Легенда о Жнеце

Внушительный дом его брата, несмотря на отсутствие в нём домашних эльфов или болтливых портретов, никогда не отдавал чувством пустоты, а следовательно и одиночества. Возможно, дело было в этом палящем итальянском солнце, которое так прогревало стены, что те и после заката дышали теплом. Или в интерьере, насыщенном ярким декором. Или в том, что совсем рядом по соседству стоял дом другого близнеца, без каких-либо ограждений, чтобы дети могли ходить друг к другу играть, когда им захочется. Но сейчас ночь, поэтому все младшее поколение было уже в постелях. По крайней мере, Чарли на это надеялся, когда стоял на крыльце и провожал, собственно, хозяев этой уютной обители. — И ещё… — всё никак не мог угомониться Фред, которого Леа, его жена, уже тащила за руку, потому что их отбытие и так затянулось уже на час. Отбывали на отдых, на шесть-семь деньков, просто в качестве исключения развеяться вдвоем и вспомнить юность, когда на плечах не лежали ответственность и бремя семейных тягот. Кто бы подумал лет десять назад, что это вообще возможно, поставить Фреда и слово «ответственность» в одну строку… Кто бы подумал, что вот этот шалопай, со встрепанными рыжими волосами, вечно-лукавыми глазами и небрежно расстегнутыми пуговицами у воротника рубашки, — тридцатитрехлетний бизнесмен и отец двоих детей. И то же с Джорджем. Пусть и более спокойный, но не менее взбалмошный братец был сейчас где-то в соседнем доме с женой и детьми, старшая из которых уже школьница, а за младшими нужен глаз да глаз, поэтому за племянниками приглядеть в отсутствие Фреда было бы не очень удобно. Зато удобно Чарли, у которого — единственного из четырёх братьев — всё ещё ни жены, ни детей, ни строгого графика работы, так что навестить племянников и посидеть с ними недельку не представляло никакой проблемы. После этого смотается снова во Францию, раз уж так и колесит с места на место. Надо бы навестить маму, которую последние годы здоровье совсем не щадит и которую они положили под присмотр французских целителей. А там зарулит и к папе, живущему с Делакурами, и к Биллу с Флер — Мари-Луиза обещала снова поделиться с ним своими школьными похождениями. Та, что ещё только вчера пятилетней крохой сидела у него на коленках, уже во всю пользовалась в Шармбатоне своими вейловыми корнями и заставляла таскать мальчиков свои учебники, о чем родителям говорить стеснялась. Зато «любимому дяде Чаг’ли» хвасталась, довольная, без умолку. — Не давай Ларри дразнить Даниэллу, — наставлял Фред напоследок. — Ларри еще и в школу не ходит, а иногда так нудит, что просто… — Он прочертил ребром ладони беглую линию поперек шеи. И сразу следом — показал большим пальцем себе за плечо: — Ума не приложу, в кого это он. — Я всё видела, — прозвучало из-за его спины. Опираясь локтями на витиеватый парапет крыльца, Чарли со смехом опустил голову, покачал ей слегка: — Идите вы уже. — Если я не вернусь, знай, она утопила меня в лагуне. На этой ноте Леа всё же утащила мужа, уволокла в трансгрессию, чем окунула двор в освежающую ночную тишину. Стрекот цикад да шевеление листвы от лёгкого, еле ощутимого ветра. Чарли постоял ещё немного, дыша прохладным воздухом, а после шумно вздохнул, почесал подбородок, заросший недлинной бородой, и неспешно вернулся внутрь. Закрыл за собой и запер дверь — уже привычным набором действий. Чувствовал себя тут как дома даже не метафорически, потому что, в общем-то, жил здесь какой-то период своей жизни. Если Билл с семьей из базы почти сразу перебрались во Францию, — которая проживала не лучшие свои годы, но Флер с детьми слишком тосковала по родине, — так же как и предки, уже слишком с Делакурами поладившие, то Чарли… во Францию не хотел, но и в Румынии оставаться — тоже. Навязался к близнецам, которые совместными усилиями пытались не дать старшему брату провалиться в запой. Часы на стене, до этого безмолвные, пришли в движение. Две стрелки из четырех, с именами «Фредди» и «Леа», с точки «дома» проделали путь — мимо «у Джорджи» и «на работе» — к точке «путешествие». У Джорджа в гостиной висят точно такие же. Дань памяти Норе. Наблюдая за стрелками, Чарли усмотрел шевеление боковым зрением. Повернул голову. Там, наверху у ступеней, к лестничным перилам смущенно жалась девочка в ночнушке. Смотрела на Чарли своими большими любопытными глазами. По-детски круглое, веснушчатое лицо наполовину пряталось за затейливо-резным столбиком перил — нарушительница отбоя не очень успешно пыталась остаться незамеченной. Чарли бессовестно рассекретил её укрытие вслух: — И кто это тут не спит? Секунда, и вот уже вильнули её рыжие косички в мягком ночном полумраке — Дани развернулась и маленькой четырехлетней кнопкой улизнула в коридор. Чарли догнал мелюзгу легко. И лестницу миновал, и коридор, и подхватил её на повороте, отчего она ойкнула. — Поймал, — сказал он, устраивая её на одной руке. Дани не вырывалась, но, закусив молочными зубами палец, отвернула от него голову. Боялась его, подумал бы он. Всё ещё задавался вопросом, почему в принципе племянники не бегут в ужасе от бородатого мужика со шрамами на пол-лица. Но Леа, когда он помогал ей сегодня со столом, поделилась, что Дани все уши ей пролепетала о том, когда же приедет дядя Чарли. Так что, видно, сейчас просто застеснялась. — Ну так и чего ещё не спим? — заходя в детскую, спросил он у неё вполголоса, чтобы не разбудить Ларри, который, в общем-то, Лоренцо, но называть так официально мальчика, которому и семи ещё пока нет, чуть не по-уизлиевски. Оказалось, Ларри тоже не спал. У него была уже своя комната, но на время родительского отпуска он решил — сам решил, несмотря на бурчание на сестру, — что мелкой будет совсем грустно одной. Поэтому перетащили его кровать, поставили слева у стенки в свободное пространство, где Ларри сейчас и лежал в пижаме — сна ни в одном глазу, только рыжие перья волос растрепаны по подушке. — Она без сказок не может, — пояснил он, даже как-то немного надменно — он-то уже взрослый малый, в сказках не нуждается. — А мама в этот раз не прочитала. Потому что спешила. Понятно. Дилемма… Из детских сказок он ничего толкового не вспомнит, чтобы рассказывать, тут только если читать. Чарли окинул взглядом детскую: ночники на тумбочках, столик для рисования, игрушки. Вдоль стены напротив двери растянулась одинокая полка с книгами. — Надеюсь, у вас есть что-нибудь на английском. Из итальянского я вам только несколько нехороших слов рассказать смогу. Прочитать итальянский текст просто вслух, без вникания, тоже сможет, но хотелось бы полностью понимать, что именно он вкладывает детям в неокрепшие умы… — Вон там, — указала Дани одной рукой на правую часть полки, второй так и держась крепко за его плечо. Стоило подойти к ряду книжек, он разглядел, и правда, тоненькие корешки с английскими названиями. Захватил часть, сколько поместилось в свободную ладонь, и уселся на край постели вместе с племяшкой. Посадил её к себе на колени, а поверх её ног — стопку. — Ну-ка, посмотрим, что у вас тут в коллекции… Цветастые обложки мало о чем ему говорили. Незнакомые. То ли мелкотне их подарили родственники по ирландской линии, то ли просто за эти годы уже успели понаписать много новой ерунды. Рассматривая и откладывая их по одной в сторону, он озвучивал себе под нос: — «Сказка о лунном кролике»… «Легенда о Лесном Страже»… эм-м… «Улитка и Щепка»?.. О, надо же. «Сказки барда Бидля» тоже в наличии. Хоть что-то из его детства, но ему уже стало интересно добить стопку до