you with the watercolor eyes

      в ночь третьего из семи выходных дней его выталкивает из сна не будильник, а тишина. он стряхивает остатки дрёмы — выплывает в реальность, оставляя зыбкую обитель грёз за спиной, — но сознанием дрейфует на поверхности смазанных послеобразов, в липком осадке сонной чепухи. вяло шебуршатся перед мысленным взором картинки, но минхо не пытается ни уцепиться за них, ни разогнать — прошли годы с тех пор, как он перестал запоминать свои сны. примерно с того момента, как реальность стала не в пример насыщеннее.       медленный взгляд из-под тяжёлых век тонет в наводнившем комнату мраке. моя спальня, ловит за смятый хвост упорхнувшую мысль. тихо шелестят простыни, скрадывая в складках нечёткие тени и невесомые пёрышки мыслей, выпавшие случайно от неловкой ладони, взъерошившей лохматый кошмар — руины стильной укладки. минхо смаргивает мутную пелену и утыкается прищуром в полоску света под дверью. щелчком в голове — не спят. или проснулись тоже.       ручейковым потоком змеится по полу прохлада, ласково обвивая голые лодыжки. рука по памяти сгребает со спинки стула старую домашнюю толстовку — в ней не на камеру, не на люди. принт давно затёрся, превратившись в мелко изрешеченное тусклое пятно, тёмная ткань выцвела и обросла крошечными катышками, но ничего страшного, нет-нет, ведь она самая удобная, всегда была и будет. этот он — неряшливый, измятый, со слегка опухшим лицом и гнездом для мыслей на голове, — только для этих стен, хранящих личное, сокровенное волшебство. только для них, важных и близких, словно продолжение себя в другом человеке. в семерых.       шаг, второй, ещё четыре и десять — шестнадцать. два счета по восемь, шепчет тихий голосок на подкорке сознания. два поворота — и в нужной позиции в нужном проходе. минхо, щурясь от верхнего света, жмёт плечом — профдеформация (привычка), что поделать. и заглядывает в проём.       его не звали, но они — дом. поэтому — ждали.       уютно. в кухонной зоне закипает чайник, выплёвывая из носика струйки пара, тут же рассеивающиеся, как беспорядочные следы сновидений. на столе четыре приготовленных кружки, одна — с напечатанной фотографией трёх кнопочных мордочек. точно ждали.       ёнбок — растрёпанный по-цыплячьи, в бесформенной серой футболке для сна, — сразу же, стоит появиться, встряхивается и поднимает голову с подлокотника кресла. и улыбается. конечно же, улыбается. мягко, тепло, молчанием — привет, хён. отдохнул? тебя ждали. минхо подтягивает уголок губ в ответ, сверкает взглядом: рад видеть, братишка. спасибо.       — я бы не стал ждать до весны и заказал сейчас, не в сезон. пока цены низкие.       у чонина чёлка упала на глаза, и он отфыркивается — то ли от прядей, мешающих разглядеть экран с открытым сайтом электронного магазина, то ли от сынмина, оригинально попенявшего на его нерациональность. но чужую макушку с плеча не стряхивает и не дёргается в драматичной жестикуляции, чтобы не задеть, а лишь наигранно раздражённо бормочет.       — сейчас для кроссовок холодно, но я не хочу и оставлять их пылиться. да и деньги теперь не проблема, да же, хён?       чайник надрывно освистывает напрасное расточительство, и ёнбок спрыгивает с кресла. минхо, пользуясь случаем, падает в нагретую мягкость и с чувством потягивается. тихие разговоры отодвигаются поглощённым остатками чужого тепла восприятием в дальний уголок сознания. за столом застучали ложки, и окутавшая с ног до головы нега разбавилась реальностью.       — не проблема, — запоздало бормочет, обращая на себя три пары глаз, — важна не цена, а качество. и чувство. следуй своему сердцу, йенни. теперь можно.       