Страшнее Пистолета

      Ключ шумно проворачивается в замке, и входная дверь с раздражающим скрипом открывается. Пальцы Аль-Хайтама невольно с силой сжимают тонкие страницы старой книги и случайно мажут некачественно напечатанные буквы. Дьявол. На кухне этим вечером особенно тихо и приятно, лучи закатного солнца падают прямо на текст. Сосед обещал вернуться после 12, чтобы, как всегда, посидеть в таверне. Сейчас только 9, а приятная идиллия Хайтама уже под неожиданной угрозой. И наушники, как назло, в другой комнате.       Кавех с утомлённым стоном вваливается в дом, но, благо, сразу же проходит к себе в комнату, даже не замечая присутствие соседа, который с облегчением смакует минуты умиротворения, без лишнего шума и лишних людей.       Но счастье продлилось недолго. Голодный блондин шаркая прошёл на кухню и испуганно раскрыл глаза, когда столкнулся с юношей взглядами. Затем разлепил потрескавшиеся губы и сделал шумный вдох, видимо, желая поздороваться, но вдруг быстро закрыл рот, ничего не сказав. В воздухе повисло напряжение. Хайтам лишь бегло осмотрел парня: замученный. С синяками под красными глазами и уставшей ссутуленной спиной. Смотреть жалко. Секретарь вернулся глазами к книге, решив не тратить время на приветствие.       Кавех сжал зубы и молча прошёл дальше, ожидая увидеть пустую раковину или максимум парочку грязных чашечек, так как с утра перемыл абсолютно всё. Но когда он взглянул на стол для готовки, ужаснулся: каждый угол был заполнен грязной посудой, будто здесь не убирались три дня подряд. Юношу мгновенно накрыла волна ярости. Он, в конце концов, не устраивался сюда горничной, лишь обещал помогать по хозяйству. А такое поведение сожителя - откровенная наглость, свинство! — Ты издеваешься?! С утра всё было идеально чистым! Что ты здесь такое космическое творил? И главное - какого чёрта ничего за собой не убрал? — Практически проверещал Кавех.       Аль-Хайтам лениво оторвал взгляд от увлекательного текста и надменно осмотрел всполохнувшего знакомого, словно доказывая его невменяемость собственным спокойствием. — Мы, вроде, договаривались, что ты выполняешь бытовые дела в этом доме.       Блондин глубоко вдохнул, но не в попытке сохранить самообладание, а чтобы как можно более развёрнуто ответить: — Но не всё же! Может, мне ещё задницу тебе подтирать? Будь у тебя хотя бы капля совести, мог бы мне порой помогать и убирать хотя бы за собой! Здесь нет ни одной тарелочки, которую испачкал я!       Хайтаму захотелось исчезнуть, безмолвно удалиться в комнату подальше, только бы не слышать эти нескончаемые крики, которые давили на больную, утомлённую за тяжёлый день голову, готовую взорваться от высоких нот, на которые срывался охрипший голос собеседника. Но этот идиот просто так это не оставит, последует за ним, будет донимать, будто так жаждет хоть какого-нибудь разговора, что готов ссориться ради этого. — Какая разница, кто оставил посуду, если мыть её - твоя обязанность? — кратко отчеканил секретарь. — Большая! Если ты не заметил, то я не хозяюшка, у которой только такие заботы и есть! Я тоже работаю, чтобы наскребать моры на арендную плату, которую ты, кстати, с меня и берёшь!       Кавех явно не закончил свою пламенную речь, но зеленоглазый перебил его и хмуро спросил: — А мне нужно позволить тебе бесплатно здесь поселиться и отравлять мне жизнь?       Отравлять жизнь? Блондин хотел было возмутиться этой фразе, ведь у него сложилось устойчивое впечатление, что Хайтам - бытовой инвалид и без него не смог бы и шагу шагнуть, не наступив на мусор на полу. Но слова почему-то застряли, не желая выходить через рот. Отравлять жизнь... Тупая боль отозвалась где-то в груди. Он сглотнул подступивший к горлу комок и ответил не совсем про то, о чём хотел поговорить изначально: — Между прочим, если ты не забыл, часть этого дома принадлежит мне, так что да, было бы славно жить здесь по праву бесплатно. — Уже нет. Ты давно отказался от своей доли, он полностью мой.       Кавех прикусил щеку и почувствовал лёгкий привкус железа во рту. — Ты буквально обесцениваешь мою роль в проекте, когда говоришь подобное. — Не перевирай мои слова, — с ощутимым недовольством в голосе ответил Аль-Хайтам, — Я такого не утверждал, несколько лет назад ты сделал эту работу за меня, отказавшись от вознаграждения.       Архитектор не нашёл, что он мог бы на это сказать. Чисто в теории парень абсолютно прав, но по-человечески мог бы уступить. Но начали они не с этого, так что эстет не растерялся: — В любом случае, я работаю столько же, сколько и ты, а в итоге делаю в два раза больше: помимо архитектуры занимаюсь уборкой не только за собой, но и за наглым соседом. — Ты сам на это согласился, — резонно заметил юноша. — Только потому, что мне было неловко от того, что ты позволил мне здесь жить и занизил аренду! — бездумно выпалил Кавех. — В этом вся твоя проблема, — раздражённо начал пояснять секретарь, — Ты помогаешь не из-за искреннего желания сделать приятно, облегчить кому-то жизнь. Ты не бескорыстный, каким хочешь себя выставить, когда жертвуешь своим комфортом ради других. Ты пытаешься избавиться от навязчивого чувства вины за малейшее причинённое неудобство, за своё существование, просто потому что когда-то, тысячу лет назад, умер твой отец, и ты себя убедил, что в этом почему-то виновен ты.       