конца. — «Песнь о Шести солнцах»… «Гризельда и её гоблины»… «Легенда о… Чарли запнулся. И язык споткнулся на полуслове, и взгляд — об эту обложку, изрисованную драконами. Это чувство, вдруг его сдавившее, конечно, не было похоже на то, чтобы его пинком вышвырнуло в тот май или окунуло с головой в болото тех эмоций. Прошло уже много лет. Воспоминания покрылись пылью, постепенно выцветали серым, и все равно… не сказать, что он остался мыслями в комнате. Где-то между. Смотрел и смотрел на эту обложку сухим взглядом, пока не донеслось мальчишеское: — Дядя Чарли?.. Ларри уже успел, заинтересованный внезапной заминкой, перебраться на кровать сестры, чтобы взглянуть, что тут такое. Но ничего «такого». И это, должно быть, вводило в ещё большее недоумение. Чарли ожил, заморгал и покачал головой. — Задумался. — Наугад ляпнул в оправдание: — Просто в мое время она называлась сказкой, а не легендой. Вот и озадачило. — А в чем разница? — уточнила Дани, к его несчастью. И к счастью — ответил вместо него Ларри: — Сказка — вымысел. — А легенда? — Полувымысел. Очень щедрая погрешность у этого «полу», в таком случае. Чарли полистал страницы из любопытства. И уже по иллюстрациям, не вчитываясь, понял, что здесь от не-вымысла… процентов, дай Мерлин, десять. Уже и оформление кричало о том, что книжка, очевидно, на историческую хронику не претендовала. Вольная адаптация старой сказки под более актуальные обстоятельства. Всё те же образы Смерти и её прислужника, только менее абстрактные, более… персонифицированные. Даже чересчур более. В странном ключе. Они что, серьезно перевернули им пол… Местами поменяли. Кто бы ни был этим гением, решившим сделать из давних событий золотую жилу для творчества, он счел, видимо, что закостенелое общество не станет давать детям читать сказку, приближенную к тому, как все было на деле. Где девушка на колене присягает мужчине и служит ему в боях, пока сам мужчина сидит праздно в своей злодейской башне и самое тяжелое, что поднимает — это волшебную палочку да шахматные фигурки. Поэтому на выходе имелись этакий рыцарь-Жнец и Темная Леди, жестокая Госпожа местных земель, которую её закаленный в сражениях воин предал и поднял на восстание против неё простой люд. Трагичная история о верности, предательстве и… любви. То ли рассмеяться в голос, то ли заматериться хочется, не будь рядом детей. Чарли не знал, читала ли Леа дочке этот полувымысел уже, но последовал её закономерный вопрос: — Значит, Жнец правда был? — Да, был там один… — И его проходят в Хогвартсе? — поинтересовался уже Ларри, хотя и он, и Дани пойдут скорее всего в местную, итальянскую школу магии. Никто из Уизли возвращаться в Британию не хотел — уже восемнадцать лет как сложно назвать британские острова домом, ещё со смерти Рона и Джинни. Сначала это, потом война, потом режим Волдеморта, но даже после его падения — гиблое место. Сложно представить, когда оно станет — и станет ли вообще — похоже на тот безмятежный мирок, которым был до девяносто третьего года. Казалось, что после свержения Волдеморта всё должно постепенно наладиться, но крови меньше не стало. Всё те же казни — уже Пожирателей Смерти. Бесконечные суды, бесконечная охота на оставшихся ублюдков. За это всё основательно взялась Международная конфедерация магов. В частности МАКУСА, вдруг начавший активно участвовать в делах Европы. Активизировавшийся, именно когда — как удачно — главная угроза и так уже была устранена. Британскую аристократию привлекали к суду тоже, не сажали, но возмещать причиненный Волдемортом ущерб было нужно, так что платили снобы нещадно. И галлеонами, и реликвиями, и частной собственностью. Казну Министерства тоже прилично истощило. Не исключено, что и наработки ученых оказались