Всего лишь балкон

***

      Тёплая летняя ночь. Тихий ветер колышет листья близлежащих деревьев, которые из-за недостатка света сливаются в одну темную массу. Он стоит на незастекленном балконе, сгорбившись и облокотившись на холодные перила. Сзади тихо жужжит тусклая лампа, вокруг которой танцует мелкая противная мошкара и редкие мотыльки. Ноги холодит грязная и пыльная плитка — наверное, ему стоило надеть тапки, иначе он занесёт песок в комнату. В руках тлеет сигарета. Он сделал лишь одну затяжку, а теперь наблюдает, как она медленно укорачивается, а пепел летит куда-то вниз. Правда, лететь ему недолго — балкон всего лишь на третьем этаже. Шумный выдох нарушает блаженное спокойствие — он единственный, кто не спит в этом доме. Руки со временем начинают ныть от непривычного положения, а ноги словно немеют от холода плитки.       Он снова шумно выдыхает, стряхивает пепел, меняет положение ног и поднимает голову, смотря на беззвёздное небо, которое затянуто вытянутыми, словно из ваты, тучами.       Глаза закрываются сами собой из-за лёгкого недосыпа. Со стороны балконной двери раздаётся шорох, а через несколько секунд дверь открывается, но он не поворачивается и даже не открывает глаза, потому что знает кто там. Ещё через секунду его талию обвивают тёплые, даже слегка горячие руки, а на плечо ложится чужая голова. Кавех открывает глаза и улыбается, но отвечать на объятия не спешит.       Так они и стоят несколько минут в тишине, которую никто не осмеливается нарушить, пока Хайтам не идет на крайние меры: легко кусает в шею. Тут уже Кавех терпеть не собирается и разворачивается. Хайтам выглядит сонным и помятым: на бледном лице отпечатались красные полосы от складок подушки, волосы взъерошены и торчат во все стороны. Кавех еле сдерживает смех и лишь шире улыбается, словно видит такого Хайтама впервые, а не в сотый или тысячный раз.       — Снова не спится? — медленный вопрос хриплым голосом. Сразу после сна соображать немного тяжело, но Хайтам справляется.       — Есть такое, — Кавех хлопает рукой по перилам рядом, приглашая рядом с собой. Его приглашение послушно принимают, точно так же облокачиваясь на них и тут же морщась от холода металла.       И они снова молчат. Каждый думает о своём. Им вдвоём хорошо и без слов — хорошо просто находиться рядом и ощущать под боком тепло чужого тела. Они даже не двигаются, словно любое неосторожное движение сломает эту тишину и тепло ночи. Кавех скашивает глаза на аль-Хайтама: тот закрыл глаза, и на секунду кажется, будто он и вовсе заснул, но его дрожащие тонкие ресницы говорят об обратном. Просто слушает ночь, наверняка впитывая каждый звук, раздающийся в тишине. Кавех решает тоже попробовать и следует его примеру. Сначала кажется, что ничего не изменилось, но через минуту к гудению лампы и шуму листвы добавляются новые звуки: писк комара где-то на периферии, тихий стрекот одинокого кузнечика внизу и еле различимые стуки бьющихся о лампу мотыльков. Кавеху кажется, что он ощущает эти звуки всем телом, и, чтобы справиться с ощущениями, делает глубокий вдох. Нос щекочет сладковатый воздух, приятный до невозможности. Никаких резких запахов, которые преследуют тебя в городе, только древесная сладость и дорожная пыль.       — О чем ты сейчас думаешь? — тихо спрашивает Хайтам. Его шёпот удивительным образом прекрасно переплетается с окружающими звуками. Настолько, что Кавех сначала даже не улавливает суть вопроса, а просто смакует звуки, пока не открывает глаза и не встречается с ожидающим его ответа Хайтамом. Только тогда анализирует эти звуки, связывает их в одно предложение, еще минуту думает над ответом и, наконец, отвечает.       — О мотыльках, — Кавех кивает на лампу, около которой скопилось ещё больше насекомых.       — И что думаешь? — уголки губ Хайтама слегка дрогнули, а сам он уже не выглядел таким сонным, на лице уже исчезли красные полосы от сна, а глаза ярче блестели.       — Вспоминаю, как ловил мотыльков в детстве, — Кавех улыбнулся, возвращаясь в давние эмоции, проживая их снова, — ну, как ловил. Я думал, что спасал их. Они часто ночуют на стенах домов, и мне казалось, что пройдет мимо какой-нибудь несмышленый ребёнок или ворчливая бабушка и прихлопнет несчастное насекомое. Поэтому я аккуратно собирал их в ладошки и выпускал в ближайшие кусты. Сейчас это кажется таким глупым, — Кавех тихо усмехается и отворачивается деревьям, наслаждаясь шелестом.       — Мне кажется это наивным и даже в какой-то степени милым, — Хайтам улыбается и тянется к чужому лицу, чтобы поправить выбившуюся прядь, — вдруг их бы действительно прихлопнул какой-то ребёнок?       — Какой-то ты подозрительно благосклонный, — Кавех прищуривается, словно выискивая подвох в родном лице.       — Ты действительно хочешь, чтобы я прямо сейчас раскритиковал твой подход к спасению мотыльков от детей и бабушек? — от шёпота ничего не остается, голос мерный и спокойный, как в повседневной жизни, но это ничем не хуже. Лицо Хайтама такое же серьёзное.       — Нет, конечно, — фыркает Кавех, кладя голову на чужое крепкое плечо, — это было бы самое глупое, что я слышал от тебя.       Немного погодя, спрашивает:       — А о чём думаешь сейчас ты?       — О том, что надо бы тут подмести. А еще следует покрасить перила, — он обводит пальцем скол коричневой краски, а следом маленькое ржавое пятнышко рядом, — тебе так не кажется? Ты ведь у нас разбираешься в красоте, как ты говоришь.       — Предлагаешь мне самому их красить? — Кавех смотрит недовольно, но на счет перил поспорить не может — их действительно стоило бы покрасить.       — Так уж и быть, помогу тебе, — улыбается аль-Хайтам, притягивая Кавеха за талию к себе и утягивая в поцелуй.       Из тревожного воспоминания выводит тепло сигареты, которая уже прогорела до фильтра и начинает немного обжигать пальцы. Вокруг ничего не изменилось: всё также шумят деревья, гудит лампа. Он тушит сигарету о проржавевшие перила, коричневая краска которых полностью смешалась с ржавчиной. Бычок отправляется вниз, прямо на ухоженный газон под окном, но он обещает, что завтра обязательно спустится и уберет за собой. Он распрямляется, вытягивает руки над головой и потягивается. Разминает ноги, но усталость и тяжесть в теле никуда не уходит. Разворачивается к балконной двери, на секунду замерев. Оборачивается, бросает тяжелый взгляд на всё пространство балкона — ржавые перила, горящую в углу лампу, холодную плитку на полу.       Резко отворачивается, делает решительный шаг вперед — в комнату, и закрывает дверь балкона.