в симс всё было проще

В Симс все было проще. Джиро знала, что это в любом случае когда-нибудь произойдет — еще на первом курсе подозревала, если честно, хоть и признавать отказывалась — и поэтому продумала сценарий заранее. Смоделировала события, и порядок был довольно прост: «похвалить внешний вид», затем начать «флиртовать», потом «задать рискованный вопрос», подойти ближе, «заключить в объятья», «гладить по щеке» и, в конце концов, «поцеловать». Такой вариант событий казался ей примитивно романтичным, но это лучшее, что имелось. Потом, разумеется, можно было бы добавить такое банальное «поцеловать в шею», «соблазнять», «страстно поцеловать» и дебильное «заняться вуху», но это потом… Это, думала она, на следующий раз. Еще, она точно знала, в Симс было такое действие, как «проявить нежность». И она знала, что у Каминари мозгов не больше, чем у персонажа компьютерной игры, поэтому он обязательно сделает это «проявить нежность» где-то между «гладить по щеке» и «поцеловать». Да. Так все должно было быть. Она выстроила весь план действий таким образом, чтобы у реального Каминари было пространство для маневра, прокручивала его в симуляции несколько раз и детально продумывала то ли потому, что таким образом пыталась смириться с неизбежным, то ли потому, что бессознательно считала это «аффирмациями», про которые беспрестанно твердила Мина. Но это все неважно. По какой бы причине она это не делала, для нее самой было важно лишь то, что это должно было дать стопроцентный результат. Так, по крайней мере, затирал ей сам Каминари, когда только притащил в свою комнату научить играть в эти игрушки: он сказал, что, мол, после пяти часов в Симс садишься делать уроки как миленький, да еще потом неделю с удовольствием ходишь в академию замотивированный до такой степени, что можешь сравниться даже с Деку. Ее это подкупило. Но не до такой степени, чтобы сразу бежать заполнять память на своем ноутбуке — нет, она следила за Каминари около двух месяцев, желая проверить результат. Тот оказался положительным. Поэтому она действительно скачала себе Симс хотя бы из тех соображений, что заняться в свободное время ей особо все равно нечем: смотри фильмы в одиночестве (потому что Очако с Момо тренировались, Хагакуре ходила на свидания, а Мина была слишком шумной), играй в игры в одиночестве — разницы она не видела. Она открывала ноутбук всего раз в неделю — большего тренировки не позволяли, но этого хватило, чтобы она поняла: все, о чем говорил Каминари, было правдой. (А через несколько месяцев она узнала, что в то время, когда она следила за Каминари, чтобы проверить эффективность игры, он в нее не играл.) (Потому что все время тратил на подготовку к экзаменам с Бакуго, и именно этот мудила был ему мотивацией.) (Но было уже поздно.) Потому что она успела уже смоделировать около десятка сценариев самых различных ситуаций, которые произошли у нее в жизни: она репетировала в Симс встречу с родителями, тренировку с Киришимой, вечеринку у Момо и даже признание в любви от какого-то пацана с параллели, который предупредил ее аж за две недели. И все проходило как по маслу. Благодаря этим репетициям она могла больше не волноваться о том, что ей можно или нельзя сказать, потому что знала, какие слова сделают человеку плохо, а какие — хорошо, понимала, к какому результату близится каждая из этих встреч, и, главное, могла прикинуть, какой у нее уровень отношений по конечной шкале с каждым из этих людей и какие действия из-за этого ей доступны, а значит, ей не нужно было беспокоиться, что она перейдет чьи-то личные границы. Все было в цифрах и картинках, и у нее не было абсолютно никаких проблем. У нее не потели ладошки, не дрожал голос, она не срывалась на близких из-за нервов, она не огрызалась. Все было идеально. Вот только сейчас, когда она сидит на кровати Каминари, облокотившись спиной на подушки, а он валяется в ее ногах и, настороженно, но возбужденно поглядывая снизу вверх, проводит языком по внутренней стороне ее бедра, все кажется абсолютно ненормальным. Словно мир рушится, словно земля дружит, словно стены