disuninvited/незванный

Его шрамы загорели. Они все еще на полтона светлее остальной кожи, тянутся белым, когда он выпрямляет руку, но они приобрели цвет. Эндрю поворачивает руку в слабом свете своей квартиры и хмурится, глядя на изменения. Он не был посвящен в большую часть их заживления, слишком занятый тем, что прятал их под длинные рукава и спортивную одежду и притворялся, что никогда не прибегал к членовредительству, чтобы оправдать свое выживание. Неделя в походе, наедине с Нилом в дикой местности, и он устал от влажных от пота запястий. Он снял нарукавники и свирепым взглядом заставил Нила замолчать. Всего неделя, а его руки уже кажутся большей частью его самого, чем были в течение многих лет. Он заставляет себя идти в душ и не смотрит на свои руки. Притворяется, что их не существует, что смотреть не на что. Это настолько укоренившаяся рутина, что ему почти не нужно утруждать себя ее соблюдением. Когда он вытирается полотенцем, он не может не заметить, как грубые волокна прижимаются к тонкой, нежной ткани худших из его шрамов: широкие, зияющие, хорошо говорящие о глубине его порезов. В последний раз, когда он смотрел на них, они были приподнятыми, жесткими и красными. Сейчас они мягкие, как сдувшиеся шарики, странно растянутые и податливые между его ногтями. При малейшем нажатии под ними расцветает красное пятно — маленький, затянувшийся синяк, на рассасывание которого уйдет несколько дней. Он ест шоколадный торт на завтрак, и все время смотрит на свои шрамы. Они очевидны для него, преступника, но для случайного наблюдателя… — Эндрю? — спрашивает Ники позже в тот же день, так неуверенно, хотя они запланировали эту встречу несколько недель назад, еще до того, как Ники заказал билеты в Штаты. — Сегодня без повязок? — Подумал, что ты нашёл другие способы отличить меня от Аарона, — говорит Эндрю, его обнаженные зубы — улыбка только по названию. Он держит свою кофейную чашку близко к туловищу, так что его предплечья в основном скрыты телом. Без рукавов он более обнажен, чем когда-либо за последние годы. Уязвимость съедает его изнутри, делает его раздраженным и кислым во время обеда с Ники. Ники, который, несмотря на все свои старания всегда казаться тупицей, достаточно умен, чтобы закрыть эту тему. Чьи глаза расширяются ровно один раз, когда Эндрю неосторожно тянется к нему, а затем он быстро переключается с одной безобидной темы на другую и занят тем, что игнорирует вину-стыд-горе от любых неудач, которые он читает в случайных, пересекающихся линиях, начертанных на коже Эндрю. — Когда ты, э-э, остановился? — спрашивает Ники, потому что, конечно же, он спрашивает. Эндрю смотрит на него в течение долгой минуты, позволяя Ники зависнуть в этом дискомфорте, прежде чем сказать: — Колония. Ники кивает, опускает голову и больше не спрашивает о шрамах. Если он будет немного нежнее с Эндрю, его голос будет мягче, это продлится недолго; терпения Эндрю на то, чтобы с ним нянчились, не хватит, а у Ники, кроме того, внимательность как у блохи. К концу дня, укрывшись в спальне своей общей квартиры, шрамы Эндрю почти забываются. — Мы собираемся поговорить об этом? — спрашивает Нил. — Тут не о чем говорить. Нил хмыкает, склоняет голову набок, наблюдая за Эндрю в этой своей глупой, пронзительной манере. Как будто он может определить по языку тела все то, что Эндрю не говорит. Похоже, ему нравится то, что он видит на лице Эндрю, в изгибе его шеи. Настолько, что он опирается бедром о комод и улыбается, криво и мило. — Да или нет? — спрашивает Нил, его взгляд опускается к губам Эндрю, не оставляя места для сомнений. — Да, — бормочет Эндрю. Он хватает Нила за воротник рубашки, притягивает его к себе и целует. Медленно, томно, тепло. С закрытыми глазами он не видит, как от его прикосновений шрамы Нила смещаются и изгибаются. Он