Планы

Через тысячи холодных дней Мы с тобой прорвемся, слышишь Просто посмотри в мои глаза И ты в них все увидишь

Честность и принципиальность всегда имели высокую цену, и Дазай выучил это еще лет десять назад.

***

На небольшой кухне, где еда пара человек может разойтись, слышится шарканье тапок. — Кофе будешь? — хрипло спрашивают, и Дазай едва усмехается, будто вслушиваясь в приятный тембр голоса, а еще больше его забавит бурчание после в стиле “и почему солнце такое яркое?”. Ода по утрам еле встает, особенно после вылазок, когда вечером хватает сил только на то, чтобы скинуть ботинки и упасть в кровать. Правда, даже в таком состоянии иногда он достает из кармана блокнот и старается как можно быстрее, будто бы боясь упустить, записать пришедшую на ум идею. В какой-то степени Осаму ему даже завидует: творческие люди обладают своей, особенно тонкой натурой. Сам же Дазай будто бы заменяет Оде кота: сидит на подоконнике, вновь сдвинув ногами горшки с цветами на самый край и рассматривает в окне накатившийся на город туман — или, быть может, складки на чужой рубашке в отражении? Он отвечает далеко не сразу, будто бы пытаясь собрать из букв единую фразу, зажимает сигарету между пальцев, словно от этого выбора зависит его жизнь. Вот только некоторая заторможенность, присущая ему лишь потому что эта сигарета — явно лишняя, сходит на “нет” достаточно быстро. За ней следует краткое, но мягкое: — Буду. Дазай Оде чем-то напоминает излюбленный троп: “ненадежный рассказчик”. У такого человека не врут только глаза, да и то не всегда, а натянутая улыбка похожа на витраж — на губах находится лишь для красоты, странное сочетание создавая с мешками под глазами. Глупец бы предпочел эту улыбку стереть пальцами, размазать как краску или грим, но Ода лишь кивает, намеренно повернувшись к Осаму спиной: быть может, безуспешная вера в это обыденное “все хорошо” когда-нибудь и сработает. Да, и пусть в памяти застынет тот Дазай, который именно улыбается среди первых лучей солнца сквозь тонкую линию сигаретного дыма. Такие кадры словно греют Оде душу, залечивая раны на сердце и создавая ощущение счастливой жизни хотя бы на миг. Запах улицы на кухне медленно перетекает в аромат специй для яичницы и кофейных зерен. И кажется ведь, что все действительно хорошо: теплые взаимоотношения, в которые обоим хочется закутаться как в плед, старая квартира на окраине города, где их практически никто достать не сможет, вот только Осаму все равно губы нервно поджимает, затягиваясь вместо слов. Спрашивать Оду о принципах бесполезно, а строить теории, что Мори Огай после громкого заявления “я больше не буду убивать” ничего не сделает — сущая глупость. Сделает и еще как, ведь Ода знает слишком много, а ему, Дазаю, надо бы понять, как все предотвратить. — Кошмары снова? — Спрашивают у плиты, и Осаму выдыхает шумно, чувствуя горький привкус на губах. Они слишком хорошо знакомы для его обыденного “нет, все нормально”, а еще терять Оду как-то. . .больно что ли. Тем более раньше времени, потому нельзя применить и честность. За вопросом следует еще более краткое “да”, и Дазай соскальзывает с подоконника легко, практически спрыгивая, тянет бледные, перемотанные руки, каким-то самым эгоистичным и наглым образом забирая Оду в своеобразный плен. Отдавать его никому не хочется от слова совсем, да и. . .надо ли? Осаму тихо фыркает от собственных мыслей и чуть сжимает пальцы, вновь заговорив тихо и ласково, словно замурчав. — Успокоишь меня, Одасаку? — Он голову укладывает на чужое плечо, прикрывая ненадолго глаза, и к запаху еды принюхивается, не скрывая довольного выражения лица. А руки так и лезут под рубашку, гладят, игриво царапая кожу самыми краями ногтей. Осаму прижимается к нему как можно крепче, и даже шипящие звуки на сковороде и жар от нее не способны заставить его хоть немного отстраниться. И любой другой повелся бы: бросил бы готовку и позволил бы Дазаю гордо занять место на столе, вот только Ода знает его уловки наизусть, потому голову поворачивает и целует в висок. Пусть пока довольствуется теплым следом от касания губ, а остальное — быть может, потом после завтрака и вылазки в продуктовый, если по работе не дернут. А