Нам нужно поговорить

      Когда Дима уходит с концерта, Антон уже ждет его у машины. Сосредоточенно курит, глядя на гаснущий город. Романтичная картина — подумал бы Побрацкий в другом настроении, в другом месте и при других обстоятельствах…       — Ты че, куришь? — ошалело спрашивает студент, пряча конспект под куртку. Тупой вопрос. Но ничего другого в голову не приходит: Дима в полном раздрае.       Тоска мнет грудь тисками. Мысли, мрачные, неконтролируемые, жужжат в голове, точно орда мошкары. Злость на Антона давно смыло печалью, как дождь смыл осенние листья в водосток.       Однокурсник наконец-то смотрит в ответ. В его словах слышится насмешливая издевка, но глаза… в них плещется вселенская печаль.       — Редко, — губы вытягиваются в кривую усмешку. — А ты не видишь?       Глаз Димы обречённо дергается. Смазать бы эту самодовольную ухмылку кулаком.       — Нахрена ты меня ждешь? Дел других нет? — рычит парень, выуживая пачку сигарет из кармана. Закуривает, нервно постукивая ногой по асфальту.       — Так дождь ведь накрапывает, — невыносимо непринужденно жмет плечами Антон. — Промокнешь, простудишься не дай Бог.       Мать Тереза доходит до ближайшей урны и выбрасывает сигарету. Дима, докурив, кидает окурок в водосток.       — Прыгай, — Антон любезно открывает дверь машины. Он мог бы сесть и подождать его внутри: дождь промочил дорогой пиджак насквозь, но тот стоит и ждет, пока Побрацкий залезет внутрь.       — Спасибо, не надо, — голос сквозит желчью. Бессильной яростью, выдыхаемой сквозь плотно сомкнутые зубы:       — Своим ходом дойду.       Дима разворачивается, и в спину ему прилетает то, что заставляет замереть на месте.       То, что режет лопатки кинжалом.       И выбивает воздух из легких.       — Конспект Олега промокнет. Знаю я, что ты под своей тонкой курткой прячешь: в машине еще заметил.       Глоток. Слюна становится омерзительно вязкой…       Дима не без труда забирается в машину, забористо матерится, костеря мир на чем свет стоит: ходить с гипсом на ноге то еще удовольствие. Недовольно скрещивает руки на груди, демонстрируя свое отторжение к обстановке вокруг: к треклятому крестику, болтающемуся на зеркале, к идеально чистому салону, к приторно-химическому запаху освежителя воздуха. К столь ненавистному человеку, (нервно?) барабанящему пальцами по рулю.       — Мы ехать собираемся? — наконец бурчит Побрацкий, заметив, что Антон снова, что называется, «завис».       — Дмитрий, — однокурсника снимают с паузы. Длинный лоб прорезает морщина.       Кадык Димы дергается, как спусковой крючок пистолета.       — Если ты собрался снова прочитать мне нотации про «Битву медиумов»… — он раздраженно возводит глаза к потолку. — Я сказал все, что хотел. Верить или нет — твое дело. Но мне уже, если честно…       — Я был неправ, — прерывает тираду Димы Антон. Смотрит в сторону. По лбу струится пот. Зрачки расширены. Щеки румяные, как спелое яблоко. Грудь медленно вздымается, разгоняя кислород по кипящей крови.       — Повтори-ка? — подозрительно цедит Шашлык.       Глубокий вздох. Не то, чтобы Антону было сложно признавать свои ошибки и раскаиваться в содеянном. Просто тема разговора крайне деликатная.       — Я был неправ насчет «Битвы медиумов», — разложил парень, продолжая постукивать по рулю в такт барабанящему по окнам машины дождю. — Сам концепт этой передачи — нажива на чужом горе, игра на чувствах доверчивых людей. Мерзко оно, конечно. А ты… Что ж, ты выполнил работу, которую тебе, видимо, поручила съемочная группа. Мне ничего другого не оставалось, кроме как выплеснуть все скопившиеся эмоции на человеке, который своим поведением раздражал год, не меньше. Ты стал эдаким громоотводом, — взгляд Антона потух, устремившись в лобовое стекло. — Удобно, скажи?       На точеное прямоугольное лицо легла тень сожаления.       — В общем, продюсеры этого, извини за выражение, ширпотреба, — те еще козлы.       — А… — шелестит Дима, вжавшись в кресло. Впору будет ловить челюсть, которая готовится с хрустом пробить пол.       Сегодня ему открываются новые, удивительные грани характера бесящего однокурсника. И это не может не радовать.       …И одновременно с тем бесить до зудящего напряжения под ложечкой.       Ну вот какого хрена этот хрен нормальным мужиком оказался? Ладно бы вообще не общались. Можно было бы придумать ему амплуа коварного злодея, который скрывает злые умыслы под маской всеми любимого старшекурсника. Тешить себя этими фантазиями, оправдывая собственную неполноценность.       