он, разморённый, всегда такой — размякший и нежный. излишне сентиментальный. но смешинок в чужих взглядах нет.       — точно, хён, — перед глазами мелькнула спина ёнбока, оставившего чай для младших на журнальном столике (послышались тихие благодарности). в следущее мгновение минхо слегка притиснули к подлокотнику, усаживаясь рядом и протягивая кружку. минхо вытаскивает ладонь, зажатую между своим и чужим бедром, и обхватывает тёплую ручку, потянув носом пар. бергамот и лимон. — теперь можно.       минхо моргает и поворачивается полубоком, чтобы сильно не тесниться. ёнбок смотрит открыто, без утайки, позволяя смотреть в ответ. и видеть.       в чужом взгляде — взглядах — нет насмешки. в них — свет. и синевой — доверие. колыхающийся бездонный океан, вечное откровение. раньше заглядывали под волнующуюся поверхность неаккуратно, неосторожно — ранили. ранились. уносились с бурным течением, не успевая узнать направление и ориентиры. теряли, терялись, а после — боялись глубины.       но один чан — обросший ради них скорлупой чан, собравший голыми руками осколки чан, — не испугался того, что сокрыто в ультрамариновой толще морей. бывалый пловец, он учил их держаться на воде. не с нуля, но так, как знал и умел сам, как чувствовал — правильно. направлял по тёплым течениям, точно зная, когда следует отпустить, отдалиться — так, чтобы дать время и опыт.       я, говорил джисон, как только с ним познакомился, сразу увидел.       — увидел что? — минхо вопрошал, но ответ у него уже был.       джисон встретился с ним взглядом, и, не разрывая зрительного контакта, тихо вынес на свет свой главный ориентир.       — берег, хён. и тихую гавань.       больше они об этом не говорили, но минхо услышал всё и даже больше.       чаинки танцуют в крошечном кружечном водовороте, цепляются за крутые белые стенки. прямо как они в самом-самом начале.       минхо чувствует, что улыбается.       ёнбок, словно подсолнух, полностью оборачивается к нему и расцветает улыбкой в ответ. тучи над морем, были они или нет, исчезают без следа.       пустая кружка отправляется на пол. под тихие разговоры младших (новый трек, погода, «у чанбина-щи тапочки с медвежатами, это забавно»), доносящиеся словно сквозь вату, минхо прислоняется к тёплому боку ёнбока и считает звёзды под прикрытыми веками.       одна, две, три.       — хани и чан-хён почти не покидают студию, — сынмин громко отставляет кружку на столик и тихо выдыхает, наверняка бросив взгляд — не потревожил ли?       четыре, пять, шесть.       — а чанбин-хён — спортзал, — чонин научился говорить так, чтобы задумчивая морщинка между бровей отражала себя в его интонации. — хёнджин-хён, кстати, обещал показать новую картину.       семь. восемь.       — значит, завтра заглянем к ним в гости, — тихо мычит ёнбок где-то над ухом. минхо чувствует руку в своих волосах, что расслабленно перебирает пряди и легко проводит пальцами по загривку, пуская вдоль шеи приятные мурашки и тормоша перелётные мысли.       в его созвездии восемь звёзд. и он сам — его часть.       — чш-ш, йен-а, хён засыпает.       — и феликс, кажется, тоже.       — мяурача в своем репертуаре, — тихие смешки.       чёрная пропасть грёз не затягивает, а мягко завлекает, окутывает туманной дымкой, легонько качает на крутобоких волнах. минхо сквозь дрёму чувствует тёплое плечо под щекой, на макушке — вес во сне же склонённой чужой головы. за уголок подтягивает на себя и ёнбока наброшенный младшими плед.       страх сбиться с пути в собственном море испаряется. он всегда может поднять голову — и увидеть свои звёзды. они направят, поддержат, подставят плечо, обернут одеялом в промозглый осенний день. дадут второй шанс.       три, два, один — ввосьмером против мира, что учит бояться глубин.