Блондин опешил. В него будто воткнули только что заточенный нож. Такой подлости он, ну, не то, чтобы не ожидал, но уж точно не был к ней готов. Когда несколько лет назад они были друзьями, он рассказал о своём прошлом, потому что доверял, знал, что товарищ никому не передаст и никогда не использует против него. Видимо, он мыслил слишком наивно. Теперь вынужден стоять на грязной кухне в чужом имении, которое уютным домом язык не поворачивается назвать, и вкушать последствия.       Продолжительное молчание заставило Хайтама вновь заговорить: — Играешь в героя, берёшь на себя слишком много, а потом, когда предсказуемо не можешь справиться, начинаешь ныть о том, как всё плохо и обвинять, допустим, меня, лишь бы не признавать собственную проблему. Тебе не 5 лет, чтобы ты мог оправдывать себя детскими травмами, ты уже взрослый мужчина, который закрывает глаза на очевидные попытки всем угодить, встаёт в детскую позицию.       А эти слова будто грубо вытащили застрявший в груди нож, и из раны хлынула кровь. Кавех не смог съязвить в ответ, указать на бестактность собеседника, спокойно проигнорировать провокацию или хотя бы просто уйти к себе в комнату, чтобы остаться наедине. Слёзы покатились по лицу мгновенно, не дожидаясь момента, когда Хайтам не сможет это увидеть. Рот открылся в попытке глотнуть воздух, но кухня словно стала вакуумной. Колени задрожали, ноги отказывались держать, так что блондин сделал шаг назад и опёрся руками на стол для готовки, стоя к нему спиной, не заметил вилку, которая там лежала, и случайно уронил её на грязный пол. Но в этот момент ему не было до неё дела.       Секретарь оторопел. С тех пор, как он увидел знакомого в таверне, тот при нём ни разу не плакал. И, кажется, не только при нём, но и в целом. И зеленоглазый совершенно не ожидал увидеть слёзы. Не из-за удара, пореза или неудачного дня. А из-за него. Из-за его слов. Он испугался себя. — За чт.. — начал хриплым голосом Кавех, но запнулся от недостатка воздуха, — ты так... — ещё один вдох, — со мной?       Хайтам в шоке смотрел на сожителя, не в силах ничего сказать. Он не думал, что его слова настолько серьёзно воспринимают. Даже наоборот, казалось, что блондину плевать на всё, что говорит бывший друг. Потому секретарь так провоцировал, чтобы обратить внимание, послушать забавные, излишне театральные возмущения. Он не хотел причинить боль. Думал, что даже помогает такой жёсткой оценкой действий, чтобы человек посмотрел на себя со стороны. — Кавех, ты чего? — единственное, что он смог выдавить из себя. — Почему ты.. — с трудом продолжил архитектор, — постоянно меня унижаешь?       Глубокий вдох. Юноша не знал, что на это говорить. Он даже сам себе никогда не задавал этот вопрос. Просто почему-то всё время хотелось язвить, видеть эти карикатурные реакции и спорить-спорить-спорить о чём угодно, у них всегда найдутся разногласия в любой теме.       Он собрался с мыслями и попытался выдать что-то внятное: — Мы же всегда так общаемся: шутим и оскорбляем. — Это не смешно! — выкрикнул Кавех, — То, что я называю тебя плесенником и на четверть не так больно, как то, что говоришь мне ты!       Архитектор выглядел для Аль-Хайтама жалким. Нет, не то слово. Его было жалко. Захотелось сделать что-то, что успокоило бы его, обрадовало.       Но нужные слова никак не находились. Так беспомощно он не чувствовал себя с детства. Рациональное мышление не всегда помогает, когда речь идёт о чувствах других людей. Особенно, когда тебе не плевать на этих людей.       Что сделал бы Кавех, окажись он в такой ситуации? Невозможно представить. Он бы просто не был настолько строг. Это же Кавех. Нежный и чуткий. Да, пускай заносчивый и навязчивый, но не бездушный. Он всегда находил способы поддержать кого угодно. Даже если это незнакомец из бара: он обнимет, скажет какую-нибудь банальщину про то, что всё будет хорошо, извинится, что не может существенно помочь. Хотя эти проблемы вообще его не касаются, с чего бы ему помогать? Архитектор часто попрекал Хайтама его равнодушностью. В действительности, секретарь просто не знал, как себя вести. Одно дело сочувствовать, но совсем другое — помогать.       Проще убежать, сделать вид, что всё равно, что не заметил. Всяко лучше напряжённого молчания, когда не знаешь, какие утешительные слова не будут звучать, как издевательство над захлёбывающимся в слезах страдальцем. Особенно, если эти рыдания посвящаются тебе: эгоисту, тирану, мудаку.       Он молча убегал всегда и сейчас не изменяет привычкам.