прикарманены, хотя сами лаборатории показательно уничтожили — восстанавливали же, мол, справедливость и всё прочее… Маглорожденных отпустили, но, учитывая пятилетнее рабство, это то же самое, что выкинуть их барахтаться в свободное плавание. Уж моральный ущерб вся та материальная компенсация едва ли могла покрыть. Управление Министерством оказалось под жестким контролем Международной конфедерации в целом. По факту — конкретно США и Франции. И если активное участие французов в дележке ресурсов разбитой Британии понять можно, настрадались больше всех, то, как туда затесались американские волшебники, Чарли не очень понимал и не уверен, что хотел бы понимать. То Министерство Магии, что уверенно двигалось к становлению сильнейшим в Европе, провалилось в такую яму, что ему выкарабкиваться теперь, наверное, десятилетиями. Независимости им точно в скором времени не видать. Чересчур крепко и глубоко уже иностранные волшебники запустили щупальца в разломы на британской системе, теперь попробуй выкорчевать. С Магической Германией почти та же история. Тоже размежевали проигравших так, что от прежнего Министерства осталось только название. Ауттенберг просражался не так долго, прежде чем его задавили с нескольких сторон. Всё-таки лицом всего этого их ублюдского режима был Волдеморт — без него и его Пожирателей Смерти всё скоропостижно и бесславно развалилось. Барьер, замкнувший тогда в антитрансгрессионную блокаду часть континента, общими стараниями лучших умов Магической Европы сняли только года через три. Сыграл ли в итоге во всех этих масштабах хоть какую-то роль Жнец? Ну… хах… Жнец так и остался внутрибританской байкой. Преступником, чья значимость хоть частично и признавалась, но лишь как первая мелкая трещина на диктатуре. Закономерное явление. Этакое естественное воплощение недовольства народа. За пределами островов всем на Жнеца бесконечно плевать, какое-то смутное имя, смутная фигура в истории, потому что они не испытали на себе тот ужас, который проживали британские волшебники осенью две тысячи второго. Немногочисленно уцелевшие орденовцы хотя бы разнесли, весьма быстро, информацию о том, кто на самом деле был Жнецом, вытесняя из общей картины имя Пьюси именем Розье. Опять же, в пределах Британии. Но что касается участия Жнеца в Драконьем Побоище… По общепринятой версии, Лорд Волдеморт умер от драконьего пламени. Чарли добился личной встречи с Президентом Международной Конфедерации, когда тот заявился посмотреть на разгромленный, сгоревший заповедник, который постепенно разгребали от трупов. Лично сообщил, как всё было, и был готов хоть воспоминания свои выложить на стол, чтобы не дать Жнецу просто исчезнуть под руинами, а добиться для него справедливого признания. На что ему сказали, что, если в этих воспоминаниях нет конкретного момента убийства, они не имеют вес. Якобы Волдеморт мог лежать и истекать кровью из-за чего угодно, хоть сам себе вскрыл горло. Кроме того, память всегда можно подделать. Аргументы Чарли о том, что это несусветная хрень, разбивались как о стенку. Потому что дело было не в том вообще, мог или не мог Волдеморт помереть сам. Никому не выгодно делать из Жнеца героя. Идеализировать в глазах общества серийного убийцу, террориста и анархиста. Орден Феникса — да, пожалуйста. Несправедливо обвиненные в терроризме защитники Магической Британии. Но кровавые выходки Жнеца навели слишком много шума, чтобы их загладить и выставить в худо-бедно положительном свете. Очевидную мысль донести до мира правду вручную — обить пороги газетенок и обвесить любые поверхности листовками — пресек ненавязчивый вопрос Президента о том, как поживает его семья. В здравии ли его близкие. Намек. Что заставить его молчать, если понадобится, способы