Горечь

Горько. Вино горчит, оставляя на губах неприятное жжение, что расползается до самого горла, опутывает его шипастыми лозами и сдавливает до обжигающей боли. Горькая жидкость заливает невидимые чьим-либо глазам раны, что тянутся по всему телу и пульсируют вразнобой, вызывая дрожь и слабость. Кави не умеет заглушать боль иначе. По вине своего положения он много работал, трудился, не опуская рук, без передышки, лишь бы скорее освободиться из плена долгов, из сжимающих оков его незавидного положения, в которое он сам же себя и загнал. Но работа не помогает вытеснить все чувствуемое, наоборот, она лишь прессует эмоции и мысли, пока те, не выдержав на них повышенного давления, не взрываются, и он срывается. Срывается на крик, на обвинения и грязные ругательства, совсем забыв следить за своей громкостью, не заботясь о том, что кто-то с хорошим слухом может услышать его с улицы. Совсем позабыл о манерах, о чувстве такта и о людских чувствах. Своих. И чувствах своего соседа. Тяжелый вздох, и очередной глоток не самого лучшего вина. К сожалению архитектора, память у него была отменная, и он помнит ссоры и собственную ругань, что теперь взглядом из недалекого будущего кажется чрезмерно импульсивной даже по собственным оценкам. Сколько бы аль-Хайтам не позволял себе вести себя с ним как... как аль-Хайтам, Кави не стоило так срываться на человека, что, Кави горько усмехается, стирая капли с уголка рта, любит его, если верить его словам. С доверием к людям проблем не было, архитектора легко расположить к себе, но аль-Хайтам особый случай, исключительный во всем, и это действует на нервы. Такой прямолинейный человек не может не выводить из себя своими словами, своими действиями, которые излишне простые, чтобы оказаться правдой без подвоха. Каждый жест, каждое слово приходится подвергать сомнению и искать в них скрытый шифр, стараясь разгадать, как великую загадку человечества. Изящная ладонь с тонкими пальцами сжимается в кулак и глухо бьет по столу в негодовании. Почему с этим человеком стало так сложно? Раздражение сменяется досадой, а взгляд, опущенный в пустой кубок, тускнеет. Опустошенный, как и человек, что иссушил его. Пустой, не представляющий ценности, мужчина с недосягающими идеалами, за которыми он отчаянно гонится, но каждый раз получает ладонью по лбу от случайных стечений обстоятельств, от излишнего доверия к людям, от собственной ослепительной самоуверенности и, особенно, от своего соседа. Соседа, что не заинтересован в отношениях с ним, невзирая на их чувства, соседа, что не ценит союз двух людей и не жаждет «обременять» себя им, чего бы Кави сам себе не выдумал, стоило только поверить в искренность его чувств. На глазах непрошено собирается влага, которую тут же приходится вытереть рукавом своей рубахи, лишь бы она не засохла неприятной корочкой на коже. Коркой, что режет уголки глаз и щиплет щеки, как и чувства. Стоит ввязаться в них, позволить им выйти наружу — как это доставит проблемы. По мнению некоторых, пф. Второй бокал теряет часть своего дурного характера, становится более мягким и податливым, уже не выжигая внутренности, а тепло разливается по телу, вызывая смягчение и в мыслях пьющего. Но отчасти ведь... аль-Хайтам... Нет! Нет-нет-нет. Даже скрывай они свои отношения от всех остальных, пускай они и ссорятся куда чаще, чем спокойно проводят время вместе, несмотря на все их разногласия..! Есть смысл в чувствах друг другу, в укреплении их статусом отношений. Только вот. Это не те отношения, которыми когда-то в будущем планировал обзавестись Кави. В них не будет того, о чем он мог лишь мечтать, будучи совсем наивным юношей. Их с аль-Хайтамом связь не будет такой прочной и крепкой, какой была... у родителей. Родителей, что счастливо прожили долгие годы вместе и обязательно прожили бы еще столько же. Губы предательски дрожат вместе с рукой, что упорно старается поднести кубок ко рту, не промазать им, не облиться, пока по щекам бегут слезы, скатываясь на подбородок и сливаясь в один поток, скользящий по зацелованной шее вниз. Кубок приходится вернуть на стол и упереться локтями в твердую поверхность дерева, дабы закрыться от окружающего полумрака, что давит на плечи своим холодом, вызывая по спине неприятные мурашки. Разве можно считать счастливыми отношениями те, где двое вечно спорят и ругаются, лишь изредка позволяя себе поцеловать друг друга? Отношения, где шанс, что объятия и поцелуи не закончатся совокуплением, ничтожно мал? Порой казалось, что аль-Хайтаму ничего, кроме секса, не было интересно, и желание заполучить его было единственной причиной признаться своему сожителю в чувствах. Оглядываясь на своих друзей, на приятелей по учебе, на незнакомых и малознакомых людей по всему Сумеру, Кави изнывал от тоски, а сердце сжималось в тиски. Столько