становятся потолком, а пол — стенами, словно желтые волосы Каминари становятся синими, а она сама превращается в лужу. Потому что все идет абсолютно не по плану. Потому что в Симс все было проще. Там нельзя было «заниматься вуху» до «первого поцелуя», и она совершенно точно была уверена, что засосы на ее ногах и пальцы, залезающие в дырки на ее джинсовых шортах, входят в понятия «вуху», пусть и не полноценного. Она знала, что была не против всего этого, но она не понимала, насколько это… правильно. Если даже Симс говорит, что сначала надо «поцеловаться» и лишь потом «заниматься вуху», то, наверное, все люди так считают? Насколько аморальной она будет, если не поцелует сейчас Каминари? Может, она уже переступает границы морали, пока позволяет ему целовать свой живот? — Эй? — внезапно тянет он снизу. — Эй, все хорошо? — он отрывается от нее, поднимается на колени и смотрит в глаза. Он выглядит… испуганно. Она все-таки сделала что-то не так? — Ох, прости меня, я не хотел, — начинает бормотать он, убирая руки с ее ног и отодвигаясь. — Честно, я не знал, я думал, ты этого хочешь, прости, я… — он спрыгивает с кровати и обходит ее так, чтобы встать рядом с лицом Джиро. Его глаза полны вины, страха и боли. Она не знает, что именно сделала не так. — Извини, я клянусь, я думал, что это взаимно, я дурак, прости, этого не повториться, пожалуйста, — он делает шаг к ней, но останавливается. Сглатывает и садится на колени. — Я не буду тебя больше трогать, не бойся, Киёка, пожалуйста, прости, извини меня, я тебя не трону, — его брови изгибаются, а ладони тянутся к ее щекам. На его лице много боли. Очень много боли. Она не понимает, что ей нужно сказать. Она не знает, что происходит. (В Симс определенно все было проще.) — Пожалуйста, не плачь, — шепчет он и касается ладонями ее щек. И она чувствует на них слезы. — Что… — она хмурится, отворачивает от него голову и вытирает руками лицо. Это было неожиданно. Она редко плакала, но чтобы еще и не осознавать, что она плачет — это впервые. В Симс люди плакали, когда им было грустно. Ей не грустно. Она тоже встает с кровати и смотрит в окно — там по-прежнему дождь, и небо с землей еще не поменялись местами. Все в порядке, все на месте, и голова у нее вовсе не кружится, и горло вовсе не сжимает. И ей совсем не грустно. — Я не хотел тебя обидеть, — продолжает Каминари с такой болью в голосе, что ей становится еще страшнее. Он делает от нее шаг, как от прокаженной. Она все-таки как-то аморально поступила? — Прости, извини меня, пожалуйста. Не бойся… — он останавливается, вдыхает воздух, смотрит в пол. — Только умоляю, не бойся меня, пожалуйста. Я не хотел причинить тебе вред, я не думал, что ты против, я думал, ты хочешь, я не хотел тебе зла, я… — он поднимает взгляд. — Поступил неправильно. Но больше так не буду. Это… странно. Поцелуи ног в категорию «злых действий» не входят, они входят в категорию романтических действий, так почему… О. Это было настолько очевидно, что она чувствует себя еще более виноватой, чем до этого. — Нет, — тут же спохватывается она, забывая о том, что она что-то должна или не должна говорить. Забывая о том, что повышать голос — это «кричать», а это как раз входит в категорию «злых действий». — Я не была против, ты не… Все хорошо, — произносит она, пытаясь понять, правда ли это. Не понимает. — Наверное. — Наверное? — переспрашивает он и хмурится. — Что, погоди… — он делает еще один шаг от нее и проводит ладонью по лицу. — Была не против? Наверное?! Ты плакала! — он повышает голос. Он повышает голос, а это значит, что он разозлен, а это значит, что она сделала что-то не так. Наверное. Хотя Мина часто кричит от радости? — Ты не можешь просто «быть не против», это… — его брови снова изгибаются над глазами, и все лицо принимает абсолютно жалостливый вид. — Это не то, что ты должна позволять делать любому, это… — он на секунду переводит взгляд куда-то за ее спину, но затем возвращает ей. — А если ты действительно просто «не против» и тебе плевать, с кем и… — он мнется и, кажется, сам сейчас заплачет: в его лице больше боли, чем