может игнорировать их на мгновение. Двигаться дальше. — Хочу, чтобы ты отсосал мне, — сглатывает Эндрю, прижимается лбом ко лбу Нила и борется с неприятным спазмом в животе, вызванным этим признанием. На мгновение он убеждает себя, что слова потерялись, что Нил их не услышал. Что широко раскрытые глаза и отвисшая челюсть Нила — не более чем мимолетный приступ идиотизма. Но, тем не менее, Нил пристально смотрит на него, снимая маску и выискивая любую причину усомниться в искренности Эндрю. — Скажи «нет», если это «нет», — огрызается Эндрю, когда момент затягивается слишком надолго. — Это не ракетостроение. — Точно. — фыркает Нил. — Я хочу. Ты уверен, что это нормально? — Я бы не сказал об этом, если бы это было не так. Нил целует его, и они почти теряют нить разговора, теряются во взаимном удовольствии от того, что им так хорошо удается вместе. Это нормально. Такое иногда случается, когда они жарко и бурно целуются, но отступают, прежде чем на стол попадают другие способы совместного использования друг друга. Член Эндрю твердый, но он взрослый мужчина. Если Нил не настроен на секс сегодня вечером, Эндрю подрочит себе и пойдет дальше. Но затем Нил оказывается на коленях и смотрит на Эндрю снизу-вверх, пока тот расстегивает ширинку, стягивая треники до середины бедра. Осторожно, с таким намерением, что Эндрю сгорает от его прикосновений, Нил целует его бедро. Эндрю знает, что нужно прощупать почву, потому что, хотя минет, ни в коем случае, не является недавним событием, это была неделя перемен, и что угодно может склонить чашу весов в слишком большую сторону. Повезло, что у Нила никогда не дергался палец на спусковом крючке. — Делай или не делай, — огрызается Эндрю. Он не обращает внимания на то, как дрожит его голос, на то, как легко по голосу можно определить его возбуждение. Это не имеет значения. Его член у Нила на виду; притворяться, что он безразличен, было бы плохо для них обоих. Глаза Нила сверкают, и Эндрю пульсирует, когда Нил ухмыляется и проводит ртом по его стволу открытыми, влажными поцелуями. Эндрю сглатывает. Протягивает руку, чтобы запустить пальцы в волосы Нила. Смотрит на бледную наготу его рук. Даже загорелые, они на много тонов светлее, чем он привык. Его кожа грубая и мозолистая во всех неправильных местах, заштрихованная до забвения и обратно, и- Нил раскачивается на пятках, используя хватку Эндрю за волосы, чтобы потянуть его, вернуть его внимание туда, где ему и положено быть, к Нилу, и когда Нил берет его член в рот, Эндрю не может думать ни о чем, кроме окружающего его тепла и влажного блеска в бледно-голубых глазах Нила. Эндрю протягивает руку и хватает руку Нила, но не переплетает их пальцы. Просто наслаждается крепкой ладонью, прижатой к его ладони, тем, как пальцы Нила обхватывают его запястье. Это хорошо в том смысле, который Эндрю с трудом может сформулировать. Тревожное чувство внизу живота перерастает в нарастающую боль в яйцах и напряжение во внутренней поверхности бедер. Это хорошо, вплоть до того момента, когда пальцы Нила нажимают сильнее, касаясь края тонкой серебристой линии, и тогда все, что Эндрю может вспомнить, — это боль от того, что Дрейк вонзает большой палец во все еще открытые раны, улыбается сквозь нарисованную хмурую гримасу, говоря, говоря, говоря: «Ты хотел, чтобы было больно.» — Прекрати, — шипит Эндрю, отталкивая Нила. Он хватает его за запястье. Поворачивается. Он даже не может заставить себя убрать свой член, когда он размягчается. Воздух холодный там, где остывает слюна Нила. — Я могу уйти, — говорит Нил, и у Эндрю в груди все горит от того, насколько надломлен его голос — надтреснутый, гортанный и искренний. Эндрю втягивает воздух через нос. Представляет, как Нил уходит. Представляет, как он остается в комнате, где он разваливается на части. Где одно