влюбленных пар, что гуляют вместе за руки, посещают различные мероприятия вдвоем, отдыхают и искренне наслаждаются временем друг с другом. Сколько бы Кави не отнекивался перед самим собой, что ему чуждо проявление чувств на публике, порой он искренне завидовал таким вот парам. Как бы хотелось заняться вместе чем-то, что не обратится очередным конфликтом или занятием любовью! Чем угодно, хоть звезды считать, хоть отправиться в научную экспедицию в пустыне, да хотя бы просто убраться дома вдвоем! Но ничего из этого не станет досягаемым, они обязательно поругаются, Кави вспылит, аль-Хайтам съязвит, и все обернется этим: Картиной неизвестного художника, что старательно вновь и вновь рисует портрет светоча Кшахревара, одного из самых талантливых архитекторов, чье имя было на слуху, совсем одинокого и разбитого, в слезах и с бутылкой какого-то дешевого вина. Увидь кто его в таком состоянии — и во век Кави не смог бы очистить свое честное имя. Глубокий вдох и тяжелый, судорожный выдох, заставляющий задрожать все внутри, словно архитектор был не человеком из плоти, а полумертвым деревом, чья листва опадет от дуновения легкого ветра, и дрожь перестает бить, а слезы удается утереть со второго раза. Алая жидкость течет из тонкого горлышка в объятия кубка, что заполняется ею почти до краев. Один небольшой глоток для уверенности, и Кави, крепче сжимая сосуд с напитком, направляется с ним в зал, в общую комнату. Сидит. Как и всегда, будто ничего не произошло час назад, будто его это совсем не волнует. Конечно, его это и впрямь не волнует, ведь его все устраивает и так, ведь «великому и непревзойденному», как звали его некоторые плохо знакомые с ним ученые, аль-Хайтаму нет дела до земных людских желаний в виде простых прикосновений. Бокал располагается на низком столе, оставаясь там в компании вазы с фруктами, Кави же размещается более удобно — рядом со своим вечно занятым соседом. Порой кажется, что он все время читает одну и ту же книгу. Вернее, не читает, просто держит для вида, для показухи. Пальцы тянутся к обложке, но обессилено опускаются на руку, что держат книгу. Сжимают, несильно. Хватит ему и так всего услышанного, а себя лучше пожалеть, никаких нервов не хватит столько кричать. Взгляд красных глаз пристальный, раздраженный и сильно обиженный, впивается в безразличное лицо, без единой морщинки, будто оно вовсе никогда не знало, что такое эмоции. — Мх. Слова застревают в горле. Лучше не говорить ничего вовсе, чем снова все обратить в перепалку. Да и неожиданно икота решила заглянуть в гости, отчего говорить сейчас не лучший вариант. А вот перекинуть свои ноги через бедра аль-Хайтама — вполне неплохо. Как и устроить голову на его плече, не сводя своего недовольного хмурого взгляда с него. Теплый. Каким бы холодным не было его выражение лица, его поведение и слова, аль-Хайтам теплый, к нему приятно прижиматься, что расслабляет и позволяет выдохнуть. Крепкий. Уж что бы он сам про себя не говорил, но телосложению аль-Хайтаму могли позавидовать как матры, так и некоторые наемники, такого «слабого и изнеженного ученного» еще отыскать попробуй. Кави фыркает в чужую грудь. Но за счет этого с ним... с ним порой можно было ощутить себя защищенным. Особенно с тем, как архитектор порой влипал в неприятности и не имел под рукой своего набора инструментов, чтобы дать отпор обидчику. Признать, он по молодости думал о хорошенькой хрупкой девушке, но реальность открыто дает понять, что он не смог бы защитить ее, раз не способен позаботиться самостоятельно даже о себе. Рука тянется вперед и накрывает чужой торс, стараясь приобнять его, прижаться ближе. «...» Сколько бы Кави не говорил это слово перед Тигнари по отношению к своему соседу, но называть его так в мыслях рядом было чем-то странным. — Заботливый... — срывается тихим пьяным шепотом с его губ, стоило только прикрыть глаза и расслабиться. Может, иногда, совсем немного, в крайних редких случаях...но это было правдой. Только оба в этом не признаются. Нужно быть полным дураком, чтобы не замечать те незначительные, но все же вещи, которые аль-Хайтам, нет, его возлюбленный, делает по отношению к нему. — Вредный, — это звучит еще тише, но куда более уверенно и недовольно. Вредный, как и он сам, что сыпал ругательствами в его сторону, а теперь отчаянно жмется к нему, не желая принимать горькую правду о том, что в их отношениях лишь конфликты и секс, хватается руками за аль-Хайтама, не желая его выпускать из своих рук. И горький. Горько колет правдой, не пытаясь ее даже смягчить. Но, как и у дурного вина, в конце есть сладкая нота, что приятно заполняет теплом не только изнутри. Тяжелая рука опускается на светлую макушку и поглаживает волосы, пока ее хозяин не отрывается от чтения нисколько. Приятно и тепло, пускай и приходится хлебать горечь.