Прикоснись ко мне.

— прекрати курить эту дрянь, отвлекись уже Кадзуха забирает с уст парня сигарету, вовлекает того в немного смазанный поцелуй, они оба пьяны, в глазах слегка плывёт, но руки не подводят — находят на ощупь чужое тело, цепляются за чужие хрупкие плечи, опору в коих искать трудно, пусть Каэдахара и пытается. В голове проносится сотня разнообразных мыслей, ухватиться за какую-то одну сейчас за гранью возможностей парня, он предпочитает оставить этот поток безобразия где-то дальше, где-то, где он его не заденет, сейчас волнует Скарамучча и его немного горькие, сухие, покусанные губы. В мире будто больше никого нет, да и мира нет, есть только они вдвоем, а вокруг них — пустота. Так оно ощущается. К утру всё вернётся назад, не будет этой идиллии, не будет сигаретного дыма в комнате, не будет чужих тонких рук в его светлых волосах. Останется лишь беспорядок в голове, он никуда не денется, вот только игнорировать его станет невозможно. Скарамучча в последнее время молчалив. Скарамучча в последнее время холоден. Скарамучча в последнее время не целует. Скарамучча в последнее время не улыбается. Скарамучча, Скарамучча, Скарамучча. Кадзуха устал думать о Скарамучче. Но мысли его душат, сдавливают горло, перекрывают воздух, ставят крест на бедном Каэдахаре. Куда ему деться и куда бежать? — Кадзуха… — и Кадзуха замирает. Дышать теперь нечем, голос Скарамуччи запечатался в его голове, в самом укромном уголке сознания. Он разбит, одного тона достаточно, чтобы Кадзуха понял, но он не имеет права спрашивать, не имеет права знать, что происходит. — Кадзуха. Он приходит в себя. Алые глаза быстро метаются к чужим напротив, в них читается беспокойство, даже, быть может, тревога. — Кадзуха. — да? Тёмные глаза всматриваются в чужие, тонкие губы сжимаются в линию, веки не слипаются ни на секунду. Они будто играют в гляделки, никто не решается даже слова сказать, но и тишина быть вечной не может. «Прикоснись ко мне» Пауза. Скарамучча никогда не просит касаний. Скарамучча никогда не нуждается в касаниях. Скарамучча не- «Кадзуха, прикоснись ко мне» Ему не послышалось. Это не сон, не глупая слуховая галлюцинация. Каэдахара будто под чем-то, восприятие всего искажается, ему дурно, голова кружится, но глаз не смыкает, руки тянет к лицу Скарамуччи, берёт его в свои ладони, щёки горячие, розоватые из-за алкоголя. — я… — голос Скары ломается, он закрывает глаза — я чувствую… твои руки… я их чувствую Кадзуха молчит. Нет у него сейчас подходящих слов, пусть он и знает, что так сильно терзает Скарамуччу, что тревожит его бедный разум, не давая вдохнуть полной грудью. Ощущение, что он это не он, что он просто маленькая заблудшая душа, заточенная в неудобном хрупком теле, пытающаяся вырваться, но так и не добившаяся успеха. Он не человек, «человек» олицетворяет лишь его тесную оболочку. Но, чувствуя руки Кадзухи, он дышит. Он закрывает глаза, он чувствует холодные ладошки на своих горячих щеках, он всё же человек. — твои руки холодные… Голос тихий, но уже спокойный, прямо как море в штиль. Кадзуха опускается ниже, ледяные ладони падают на талию, закрадываются под толстовку, заставляя тело вздрогнуть, а кожу — покрыться мурашками. Скарамучча теряется в этих касаниях, закрывает глаза в который раз, тихо проговаривает. «Кадзуха» Губы тянутся к чужим, накрывают их, невесомо целуя. Руки дрожат, ищут опору в плечах, в Каэдахаренных, в тех, что покрепче будут. Почему-то сейчас так неописуемо хорошо, хотя, наверное, всё дело в нежных касаниях к его спине или в сладких губах напротив, что не имеют и шанса остаться не целованными сейчас. Голова кружится. И больше не плохо. И больше не хочется поддаться навязчивым мыслям, что появляются при взгляде на окно, люстру или аптечку, набитую разными таблетками. И больше не хочется уснуть навеки. И больше не хочется плакать, кричать. И больше не хочется курить.