда было навещать диковатого бога. Леший же слушал жизнь, привыкал к запахам. После гнили, что забивала его ноздри последние... Кажется, столетия, то, что происходило сейчас, оказалось панацеей.       Сбоку послышались тихие шаги. Божество медленно повернуло голову в их сторону, чуть склонив большую голову вниз.       – Ваша... Ваше жилище готово, – голос молодого волчонка (Леший определил это по запаху) дрожал от накатившего ужаса. – Ягнёнок... Попросил передать. И проводить... Вас.       Хаос обошёлся еле заметным кивком. Быстро они закончили. Хотя он ощутил внезапный прилив сил за пару часов до этого. Даже стало немного легче дышать, пусть он и не мог объяснить это. Нескладные пальцы подхватили одежду, всё ещё бережно сложенную рядом с хижиной, и епископ посилился встать. Оперевшись на стенку хижины, всё же поднимается на тонкие ноги. Это даётся с трудом, но не таким, как раньше. Сегодня уже легче. Правда, теперь о себе даёт знать природа: хочется есть. Но бог игнорирует это, отпускает руку и выпрямляется. Мантия запахивается, и теперь он предстает так же, как и когда попал сюда. Грустно, что он в таком виде. Неподобающем, жалком.       – Вы... Выглядите чудесно, – запнувшись, произносит волчонок. Но в его голосе не ощущается попытки лизоблюдства. Какое-то искреннее удивление, возможно, восторг. От него чувствуется молодость. Непередаваемый запах, который Леший не мог спутать с чем-то ещё. – Вам... Помочь добраться? Наверное, вам больно.       Леший тихо стонет, качая головой. Слишком много вопросов. Они давят на череп, заставляют скрежетать зубами. Но всё же бог не скалится, чтобы не напугать нерадивого волка.       – Думаю, я справлюсь сам.       Первый раз, когда он говорит с кем-то из других последователей, кроме своих. Божество осторожно ступает босыми ступнями по траве, иногда нелепо балансируя руками, чтобы хоть как-то удержаться в ровном положении. Но в целом он довольно спокойно преодолевает путь до его жилища, следуя за шумом от ведущего его жителя, что уже можно назвать маленькой победой.       Ещё на подходе он ощутил что-то другое на земле. Трава стала мягкая-мягкая, как на дикой опушке леса, и среди неё вилась узенькая тропинка с редкими камушками. Не очень острыми, чтобы не повредили ногам. Леший остановился, чем привлёк чужое внимание. Втянул всей грудью воздух. Очень много запахов. Возле его... Дома? Цветы. Много цветов.       Внутрь заходит осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. В избе (хижиной это назвать не повернётся язык) тоже пахнет травами, сеном и древесиной. Епископ, застывший на пороге, постукивает пальцами по косяку. Вибрации расходятся довольно далеко. Значит, места здесь предостаточно. Потом только скользит глубже в помещение, проводя рукой по стене, где старается держаться, чтобы не потеряться. Останавливается возле невысоко размещённой лежанки, стоящей на еловых брусьях. Вот откуда запах соломы и цветов, вот откуда тянет смолой. Леший опускается на неё с ощущением блаженства. Под плотным слоем сухой травы шкура, немного смягчающая твёрдую поверхность, а камелия и ромашка просто вынуждают успокоиться, принять всё происходящее.       Божество лениво растягивается на своём новом и очень даже удобном лежбище, вытягивает ноги и прикрывает руками голову. Всё это время его сопровождает любопытный взгляд откуда-то из-за двери. Внутрь мальчишка не лезет. Это хорошо. Значит, ещё имеет понятие об одиночестве.       – Закрыть вас? Думаю... Вам нужно отдохнуть, – раздаётся голосок волчка, таки заглядывающего внутрь. Его запах проникает вместе с, очевидно, очень длинным и любопытным носом.       Леший даёт отмашку и продолжает валяться на кровати, раскинув руки и расслабившись. Так уж и быть. Такая подачка от Ягнёнка ему нравится. Бог слышит шорохи ткани, быстрые шажки хищника, убежавшего к остальным своим друзьям. Наконец, наступает тишина. Настоящая тишина. Он не слышал её давно. Нет, конечно, ту, какая преследовала его в чёртовом забытии, Хаос никогда не хотел бы ощутить ещё раз. Сейчас это немного не то.       Размеренная жизнь всё ещё кипела где-то. Но она не касается его здесь, в бревенчатом домике. Возле кровати лежит одежда, выданная Ягнёнком. Пока что он не будет переодеваться. Хочется ещё немного побыть свободным, пусть ему и не нравится ощущать рвань на любимой мантии. В голову лезет неприятная мысль: рано или поздно он сломается, станет частью этой общины. Всё же сейчас к нему... Относятся довольно неплохо. Леший этого не понимает, совершенно.       