вечер

      В комнате стояла тишина, прерываемая лишь тиканьем внушительных размеров часов, кажется, конца девятнадцатого века, и глухими шагами Достоевского по деревянному полу. Время от времени обязательно какая-нибудь из половиц противно скрипела, и ведь Достоевский, несомненно, наступал на такие нарочно, точно зная, что вместе с половицей скрипят и его нервы.       Где-то сзади щелкает выключатель, и тьма отчасти перестает поглощать комнату, уступая место свету желтоватой лампы над плитой. За окном темно, и наверняка комендантский час уже начался. Они и не заметили, как последние лучи солнца перестали проникать в комнату.       Он не заметил, как расслабился в компании Демона.       Из открытого окна веет прохладный ветер, заставляющий ежиться и сильнее кутаться в любезно предоставленный плед.       Очередной раз скрипит половица, и в поле зрения Осаму появляется фигура Достоевского.       Свистит чайник.       На русском только длинная футболка с рукавами до локтя, зато открывающая ключицы.       Мило и по-домашнему. И, главное, эстетично.       Осаму же в привычной ему одежде, единственное, что кофейное пальто осталось висеть на вешалке в прихожей.       Бледная рука Фёдора быстрым движением выключает конфорку, сразу после этого хватаясь за ручку чайника. Впрочем, спустя мгновение он отдергивает руку, обжегшись. При следующей попытке ручку обматывают узорчатым полотенцем, большим пальцем Достоевский нажимает на рычаг, раздается металлический дребезг снятой с носика крышки.       Осаму встает с кресла и подходит к Демону, встав сзади и обхватив руками его торс, предварительно задрав на мужчине футболку. Прикосновение холодных рук заставляет того повести назад плечом, слегка отталкивая и безмолвно прося прервать контакт, но Дадзай на это лишь сильнее впивается пальцами в ткань одежды и кладет подбородок на его плечо, наблюдая, как Фёдор добавляет в кружку чая клубничное варенье.       Достоевский разворачивается в его руках лицом к нему, смотрит на него с ухмылкой, которая, кажется, является его отличительной чертой, ведь ухмыляться так невинно, добро, и одновременно пошло и снисходительно — из всех, кого Осаму знает, так ухмыляться умеет только он.       Они устанавливают зрительный контакт на пару секунд после того, как глаза Дадзая наконец отрываются от губ Достоевского. В щеку Осаму следует смазанный поцелуй, настолько легкий, что почти не чувствуется, и японцу хочется почувствовать это вновь раз тысячу, пока он не запомнит это ощущение, не выучит его наизусть.       Губы Достоевского открывают прямой портал, ведущий в самые глубины ада. Осаму знает, на что они способны, и он не может сказать, что ему это не нравится, так как это будет явной ложью с его стороны, к тому же глупой, ибо смысла отрицать очевидное… ох, нет.       Вторым порталом в ад являются глаза Федора. Глаза, светлые, столь отличаются от наитемнейшей души своего хозяина. Это как своеобразное напоминание, что он, Федор, совершенно не имеет проблем с убийством детей и женщин, и весь мир — его игрушка.       Дадзай никогда не скажет этого вслух, но временами ему нравится думать, что в этом мире он является кем-то особенным для Достоевского. Пусть тоже игрушкой, но его личной, что существенно выделяет его среди остальных. Быть может, он и «зазвездился» в руках своего Демона, но ему ничуть не стыдно.       В самом деле, желать быть кем-то большим для Достоевского — естественно. Быть ближе к нему — значит быть ближе к Богу, к идеалу.       Дверца холодильника сверху донизу украшена множеством магнитов с названиями различных городов: Москва, Петербург, Великий Новгород, Нижний Новгород, Сахалин. Осаму запомнил некоторые, пока Федор в первую их встречу именно в этой квартире проводил экскурсию, рассказывая обо всём, что для него нехарактерно; может, дело в алкоголе, что слишком развязал язык.       На стенах кресты, на подоконниках и полках иконы, на стене в гостиной висит пестрый ковер. Преображение из обычной японской квартирки в русскую, более комфортную и привычную Федору, очевидно, прошло успешно.       Часть интерьера — в частности, ковер, точь-в-точь как у Достоевского, успел завестись и у Осаму. Непонятно, для чего он, но однако атмосферы задает, да и любимого русского чёрта новость о таком приобретении японца позабавила, а это — главное.       Федор кладет руки на его плечи, пальцы вцепляются в рубашку, сминая, и внимание японца вновь возвращается к нему. Дадзай покорно позволяет прижать себя плотничком к чужому телу, позволяет Демону протиснуть себя меж разведенных ног, позволяет скрестить щиколотки за его спиной.       Еще бы Дадзай не позволил. Японец давно находится под его властью и каждый раз охотно бежит в мышеловку, ослепленный.       В голове звучно щелкает клетка, стоит жертве попасться.       Может, крысой в глазах многих и является Федор, но в игре «кошки-мышки» кошка среди них — он.       Федор — змея в овечьей шкуре.       Руки Достоевского по локоть в чужих крови и страданиях, для него крики боли — шум в ушах, не более. И Осаму вёлся на него, на этого безжалостного богоподобного существа, ведётся сейчас и поведётся в будущем, даже будучи представителем света.       В самом деле, крутить романы с врагом — опасная и глупая затея.       Паучьи пальцы обхватывают шею Дадзая, слегка давят и легким движением переходят на его нижнюю челюсть, слабо тянут на себя, и японец, одурманенный, следует им.       — Ну и ну, Дадзай, — Фёдор говорит впервые за вечер. Хитренько щурится, что в сочетании с поганой ухмылкой выглядит ужасно соблазнительно, отчего Осаму чувствует себя последним грешником. В голове лишь самые грязные мысли, вытеснившие всё остальное. Здравый смысл, например. — Каков послушен и податлив ты стал за последние года.       Между ними считанные сантиметры.       Между ними искры, за считанные секунды способные устроить пожар.       Щеки японца горят, в паху приятно тянет, ресницы трепещут, будто в первый раз, и всё одновременно донельзя привычно.       — Заебал, — Осаму хмурится, принимая недовольный вид. — Целуй уже.       — Душа моя, — отвечает ласково, проводит большим пальцем по нижней губе. — Как пожелаешь.       Красная занавеска развевается, очередной холодный поток воздуха проникает в их кухню. Рокот грома. В следующее мгновение начинается ливень.       Лампа над плитой моргает.

***

      Утром Дадзай сидит на этой же кухне в том же кресле, что и ночью, уже без рубашки, и лениво делает глотки кофе. За окном ясная погода, на небе ни единого облачка, солнце режет глаза.       — Фёдор, ты долго, — Осаму не видит его, но знает, что Достоевский только что вошел на кухню.       Ответом является дуло, уткнувшееся в макушку.

***

      Солнце медленно скрывается за домом напротив. По комнате всюду длинные тени от предметов, и от него в том числе. Его силуэт без проблем можно различить на стене за креслом.       — Знаешь, Дадзай.       Телефон на столе внезапно пищит и вибрирует. «Доппо Куникида» — гласит подпись.       Коллега? Неважно. Он отклоняет звонок.       — За всё время нашего знакомства ты ни разу не разочаровал меня.       Брызги крови игриво поблескивают в лучах.       Ухмылка на лице давно застыла, и глаза мертвеца потухли, стоило солнцу окончательно скрыться.