Безнадёжные

В первых строках мы уже целовались, стоя там, а вокруг кружились вихри лесбийской магии. — В русской литературе такого ещё не было, — сказала она. — Была лишь скука, пыльные, замшелые рассуждения о чём-то, — я пожала плечами, ласкала её грудь. — Кстати, кто я? Представь меня как-нибудь. — Вижу тебя готовой на всякое… — Например? — она чуть отстранилась, взяла виноград, она взяла его в рот, глядя на меня с озорством. — Ну, не знаю… Застрять на две недели в заборе на польской границе и, торгуя единственным неразменным пельменем, сколотить первичный капитал… — Фу, как это мерзко и вместе с тем заманчиво… Польши, тем не менее, никогда не было, как и всего прочего, были одни лишь влажные фантазии, и мы стояли там, в этих лужах, лужах фантазии, и кружились в урагане лесбийского непотребства… Пукая в лужи с женским ехидством и простодушием, вальсировали на границе возможного… Или нет, не так? — Я, — говорю, — чемпионка по сарказму в легчайшем весе, уже не знаю, куда это всё девать. — Излей на мои веснушки, — она встала предо мной на колени, сняла с меня брюки. Аккуратно сложила брюки и убрала в чемодан. И своей нежной лапкой открыла все мои шлюзы и вентили. Без имени и прочего, но уже хотя бы с веснушками, на которые можно любоваться, изображать их акварелью полупрозрачных намёков, и на которые можно изливать всякое в стиле глубоководного панк-рока… Без имени, но с парой сладеньких титечек. А ещё пусть у неё будет пара сочных изюминок… В частности, резкий, захлёбывающийся смех без причины, словно по листу жести тысячи свирепых гномов лупят своими молоточками, изображая поселковый Slipknot. Этим своим смехом ей удалось невзначай изгнать даже злобного некроманта Шой’гуля, который своими престарелыми ордами пенсионэров сокрушал одно беспомощное эльфийское королевство за другим и подмял под себя чуть не все земли Мурмурии, желая взять под контроль траффик лавандового рафа. Однако стоило моей девочке рассмеяться, как сей лич тотчас лишился всего могущества и взмолился об отдельной звуконепроницаемой камере в Гааге… А её чарующий взгляд — глаза навыкате, как у жабы, которую надули велосипедным насосом забавы ради некие любознательные проходимцы… Стая диких бехолдеров избрала её президентом студенческого совета, имитируя свободу выбора, глумясь над основами демократии в своём подвальном ницшеанском вкусе… И сколько было ещё таких историй вокруг её внешности и особенностей поведения: зубы, волосы, кожа, привычки… Всё время таскала домой невиданных чудищ из пидорской бездны британского оккультного мейнстрима… Всяких там рогатых опарышей имени Алистера Кроули и прочее… И каждое чудище называла Вадимом… Всё время где-то в полушаге от так называемой нормы… Захватывая всё новые жизненные плацдармы, расширяя пространство борьбы… Стоя на польской границе с чемоданом, она на две недели застряла в Роберте Паттинсоне. Мы много раз посмотрели все фильмы с его участием, все интервью, прослушали все его песни и прочее. Две недели один только Роберт Паттинсон: на завтрак, обед и ужин; шутки про патиссон — патиссоны лежали всюду вдоль польской границы, хотя никакой Польши всё ещё не было… — Роберт Паттинсон или смерть, — сказала я, манифестируя её одержимость. — Роберт Паттинсон или ничего… А потом как схлынуло. В один миг она просто исчерпала эту тему и полностью утратила интерес. За две недели прошла весь путь от примитивной идеализации до примитивного обесценивания — так это описывает психология. Но ей это всё не интересно. Весь этот анализ или что там. Ей важно чувствовать, присутствовать в моменте, дрочить на проезжей части, сжимая ляжками осколочную гранату, сидя на канистрах с бензином, ибо жизнь только одна, но кого волнует ебучая арифметика?