Неправильный

      Кучерявое небо, обагрившееся лучами игривого косматого солнца, громадным куполом возвышалось над холмом Чудаков и розовеющей полосой отражалось не только в темно-коричневых глазах Славы, но и на его коже. Смуглая, она стала абрикосовой, мягкой, и Мишка с трудом подавил в себе желание прикоснуться. Он не мог. Это неправильно.       Купол неба все расползался и расползался, пока Слава, а следом за ним — задумчивый Мишка, ведомый глупым любопытством, взбирался по холму, руками раздвигая высокую и колючую траву. Казалось, ей не было конца, но внезапно Слава исчез. Раздалось тихое ойканье, и Мишка, вместо того чтобы остановиться и оглядеться по сторонам, шагнул. Не нащупав под ногами твердой земли, словно она закончилась, он поскользнулся на глинистом спуске и упал, приложившись острым локтем не только о мелкие камни среди травы, но и о Славку, звездой раскинувшегося на теплой земле. — А я и забыл, что здесь обрыв, — сказал он, улыбнувшись и подрыгав раскинутыми ногами.       Слава скривился, когда Мишка, оперевшись на него, поднялся на ноги. Он бы многое мог ему сказать, начиная от нерасторопности и заканчивая забывчивостью, но не проронил ни слова: вид, открывшийся перед ним, пробрался глубоко в грудную клетку и выдавил последний воздух, — настолько подсолнуховое поле, раскинувшееся перед ним, было красивым.       Подсолнухи — круглоголовые цветы с ярко-желтыми кучерявыми лепестками и длинными зелеными листьями, тяжело опустившимися к земле — махровым ковром расползались под ногами и уходили куда-то за горизонт. Их было так много, что Мишке казалось, будто перед ним не иссушенное жгучим солнцем поле, а настоящий, пожелтевший от косых ярко-оранжевых лучей океан: шумящий, окатывающий теплыми пенистыми волнами.       Мишка улыбнулся и опустился на колени, чтобы несмело и как-то боязливо коснуться мягкого подсолнуха, качавшегося на ветру. Цветок под его пальцами замурлыкал, зашуршал и зашептал что-то о своей горькой любви к солнцу. Его шепот разнесся над полем в виде баюкающей колыбели оливково-зеленых сверчков и тихого шушуканья разноцветных бабочек. Где-то зажужжал махровый шмель, и Мишка в последний раз погладил подсолнух. В шершавой ладони осталось несколько семечек.       Мишке хотелось что-нибудь сказать. Не для того чтобы выразить глупый мальчишеский восторг. А для того, чтобы выпустить воздух, клубившийся в груди: от увиденного он забывал дышать, его ладони повлажнели, а лоб покрылся испариной.       Мишка коротко вздрогнул, когда его пальцев, в которых он держал семечки, несмело коснулись пальцы Славы, сухие и мозолистые. Стало даже как-то стыдно: неужто он, шестнадцатилетний юноша, будет волноваться из-за жухлых подсолнухов? Сердце застучало сильнее и громче, заглушив легкий гул ветра и дав ответ. Не из-за подсолнухов, с придыханием прошептало оно. Из-за глубоких, как омуты, глаз напротив. Из-за сухих пальцев в его ладони. Из-за Славы. Из-за него.       Мишка не знал, что делает. То ли из-за горячего солнца над головой, то ли из-за чувства, щемящего глубоко внутри, он сильнее сжал пальцы Славы и, положив вторую ладонь ему на вымазанную сажей щеку, накрыл его губы, тонкие и обветренные, своими. Это был первый мишкин поцелуй.       В голове зашумело. Это мысли, как рой настоящих пчел, гудели и сталкивались друг с другом: неправильно, так нельзя, проступок, грех. Последнее как-то особенно сильно ударило изнутри, и Мишка, сердце которого затопило чем-то мягким, нежным и теплым, вздрогнул. Слава, положивший ладонь ему на плечо, расценил это по-своему. — Прости, — прошептал он и убрал руку. Слава подполз на коленях ближе, чтобы снова поцеловать. Его щеки покрыл трогательный румянец, а глаза заискрились настоящими звездами, и Мишка бы не удержался, если бы не единственная трезвая мысль в его голове. Грех. — Это неправильно, — сказал Мишка и сглотнул. Глаза защипало от слез: сколько раз он хотел крепко обнять Славку, прижать его к себе и зацеловать. А теперь струсил и разрыдался. — Я неправильный.       Слава грустно улыбнулся и большим пальцем стер слезы с мишкиных щек. — Почему? — прошептал он и наклонился так, чтобы их носы коснулись. — Потому что поцеловал меня?       Мишка качнул головой. — Потому что ты мне нравишься, — ответил он. — Нет, не так. Потому что я люблю тебя. По-настоящему люблю. По-взрослому.       Слава не заметил, как по его щекам заструились слезы. Он прикрыл глаза и поцеловал Мишку в пятнистый от синяков лоб. — Тогда я тоже неправильный, — сказал Слава и улыбнулся. — Правда? — Правда.