А тут вон как оказывается. Антон умеет извиняться. Сопереживать, волноваться, чувствовать. Не ради общественного одобрения. Просто потому что человек хороший. Без говна.       — Ага, — бормочет Дима, отворачиваясь к окну.       Антон кивает с улыбкой до ушей, будто ответ Димы его вполне устроил, и жмет на газ. Может, он от него вообще ничего и не ждал. Просто высказался, чтобы поставить точку в их конфликте — это было бы в духе Звездочкина.       — Ты ведь из Сочи и живешь в общежитии, значит, остановиться не у кого, — заговаривает Антон спустя пару минут дороги. Впереди их ждут беспощадные Московские пробки, так что времени на разговор остается с лихвой. — Откуда взяться родственникам из Москвы? Зачем приходил на кладбище?       Дима неопределенно ведет плечами, в упор не замечая, как засматривается на отражение профиля Антона в стекле.       Изображение произведения искусства смазывается пальцем, рисующим мужской половой орган на запотевшем стекле.       — Их никогда не было, — слова застревают комом в горле. Упоминание призрачного друга режет без ножа: — Я Олежу навещал.       Признание вышло из него так же легко, как и откровенная ложь пару часов назад на кладбище. Уже плевать. Никто не глянет на него с немым укором, не упрекнет и не укажет на то, что можно и нельзя делать. Олежи нет.       И терпеливое смирение — последняя эмоция на этот тезис, которую Дима мог от себя ожидать.       — Олежу, значит, — задумчиво тянет Антон.       Каким-то немыслимым образом напряжение в воздухе испарилось. Сидеть в машине человека, с которым Дима предпочитает не общаться, слушать классическую музыку, которую не терпит всеми фибрами души, дышать отвратительным освежителем воздуха с запахом омывайки… Кажется обыденностью, неумолимым течением жизни. Чем-то безусловно неприятным, но терпимым. Атмосфера между ними больше не густая настолько, что хоть на куски режь.       Между взаимной неприязнью и терпимостью появляется непривычное чувство… пустоты. Блаженного безразличия. Может, это и фикция, вызванная недавним эмоциональным шоком, и завтра все вернется на круги своя. Но пока Антон Диму никак не волнует. А Дима Антона — тем более.       — Зачем? — спрашивает Антон, боковым зрением следя за тем, как Дима пинает бардачок мысом ботинка.       — А ты? — звучит с вызовом.       Секундная заминка перед очередным броском в омут воспоминаний.       — Я тоскую. Олег был моим… — Звездочкин чистит горло. Надломленный голос отдает хрипотцой. — Близким другом. Очень даже близким…       Дима супит брови. Осознание, кристально чистое, как ограненный алмаз, бьет под дых. Кусочки пазла складываются в единую картину. И эта картина отчего-то не шибко устраивает.       — …Вы встречались, что ли?              Ну, как «отчего-то». Ясно, отчего. Только признавать этого совершенно не хочется.       Дима нормальный.       Просто моча в голову плеснула.       Отсидится в общежитии, поплюет с неделю в потолок, и отпустит.       Точно отпустит.       Точно-точно…       Да кому он врет?!       Не отпустит. То, что он чувствует к Олеже — не временное помешательство, и Дима уже достаточно взрослый, чтобы это понять.       И, к сожалению, недостаточно опытный, чтобы полноценно принять факт того, что у него стоит на мужика.       — Откуда ты… — сипит Антон, едва успев вписаться в поворот. Ладони на руле мелко подрагивают.       — Ты за дорогой лучше следи, — язвит Дима в порыве клокочущей, разъедающей внутренности ревности.       Нет, все-таки, он Антона терпеть не может.       — Херово вы, Штирлиц, шифровались, — рычит парень, сдирая кожу с сидения. Язык предательски спотыкается о зубы. — Только идиот бы не догнал после Олежиных: «Наши с Антоном отношения — это очень личное», «Какой же Антон ахуенный, распинаюсь-кланяюсь в его длинные аристократичные ноги».       Дима прокашливается и добавляет, не забывая кривляться:       — А твое: «Олег был мне близким, очень даже близким другом, таким близким, аж в десна самозабвенно долбились», — только подтвердило мои догадки. Серьезно, Антон? То есть, серьезно, — он складывает ладони лодочкой. — Ты думал, я настолько тупой, что не пойму очевидного?       — Вообще-то… да, — цедит мертвенно-бледный Антон. — Расскажешь всему универу?       — Нет уж, — отмахивается Шашлык и тычет пальцем в плечо водителя:       — И я это делаю не из-за тебя. Не хочу подставлять Олежу.       Антон с облегчением выдыхает.       — Мне все равно на себя. За Олега страшно. Не хотелось бы, чтобы его посмертную память осквернили грязные слухи.       