прикосновение сменялось другим, и он до сих пор не может забыть руки, впивающиеся в его кожу. Стиснув зубы, с жестким взглядом, Эндрю засовывает член обратно в штаны и шагает мимо Нила, прочь из комнаты. Оставляет его позади, чтобы укрыться в ванной. Замок задвигается на место и высасывает напряжение из его позвоночника. Так же как и вода, которую он брызгает себе на лицо. Он стискивает зубы и не смотрит на пересекающиеся линии на руках. Он сгибает пальцы ног в носках и заставляет свой разум работать вхолостую — не тот механизм преодоления, который одобрила бы маленькая Бетси-пчёлка, но, тем не менее, эффективный. Он хорошо служил ему в течение многих лет, и будет служить ему снова сейчас. Он не имеет права быть придирчивым. Когда, наконец, его кожа успокаивается настолько, что он может покинуть защитную крепость ванной комнаты, его мозг кажется затуманенным, тяжелым. Залитый бетоном. Тихий. Полы скрипят под его ногами на пути к кухне-гостиной-прихожей, все вокруг него странное и неправильной формы. Горит лампа, Нил сидит на диване, уставившись на свои большие пальцы и сгорбившись. Он выглядит маленьким, вот так. Как будто Эндрю мог бы спрятать его за ребрами, и никто бы ничего не узнал. Эндрю жует губу. Немного отклоняется влево, в сторону холодильника. На стойке стоит чашка с прохладной водой, у основания которой собирается тонкий кружок пота. Нил. Эндрю пьет воду и чувствует себя немного более сосредоточенным. Мышцы на челюсти Нила напряглись, когда Эндрю опустился на диван рядом с ним. Все его тело напряжено, действительно, как будто он держит себя решительно неподвижно, удерживаясь от того, чтобы сделать что-то, о чем он может пожалеть. Это напряжение Эндрю много раз читал на Ниле, но редко из-за Эндрю. Он делает глубокий вдох, вдыхает до тех пор, пока его легкие не раздуваются, когда понимает, что Нил держит нарукавники Эндрю у себя на коленях. — В следующий раз, — говорит Эндрю, беря знакомые рукава и надевая их, — не трогай мои руки. Нил кивает. — Не позволяй мне быть таким же, как они. — Ты не такой, — огрызается Эндрю, бетон внутри него крошится. Плотина прорвана. — Ты совсем не такой, как они. Ты остановился. Нил качает головой. Его челюсть снова напрягается, руки сжимаются в кулаки. — Я не должен был начинать. Как странно, что он оказался с человеком, который так заботился о его благополучии. Конец, который Эндрю никогда не позволял себе вообразить, ни за что на свете; и все же они здесь. Вместе. — Нет, — легко говорит Эндрю. Не совсем легко, но все же пренебрежительно. Наконец, Нил смотрит на него, его светло-голубые глаза пронзительны, пылают праведной яростью от имени Эндрю. Нелепый. Эндрю хочется укусить, впиться в него зубами и никогда не отпускать. — Твоя кривая обучения по-прежнему представляет собой горизонтальную линию. Нет причин продолжать это делать, если ты не доверяешь мне в том, что я знаю, чего хочу, и прошу об этом. — Я должен был знать- — Что? Он не смеется. Но и не злится. Просто расстроен; он готов на все, чтобы уйти от этого разговора. Вместо этого он продолжает говорить. — Что прикосновение ко мне будет спусковым крючком? Не ходи по скорлупе. Это не стоит ни твоего, ни моего времени. — Ты стоишь того времени, чтобы подумать, прежде чем я прикоснусь, — упрямо говорит Нил. Честно. Настолько, блядь, что это разъедает кости Эндрю изнутри. — Заткнись. Почему из всей этой до боли в зубах честности, которую обнажил Эндрю, именно это заставляет Нила улыбаться? — Ты смешон. — Тебе это нравится, — говорит Нил, ухмыляясь. Самодовольный. Именно такой, каким он должен быть. — Ты никогда этого не докажешь. Хмыкнув, Нил расслабляется на диване, обнажая зубы в ослепительной улыбке. Говорит: — Это не обязательно. — Нет, — размышляет Эндрю, кладя голову на плечо Нила и закрывая глаза. — Ты не сможешь.