найдутся. Всё, что Чарли мог сделать для Розье, это могилу. Пустую. Потому что ему и останки забрать не дали. Отдали бы, если бы было только драконье пламя — отделить одно сгоревшее тело от другого не так проблематично. Но медальон. Долбанный медальон… Уничтоженный огнем кусок души, вздыбивший вверх темное пламя такой величины и силы, что просто перемешал останки. Чарли едва не вывернуло, когда он увидел это вблизи. Не два обугленных скелета, застывших в одном положении, а сплошная мешанина костей, раскиданных по сожженной земле. Никто бы не стал сидеть и по одной косточке отделять скелет Темного Лорда от скелета Жнеца. Даже если бы и нашелся чокнутый доброволец, риск упустить хоть толику останков Волдеморта не мал, а всеобщая паранойя слишком велика, чтобы так рисковать. Хотели уничтожить его тело подчистую, чтобы без шансов. Их обоих уничтожили магией до крупиц, а потом и эти крупицы, мельчайшие, — тоже. Чарли смог забрать только клинок. Может быть, стоило бы вернуть его в её квартиру… или в её поместье… или каким-то чудом найти её семейное кладбище… или что там у аристократов? склеп?.. но его мучила какая-то жуткая, абстрактная мысль, что этим он вернул бы всё, что осталось от Розье, в место, из которого она так сильно хотела сбежать. Хоронить её клинок в месте, где она умерла, наверное, тоже не лучшая идея. Но заповедник же — не только место смерти. Чарли хотелось бы верить, что ещё и место… свободы?.. Частичной и временной. Но хоть какой-то. И пока в заповеднике не прекращались работы по расчистке трупов и усмирению драконов, Чарли отыскал относительно уцелевшее место, не сгоревшее и не залитое кровью. Отколол магией кусок скалы… чтобы сделать могильный камень. Он мог бы пойти простым путем. Он мог бы купить могильную плиту, он мог бы приобрести всё для захоронения необходимое. Но ему нужно было направить куда-то всё то, что копилось с бойни и обострилось после уничтожения тел. Нужно было едва не до полоумия, занять чем-то мозг и руки. Чарли практически не спал и не ел, просто шлифовал этот чертов камень до пригодной формы без конца, а потом копал вручную — не магией; лопатой, до кровавых мозолей, — яму как можно глубже, чтобы не размыло «могилу» дождями. Когда закопал клинок, оставалось придумать эпитафию. Что-то кроме этого скудного «Агнес Розье» над жутким «03.08.1975 — 08.05.2003»… Ещё, ниже, надпись: Хороший друг, замечательная сестра И спасительница магического мира Эта картина въелась в его память сильнее всего. Одна из двух. Первая — сама смерть. Сначала тот её крик вдалеке, прорезавший шум, пламя и рассудок. А потом Сина, словно тоже услышавшая. Её пламя, поглощающее Розье и парализующее Чарли начисто. Наверное, если бы Блэк не выволок его насильно, он бы так там и остался в оцепенении — догорать вместе с заповедником. И вот, вторая картина. Это надгробие, на которое он смотрел глубокой ночью и только в тот момент, кажется, наконец полностью осознавал. До этого не давал себе, не пускал в голову понимание. Но это непрекращающееся стремление отвлечь себя иссякло, и тогда накатила усталость, весом со все эти проведенные в полу-вменяемости дни. Чарли сел тогда на землю, оперевшись спиной на ребро могильного камня. Уперся локтями в полусогнутые колени, взглянул на истасканные трудом, кровоточащие ладони. Комок в горле нарастал, но Чарли старался игнорировать его до последнего. Пока не налились щиплющей влагой глаза, которую он сперва попытался просто сморгнуть, отведя взгляд наверх, к ночному небу. А затем так и вовсе прикрыл глаза рукой, будто пытаясь скрыть. Будто не должен был себе этого позволять. Здоровый тридцатилетний мужик, сидел на земле и плакал, как мальчик. Тихо, без звуков — только совсем немного тряслись плечи. Не