Они застревают в очередной пробке. Машины оглушительно пищат. Светофор подмигивает красным,       тускло освещая лицо Димы.       — Ох, снова эта песня, — он картинно взмахивает руками, растягивая слоги. — Не задрало строить из себя альтруиста?       — Дмитрий, тебе стоит прекратить проецировать на людей свои комплексы, — Антон стискивает зубы. Желваки напряженно играют на челюстях. — Олег был мне дорогим человеком, и я считаю вполне резонным тот факт, что я переживаю за него.       — Му-хрю, Олег быль мне дорогимь теловеком, — саркастично передразнивает Дима, переходя на все более агрессивный тон. — Может, хватит уже? Меня от тебя тошнит, блядь.       — Взаимно. Не вижу смысла доказывать что-то человеку, который никак меня не воспринимает.       — Так и не доказывай, больно надо тебя выслушивать.       Дима демонстративно сжимает сигарету меж зубов. В зеленых глазах мечется незамутненная ярость.       — Я запрещаю тебе курить в моем салоне, — Антон говорит сквозь зубы. Сжимает руль до проступающих на руках вен. Еще немного, и точно сорвется к херам.       А Диме оно и надо. Выводить из себя Мистера Идеальность — его маленький фетиш.       Он выуживает зажигалку из кармана. Щелкает ей. Медленно-медленно затягивается…       И нервы Звездочкина сдают. Он так резко сворачивает за угол, что непристегнутый Побрацкий больно вмазывается носом в бардачок. Машина паркуется у Богом забытой «Пятерочки».       И мир со свистом переворачивается с ног на голову. Антон нависает над Димой, больно впиваясь в его запястья. Глаза черные-черные из-за расширившихся зрачков. Щеки горят. Дыхание тяжелое. Бедра упираются в живот Побрацкого.       М-да. Кажется, Дима переборщил.       — Заколебал, блять, — выдыхает с нескрываемой яростью. Выглядит настолько взбешенным, что вот-вот венка на лбу лопнет.       А Шашлык не может сдержать победной улыбки. Ухмыляется во все тридцать два, как в рекламе зубной пасты.       — Что, нервишки сдали? Смотри, не обосрись от злости.       — Да ты любого до белого каления доведешь, — Антон сжимает пальцы так, что костяшки белеют. — Чем я тебе не угодил, скажи? Завидуешь?       — Не поверишь, но нет, — врет. Улыбка медленно сходит с лица. — Меня бесит твое ебаное притворство. Так бесит, что блевать тянет.       — А если все гораздо проще? Может, я человек такой сердобольный?       Может. Но верить в это совершенно не хочется. Иначе самооценка Побрацкого упадет ниже плинтуса.       — Да кому ты заливаешь? — Дима высвобождается из захвата, вскакивает с места и несильно толкает собеседника в грудь. Антон с задавленным вздохом скатывается к его паху.       Побрацкий хватает его за грудки. Притягивает ближе, смотрит глаза в глаза. Воздух между ними, тяжелый, густой, как кисель, вот-вот заискрится.       — Поверь мне, как человеку, который прошел через этап «хорошего парня», — зубы скрипят. — Ничего толкового из этой херни не выйдет. Расслабь булки. Прими тот факт, что ты — дерьмо на палочке. И все будет в ажуре…       Он запинается. Взгляд плавно опускается вниз.       Воздух выбивает из легких.       — Ты че, фетишист гребанный? — Дима напряженно сглатывает. — Встает, когда тебя с ног до головы грязью поливают?       Антон отворачивается, а взгляд Побрацкого упирается в его красные уши. Мило — подумал бы, если б не рвущаяся наружу тихая ярость.       И внутренняя гомофобия, куда ж       без неё.       — Я прошу прощения за этот… кхм. Казус. Забудем. Я довезу тебя до общежития. — Звездочкин собирается подняться, но Дима, повинуясь какому-то смутному импульсу, пригвождает его обратно.       — Стоять. Объяснись для начала.       — Естественная реакция организма.       — На меня? — истерично-нервно усмехается Дима.       — На трение.       — Брешешь.       Янтарная радужка горит бешеным блеском. Взгляд Антона, гипнотизирующий, невыносимо долгий, заставляет сердце пропустить удар.       Он молчит долю секунды прежде, чем утянуть Побрацкого в поцелуй.       Что ж, Дима не сопротивляется.       В конце концов, воспоминания об Олеже ненадолго смазываются, спотыкаются об ощущение чужого языка на деснах.       Два человека, страдающие от болезненной влюбленности к одному закостенелому моралисту. Презирающие друг друга до мозга костей. Один со своей ориентацией вроде как смирился, второй — ни за какие коврижки не позволит себе отношений с мужчиной.       Но отчего-то целоваться друг с другом кажется правильным.       И отчего-то… становится легче.