тогда, когда он садился напротив нее на корточки. В этот раз он делает шаг к ней. — Пойми, ты… Я знаю, что я странный и все это, видимо, было для тебя совершенной неожиданностью, но ты нравишься мне. Черт, — он проводит рукой по волосам. — Я влюблен в тебя, черт возьми. И это… Я не хочу, чтобы ты была просто «не против», я… не могу так. Я думал… Я думал, что это взаимно, мне казалось, что нам так хорошо вместе, и поэтому я полез без предупреждения, и я прошу прощения, но я… Если ты просто «не против», то я не думаю, что я могу, что хочу… Я не думаю, что я готов позволить себе такое с тобой. И я… правда не хотел. Прости еще раз. Он отводит взгляд и рукой зарывается в отросшую шевелюру. Она не очень знает, что ей нужно ответить. Она с трудом, но все-таки понимает, что он только что сказал, и это чертовски странно — как он отреагировал на ее слова, но ей так больно от того, что ему так больно и что он думает, что ей плевать… — Так, — говорит она резко, потому что вспоминает, что говорила так всегда, пока не узнала из Симс, что это тоже «злое действие». Папа говорил ей, что если она не знает, что сказать, или чего-то не понимает, то лучше обозначить это сразу, чтобы собеседник не догадывался сам. Это дурацкий совет, она никогда к нему не прислушивалась. Сейчас, наверное, стоит: других-то нет. — Я не знаю, почему я заплакала, точнее, полагаю, я просто запуталась. И сейчас я запуталась тоже. Потому что мне не нравится, что происходит, и мне не нравится, что ты говоришь. — Что? — изумляется он. — Прости, я… — Стоп, — обрывает она его, внезапно начиная злиться. Она уже и забыла это чувство: желание, чтобы все шло по ее правилам. — Ты сказал, что не думал, что я против, и поэтому сделал это, так? Каминари хмурится и кивает. — Я ответила, что была не против, — она тоже кивает. — Так в чем проблема? — Ты сказала «наверное». А еще ты заплакала. Как человек, который заплакал, когда его целуют, может быть не против?! — Я сказала, что это не из-за этого. — Тогда из-за чего?.. — начинает было он, но перебивает сам себя: — Нет, погоди. Если это что-то очень личное, то ты имеешь право не отвечать, просто… Господи. Кошмар, прости, я не хотел, я должен был спросить… — Меня не насиловали и не били, — тут же перебивает его Джиро, а его лицо вытягивается. Даже удивительно, насколько сильно возрастает скорость ее реакции, когда она не думает о том, что правильно, а что нет. — Что? Но… — Я же сказала, что я запуталась, что в этом неясного? — Погоди, — он снова хмурится. Пытается сделать лицо помягче, но потом просто вздыхает и садится на кровать, утыкаясь лицом в колени. — Я тоже запутался. Давай сначала. Я ни черта не понимаю. — Только держись покрепче, малыш, — говорит она, даже не успевая обдумать эти слова. Это… странное чувство, о котором тоже когда-то говорил ей отец. Он говорил, что сарказм и подколки — это нормально, если знать меру. Она никогда не понимала, знала она ее или нет. — Я знаю, что ты в меня влюблен. Ну, я знаю это уже где-то полгода? — он поднимает на нее полные непонимания глаза. — И я уже месяц знала, что рано или поздно мы поцелуемся, но я не знала, что ты сначала полезешь вниз, и я удивилась, и… Это просто было неожиданно, окей? И я растерялась. — И заплакала? — скептически щурится он. — Я сильно растерялась. — О, класс, ты знала, что пацан захочет тебя поцеловать, и была не против, но не думала насчет того, чтобы он полез тебе в штаны. Но затем, тщательно все обдумав, ты решила, что против этого тоже ничего не имеешь, — он всплескивает руками. — Так?! — Почему ты злишься на меня?! Тебе приятнее считать себя насильником, чем знать правду? — Да потому что, если ты забыла, я влюблен в тебя! — Я же сказала, что знаю это. — Тем более! — он вскакивает с кровати. — Это!.. Господи боже мой, — закрывает лицо руками и тяжело вздыхает. — Мне кажется, я впервые вижу тебя злым. И впервые вижу, чтобы ты на кого-то кричал, — говорит она, окончательно теряя смысл разговора. Каминари выглядит таким искренним сейчас, что она невольно засматривается: без лишней мишуры в виде флирта, ужимок, напускных