из-за одной Розье, которую знал-то всего-ничего. Которую больше не увидит. Из-за очередной несправедливости. Из-за этой его жалкой беспомощности, связывающей ему руки в том, чтобы хотя бы донести до всех, что она сделала. Единственное, что осталось в память — вот эта глупая, переделенная до основания книжка, легчайшая, в пару десятков страниц, не более, но лежащая на его коленях тяжелым бруском искореженных слов. Отвечая наконец на вопрос Ларри, проходят ли это всё в школах… — Сомневаюсь, — ответил он. — Когда я ещё учился в Хогвартсе, мы даже до Гриндевальда все никак не доходили. Одни тролльские войны. Уж до двадцать первого века вряд ли за семь курсов доползут. В годы правления Волдеморта образовательную систему меняли, не исключено, что добавили в программу Истории Магии двадцатый век основательно. Но, учитывая, какой в Британии бардак сейчас, Чарли не очень бы надеялся на грамотный подход к обучению. Какая-то мысль мигнула в задумчивых глазах Ларри — его осенило. — Так Жнец… был недавно?.. Ну, в смысле… вот прямо недавно? И ты, дядя Чарли… ты его видел? Вживую? Ну вот. Приплыли. Раз уж рот ему заткнули, Чарли вообще мало распространялся о тех годах. Только в кругу семьи, но не в кругу детей. Даже когда Мари-Луиза и Луи, тогда ещё совсем мелкие, расспрашивали его, откуда у него эти раны на лице… он просто отвечал, что ему их оставил один мудак в драке. Что, в принципе, правда. Но у Ларри так загорелся взгляд, этой небольшой, по-детски простодушной надеждой, сколько бы он ни строил из себя взрослого… Пришлось, поразмыслив, все-таки кивнуть. — О-о, он, наверное, был очень крутой? Этот неожиданный пыл даже позабавил. Улыбнувшись, Чарли согласился: — Не то слово. — А как его звали? — Её… — и опять застряло в горле. Чарли прокашлялся, чуть помедлил, чувствуя, до чего колется это слово в легких. — Её звали Агнес. Странно и непривычно, спустя столько времени. Ещё и не по фамилии… Развеивая снова сгущающийся налет тоски, Ларри смешно насупился: — Девчонка?.. — Эта «девчонка» надрала бы зад любому мальчишке. — Чарли показательно потер челюсть, когда-то от неё пострадавшую, и признался: — Мне тоже от неё однажды досталось. У него всё ещё где-то на руке, в переплетении шрамов, насобиравшихся за годы работы в заповеднике, должна была остаться та тонкая полоска от её клинка, когда она напала на него в её поместье. Это привело Ларри в ещё больший восторг, и Чарли не сдержался, рассмеялся мягким, добродушным смехом. В углах его глаз — морщинки. Ещё не предветник старости, до неё далеко, но порой Чарли и впрямь чувствовал себя видавшим виды стариком. Дани все эти детали не очень интересовали. Всё ещё у него на коленках, сидя боком и сонно упираясь головой на его грудь, она водила маленькими пальцами по одной из иллюстраций во всю страницу, где Жнец в доспехах стоит напротив гигантского дракона. — А что с ними стало? — спросила она. — Они правда ушли? «Ушли». Если по книге, то, как гласила последняя страница, «они, символ порядка и символ хаоса, покинули мир вместе, потому что не могли существовать друг без друга». Такая философская, очень глубокомысленная… Ванильно-приторная херня. «Символу хаоса» очень даже не помешало бы посуществовать без своего символа порядка. Кто вообще порядком называет тиранию психопата с манией величия, который просто пытал и убивал всех неугодных… А в итоге из них двоих именно он имел все шансы вернуться. Или вдруг уже вернулся?.. Но затаился, как и тогда — выйдет из тени не сразу? Потому что… вдруг у него был ещё один крестраж?.. Или больше? Они никогда не смогут знать наверняка. Им жить всегда с этим опасением. Ждать, не повторится ли всё опять. И чем больше времени проходило, тем слабее этот страх не становился. Наоборот. После