сейчас стоит убрать весь образовавшийся беспорядок на столе, по крайней мере пока все это не растащилось по кухне и квартире дальше. И не то, чтобы Ода — эталон чистоты в доме, скорее извечный запах специй вымотает его лишь больше и будет сильно отвлекать во время написания книги. — Колыбельную спеть? — Все же посмеивается он, замечая, как затихает любимый. Да, именно любимый, потому что без мафии и всех нынешних дел прожить можно, а вот без Дазая квартира эта покажется отвратительно пустой. И пусть Ода не озвучивает это слово, оно легко читается в той заботе, которой он старается Дазая окружить, а еще в желании понять этого человека и узнать его как можно ближе. — Одасаку, ты же знаешь, от тебя я готов слышать все, что угодно, — Осаму зарывается лицом в рубашку, пропахшую гелем для душа, пока пальцы медленно пробегаются по тонким линиям ребер. Сладковатая мята едва щекочет нос, и Дазаю хочется очень в тело это закутаться, окружить себя им со всех сторон, утонув напрочь в чужом запахе, а не в своих мыслях и планах. Голова кажется ужасно тяжелой. — Ты же знаешь, что можешь все мне рассказать, — и раз за разом одни и те же слова, будто бы от их звучания ситуация действительно переменится в лучшую сторону. Ода ненадолго накрывает его руки своими, ту игривость на грани с изнеможением в лице Дазая заменяя собственным спокойствием. Таких людей, как он, следует прятать в небольшой квартире и скрывать от мира сего. Таких людей очень хочется узнать полностью, давая им в руках распускаться медленно, подобно цветам. Да, чего уж там. . .такого второго Дазая явно в мире нет, вот только близостью этой Ода, сам того не зная, обрекает его на настоящий ад. — Пойдем к столу, Одасаку, — Осаму бурчит в плечо, стискивая друга в объятиях. Да, и. . .друга ли? Он уже сам не знает, кем ему приходится этот человек. Любовник или любимый? Коллега или друг? Для Осаму будто бы нет разницы — Одасаку просто есть и все. Здесь, в объятиях, с этой довольной улыбкой и щетиной, которая снова будет колоться, если полезть его целовать. И впервые Дазай всеми силами старается не просчитывать все наперед — хотя бы потому что хорошего конца у такой истории не будет, исходя из голимой логики. Хочется остаться здесь, в этой квартире, как в небольшом собственном мире, и отключить телефон. Хочется забыть обо всем, перестав калечить себя мыслями и действиями и столь бесстыдно и наивно спрятаться в чужих руках, будто бы они созданы из самого прочного металла и способны защитить даже от ядерного взрыва. А Ода это понимает без слов, губами касаясь лба, будто бы желает показать, что он тоже верит в существование некоего хорошего конца, когда разворачивается зацеловывает побледневшее лицо Дазая медленно и мягко. Щетина действительно чувствуется на коже, вот только не раздражает вовсе, а наоборот словно возвращает на Землю. Осаму далеко не сразу решает открыть глаза вновь и позволить себе пересечься взглядами. Он видит в них море, бескранее и беззаботное, словно окруженное тем туманом, что медленно ползет за окном. А еще Дазай видит в этих глазах себя и почему-то кажется, что еще немного, и он не выдержит. Просто не выдержит всего этого, разбив привычное поведение о камни амбиций, и полезет обниматься так крепко, что треснут чужие кости. Чужие. . .или, может, родные? Хотя этот человек все равно быть рядом не сможет. Счастье существует лишь на картинке, не более того. — Тш-ш, я тут, Дазай, — Ода не жалеет и не сочувствует, а будто бы утешает, позволяя спокойствию ненадолго поселиться на душе. И губы его соленые от собранных слез с щек Дазая, и поцелуи его грубоватые, потому что на что-то мягкое и нежное Осаму реагировать не станет. Ода покусывает его губы, поглаживает щеки большими пальцами, а еще улыбается так искренне, как только он может. Мысли вновь затихают, уступая место настоящему. Дазай молчит. Солгать очередным “все в порядке” — не вариант, а ответить правду — по-прежнему сущая глупость. Потому вместо слов он утыкается в чужое плечо в надежде затеряться в привычном запахе мяты и очнуться где-нибудь в другом мире без всех тех проблем, что навалились сейчас. — Пойдем обратно в кровать. Я не хочу, чтобы этот день начался.