Тело расслабятся. Глубокий вдох-выдох. Теперь надо поспать. Выспаться, впервые за ужасно долгое время, а уже утром решать, что делать дальше. И сейчас он не обратит внимание ни на голод, ни на наступивший холод тьмы. По крайней мере, спал спокойно он до полуночи точно, пока к нему не зашёл Ягнёнок. Чуткий слух уловил отодвинутый полог, и божество Хаоса проснулось.       – Доброй ночи. Вижу, ты уже немного обжился, – барашек улыбается, когда жилец домика отворачивается от него на другой бок, укрываясь балахоном и фыркая. Потом пару раз щёлкает языком, надеясь, что Агнец не поймёт этого жеста. Вибрации возвращаются к нему быстро. – Тебе нравится?       – Не знаю. Нет.       – Хорошо. Зато теперь тебе не будет тесно. Как твои глазницы? – лидер культа осторожно приставляет к кровати большой стул, забирается на него и устраивается поудобнее, наблюдая за Лешим. Он слышит каждый звук.       – Сейчас не болят... И днём... – он долго молчит, слыша размеренное, немного усталое дыхание позади себя. Наверное, Ягнёнок забегался, а сейчас отдыхает. Но как можно отдыхать рядом с потенциальным врагом? – Заходил твой последователь. От него пахнет волком. И молодостью.       – Ох, наверное, это Готлоб, – барашек задумался ненадолго, потерев щёку. – Преданный. И заботливый. Хотя немного трусливый. Наверное, соврал, что я посылал за тобой? Да?       Леший дёргается, ощущая на себе добрый взгляд. Вот и как он узнал? Что за силу ему дала Алая Корона, что он такой проницательный? Или, может быть, это банальное умение читать остальных как раскрытую книгу? Читать Леший не умеет. Ни окружающих, ни книги. Шамура не смог добиться от его успехов.       – Хорошо. Он поступил правильно.       Дальше они молчат. Сказать нечего. Леший лишь сжимается, начинает пальцами перебирать соломинки, пока хвост чуть мотается по лежаку. А вот Ягнёнок расслабляется и сидит совершенно спокойно, даже, вроде, прикрыл глаза. Ему не нужно напрягаться из-за присутствия одного из злейших врагов. Теперь Хаос член его большой... Семьи, и Агнец несёт за него ответственность. Даже если молодой по сравнению с остальными епископ не захочет открываться полностью, то то, что он начнёт есть или хотя бы сам выходить за пределы избы, будет победой. Вернуть доверие после того, что натворил барашек, сложно. Но никак не невозможно. Даже самые наглые, борзые и недоступные рано или поздно ломаются под нежностью и заботой. Ягнёнок это знает. И об этом догадывается сам Леший.       – Знаешь, в лесу начали распускаться тюльпаны. Никогда не видел их в этом месте. Может, кто-то из жителей принёс случайно пару луковиц, – разговор ни о чём. Леший слушал, не отвечая, хотя сам задумался. Кто-то принёс перемены в поселение. – Или намеренно. Но они очень красивые. Теперь молодые таскают их, а не камелию к чашам для подношений. Это мило. А ещё...       Ягнёнок говорил долго. Понимает, что ответа не будет, но просто рассказать что-то Лешему, чтобы вызвать у него чуть больше доверия, оказалось хорошей идеей. Епископ слушал. Внимательно слушал, не поворачиваясь к культисту. Божок нассказал о том, что сегодня молодняк жаловался на невкусный хлеб на кухне, как он шатался по тропе паломников, где наловил очень много рыбы, и сегодня кто-то жарил её у костра. Поселение жило. Потом барашек замолчал, думая.       – Я тебе принес гребень. Возле ограды есть небольшая речка, откуда мы носим воду. Там ты можешь умыться. Твоя шерсть нуждается в уходе. Потом вычешешься, – ответа на такое предложение нет. Но Леший удовлетворённо мычит, чуть шевеля головой. Попытка кивнуть в темноте, но рога скребутся о шкуру на лежаке. Точнее, маленькие рожки, оставшиеся на месте тех шикарных веток, что были раньше. – А хочешь, я для тебя сошью новую мантию? – вопрос ставит в ступор. – Такую же, как эта?       – Ты... Слишком заботлив. Пугающе, – наконец выдавливает из себя Хаос, сжимая в ладони комок сена. – Я... Подумаю.       – Уже лучше, чем ничего.       Ягнёнок усмехается, немного молчит. Потом продолжает свой рассказ. Под тихий голосок лидера епископ заснул, хотя это и случилось только через час, когда говорить стало уже больно. Агнец ещё долго сидел и смотрел на мирно спящего гостя и улыбался. Его успокаивало доверие.