своего падения в восемьдесят первом он ведь воскрес не сразу, двенадцать лет прошло, так что с каждым годом… риск, что он вот-вот вылезет из ниоткуда, повышался. Чарли не был уверен, но, возможно, в этом причина, что он всё ещё не мог выстроить никакого крепкого фундамента. Он вступал в отношения, дважды, но оба раза они разваливались, потому что мысль создать семью… ужасала. Не было никакой уверенности в завтрашнем дне. Ответственность давила. Потенциальная угроза потерять в случае очередной войны не только родителей, братьев или племянников, а, возможно, будущую жену и будущих детей выкручивала ему мозг паранойей. Ему было спокойнее одному. Легче. Проще жить, зная, что если нагрянет снова эта зловещая туча, которая тебя прихлопнет, это будет не так страшно, чем если бы он был к тому моменту отцом. В конце концов, может, однажды он и успокоится, примет, что всё позади. Ему всего тридцать девять. Блэк вон, умотавший сразу после Драконьего побоища как можно дальше, в свои пятьдесят встретил в штатах женщину с ребенком-подростком. Два-три года назад посетил Европу, встретился с Чарли, поболтали вдвоем. Чарли не знал, каково это, пытаться воспитывать чужого сына после всего пережитого… но Блэк в парнишке души не чает, печется как о своем. Так что, возможно, у Сириуса сейчас всё очень даже в порядке. Да и у Чарли. Мотается по миру, дает лекции по драконоведению. Из практики ушел в теорию. Работать с ними больше не мог, только в редких, вынужденных случаях, потому что стоит только близко к ним подойти, и обдает жаром того пекла, запахом пепла и крови, криками сожженных и раздавленных волшебников. Отказаться совсем от них тоже не мог. У него на плече годами жила татуировка дракона буквально, не сдирать же с себя её, только бы ничто о заповеднике не напоминало… Какой бы след та бойня ни оставила, это было частью его жизни больше тринадцати лет. Выкинуть их в мусорку, выкинуть все накопленные знания… Так хоть во что-то их вкладывал. Какую-то пользу приносил. От лекций капал и небольшой доход заодно, на который можно жить. И не трогать наследство Розье по завещанию, оставленному её рукой ещё тогда, в декабре перед лабораториями. К недвижимости он даже не прикасался, пустует и пылится, а золото перенес из Гринготтса в итальянский банк, просто на всякий случай, чтобы лежало здесь, подальше от загребущих гоблиновых лап. Все равно в британскую разруху Чарли ни ногой, так что лучше бы хранить поближе. Гипотетически, наверное, он был сейчас даже богаче близнецов. Фактически, жил обычной жизнью среднестатистического лектора. Иной раз и не вспоминал, сколько у него там на счету. Это казалось чем-то невозможным совсем. События восьмилетней давности — как жестокий, но всего-навсего абсурдный кошмар. Смутный, уже вылинявший сон. Навестить, может, заповедник… Он давно там не был. Не мог даже припомнить, когда последний раз. Стоило бы навести порядок на могиле и убедиться заодно, что никто на неё не набрел. И что никто не осквернил. — Знаете, ребятня… мне что-то весь вечер нехорошо, — со вздохом соврал он: нехорошо ему стало только сейчас. Выйти бы опять подышать, проветрить голову. — Не против, если сегодня все-таки без сказки? — Ладонью он мягко потрепал рыжую макушку Дани. — Завтра хоть всю стопку прочту. Кроме одной конкретной книжки. Нечего детей этим так рано пичкать. Одну девочку когда-то напичкали, и что в итоге… Подрастут — расскажет им, пожалуй, как всё было на самом деле. Не сейчас. Сейчас им, малость недовольным, но смирившимся, ничего не оставалось, кроме как расползтись по своим постелям, забраться под одеяло и постараться заснуть. А Чарли, поднявшись, закрыл легенду о Жнеце. Убрал её обратно на полку с остальными и тихонько погасил свет.