реакций и излишнего пафоса он чувствуется таким… настоящим. Немного уязвимым. — Да потому что мне больно, — он смотрит ей в глаза, и взгляд у него твердый. — Я влюблен в тебя уже вечность, кажется, и вдруг оказывается, что все мои усилия были напрасны, потому что ты все равно «не против»? Что ты хочешь… Чего? Передружбы? Недоотношений? Свободных отношений? Как это называется? — Чего? — она хмурится. — Я не знаю, просто… Зачем это все, если это не взаимно? Ты меня вообще за парня не принимаешь? — он плюхается обратно на кровать и смотрит как побитый щенок — с болью и преданностью, и она хмурится сильнее. — Но ты мне тоже нравишься. Почему «не взаимно»? — Ага, и в каком же плане? — фыркает он. — В романтическом. Я бы хотела, чтобы ты… — она внезапно останавливается. — Погоди, нет, я не должна это говорить, по плану это должно было читаться между строк, и я не обязана была вслух произносить все эти вещи, ты должен был сам понять. Он смотрит на нее широко раскрытыми глазами. — Ты что, влюблена в меня? — уточняет он резко. — Д… да. — Офигеть, — он снова встает с кровати, но лицо у него уже не такое несчастное, как прежде. На нем словно легкий шок. — Ты влюблена меня. — Ты ж сказал, что полез ко мне, потому что был уверен в этом, — заявляет Джиро, следя, как он наворачивает круги по комнате. — Это было тогда… О черт, — он резко останавливается и поворачивается к ней. — Когда я думал, что я тебе нравлюсь… Я хотел сделать тебе приятно, и потом… — он подходит ближе. — Потом обнять тебя и сказать, какая ты красивая… И что мне очень жаль за все, что было на первом курсе… — Ты все время это говоришь. — И я… Я подготовил несколько мест, куда мы могли бы сходить для нашего первого свидания, но я хотел признаться тебе в общаге, когда бы мы делали уроки, и ты бы… И мы бы начали случайно флиртовать, и все было бы так романтично, боже, прости, — он утыкается ей лбом в плечо и обнимает за талию. — Мне так жаль. — Да, не каждый может сцену признания в любви превратить в целую трагедию о том, что его партнер хочет секса без обязательств. — Извини! Я не хотел, просто это… сложно, — внезапно он кокетливо усмехается и притягивает ее ближе. — Тяжело держать в узде свое воображение, когда рядом такая дама… — Не надо, — обрывает его Джиро, но объятья принимает, прижимаясь щекой к его груди. — Оставайся серьезным. Это… сексуально, что ли. — Ты же сказала, что не будешь говорить такие вещи прямо! — Я сказала, что не буду говорить, что влюблена в тебя или хочу, чтобы ты был моим парнем, и что-то типа этого. А не про комплименты. — Черт, но ведь предложение встречаться я тоже хотел сделать романтичным!.. — Не ори мне в ухо. Они препирались еще о чем-то — как обычно, а значит, без всякого смысла. Потом переместились на кровать и обнимались уже там. Постепенно Каминари осмелел и начал вырисовывать узоры на ее коже, вести пальцем по скулам («гладить по щеке»), затем уткнулся носом в место, где шея переходит в плечо, и принялся снова извиняться, а затем — говорить, как сильно и за что она ему нравится («проявить нежность»). Во время этого монолога его губы задевали ее кожу, и это было щекотно. А потом они поцеловались («поцеловать»). Дальше они не заходили, хотя она все-таки выполнила действие «поцеловать в шею». Было приятно. По правде говоря, она безумно рада, что Каминари так легко сгладил эту ситуацию. Отшутился, отмолчался, откомплиментничился, и вечер ни для одного из них не вышел в итоге неудачным. Грустным. Несчастным. Джиро уходила от него безумно радостная и смущенная и лишь потом поняла, что он взял всю вину за крах их признаний в любви на себя. А ведь это она запуталась, зарыдала и все испортила. Он ни слова ей про это не сказал. Отец говорил ей, что нужно извиняться перед людьми, перед которыми чувствуешь вину, поэтому она пообещала себе обязательно попросить у него прощения. Ведь даже в Симс, если персонажи ссорились, то им надо было извиниться друг перед другом даже после того, как все становилось хорошо. Но, вероятно, она скоро удалит Симс. Ведь теперь ей есть, чем занять свое свободное время.