Цитрусы для младенца Христа

Графство Дорсет славится на всю Англию своими ярмарками и фестивалями, на которые со всей Европы съезжаются миллионы людей, красивыми девушками, молва о которых давно стала притчей во языцех и удивительно мягким климатом, не жарким летом и теплой, практически бесснежной зимой. Именно так, по крайней мере было написано в туристическом буклете, который по приезде в отель всучил каждому лично в руки Колин. — Ну ты серьезно, — закатила глаза Молли, — мы вот прям сейчас пойдем на экскурсию, по всем культовым местам пройдемся, а потом еще и в Ла-Манше потопимся. — Ну некоторым из нас это не помешало бы, — тяжело вздохнула Шарлотта, — слушай, мы не виноваты, что у кого-то был бэд-трип. Терпеть твое нытье и капризы не хочется никому из нас. — Да, особенно за день до концерта, — отозвался Дилан. От него это вообще ощущалось как предательство. Не сказать, что он и Молли были особенно близки, но все-таки секс по дружбе пару раз в неделю это какое-никакое постоянство. Молли мельком взглянула на него, искренне надеясь что в серых ее глазах он увидит все то презрение, что только она могла выразить. Голова болела, хотелось есть, спать и свежего воздуха. А еще, чтобы все от нее отстали и дали спокойно умереть. — Колин, пожалуйста, — девушка умоляюще сложила руки в молитвенном жесте, — ну хочешь я на колени встану, ну отпусти ты меня в город, я сигарет себе куплю. А то в отеле сидеть это же самоубийство. — Самоубийство это то, что завтра в шесть вечера у нас концерт, а бас-гитаристка мечтает только о дозе. Ладно, иди, но чтобы в десять была в номере. Я попрошу на ресепшн, чтобы за этим проследили. Тихо выругавшись, Молли отряхнула снег с одежды. А ведь обещали же, теплые зимы… — И где мне теперь искать сигареты? Я если без них приду, меня Колин со свету сживет, подумает, что барыгу искала. Колин совсем недавно стал менеджером группы «Homo Sapiens's Nightmares», но уже успел конкретно достать всех ее троих участников, а в особенности Молли Бенгтссон, которая конкретно сейчас стояла посреди совершенно незнакомой рыночной площади, не представляя, куда ей идти дальше и как она туда попала (такое бывает, если нюхать всякую дичь) Хотелось спать, но это побочный эффект умирания. И того, что она вроде как в завязке, по крайней мере именно об этом уже год как мечтали Дилан с Шарлоттой. Год, как они узнали о том, что она Молли употребляет. И три года, как она скурила, кашляя и краснея, то-ли от смущения, то-ли от того, что трава была паленая, свой первый косяк. Чаще всего, все начинается как раз с травки и заверений о том, что это максимум. И вообще, марихуанна это же природа, что от нее может случиться. А потом ты ловишь себя на мерзкой фразе «главное, что не колюсь». И все это — за три года. За эти три года у Молли успел родиться племянник и младшая сестра закончила среднюю школу. Реальность, подпитанная разного рода психостимуляторами имеет свойство замедляться. Было темно, но отчего-то нестрашно. Захотелось есть и в туалет, а еще Молли поняла, что время близится к десяти, а она так и не нашла сигареты, зато жутко устала. По ее щеке скатилась слеза, потом еще одна и еще одна, а через пару секунд девушка разрыдалась. Захлебываясь рыданиями, она, не контролируя себя и свои действия пошла в произвольную сторону, не отдавая себе отчет в том, что происходит. На беду, в этот час народу на улицах не было, да и Молли совершенно забыла о том, что сегодня Сочельник и все магазины закрыты уже давным давно. А в освещенных окнах тем временем уже вовсю отмечали скорое рождение Богомладенца. Пасторальные, до тошноты приторные семьи собирались около пылающего камина, чтобы выпить горячего, обжигающего гортань и согревающего сердца эля, обсудить последние новости и просто насладиться друг другом. Никому в целом и не было дела до продрогшей, голодной и очень несчастной девочки, идущей куда глаза глядят.

***

— Проснулась, наконец. Молли с трудом открыла глаза. Слишком уж сладкий был сон, слишком тепло было лежать под тяжелым одеялом, слишком не хотелось, чтобы все это заканчивалось. В комнате пахло ладаном и цитрусами. Кроме кровати, на которой она собственно и лежала, видавшего виды умывальника, навесной полки с книгами и комода там ничего больше не было, поэтому первая мысль Молли была о похищении маньяком, а вторая прийти не успела. — Как ты? Согрелась? — на кровать присела девушка, голос которой и разбудил Молли. В глухом черном платье до пят, она выглядела старой девой, хотя по аккуратному, точеному личику можно было понять, что ей не больше двадцати двух. — Д-да, — шмыгнула носом Молли. Это отозвалось привычной болью в пазухах, которая преследует каждого, кто когда-либо употреблял мефедрон. — Ну Слава Богу, — девушка перекрестилась, отчего Молли едва сдержала хихиканье — слишком уж скептично она относилась к религии, тем более к христианству. — А вы кто? — спросила Бенгтссон, усаживась на кровати и подставляя под спину подушку. — Меня сестра Магдалина зовут, я служу в конгрегации Сестер Назаретянок. После всенощной вышла подышать свежим воздухом, вдруг вижу — ты лежишь. Прямо в снегу. Так испугалась, позвала настоятельницу, мы вместе тебя ко мне в келью отнесли. — Спасибо, — сконфуженно пробормотала Молли. Не хватало еще, чтобы ее спасали всякие контуженные фанатички, намеренно лишающие себя возможности заниматься сексом и пить текилу. — Ой, да что ты. Лучше угощайся, — Магдалина протянула Молли большую корзину со спелыми апельсинами, — у меня на родине это главная рождественская традиция, на Рождество есть апельсины, ну или любые другие цитрусы, потому что именно их любит Младенец Христос. Неопределенно кашлянув, Бенгтссон, по детской привычке, зубами сняла с апельсина цедру, скорчившись от горького привкуса. На удивление, фрукты и правда оказались до невозможности вкусными. — А откуда ты? — Магдалина правда не выглядела, как коренная британка. Смуглая, но не темнокожая, кареглазая, узкоскулая. И с поразительной длинны каштановыми волосами, кончики которых касались ее коленных чашечек. — Это неважно. Лучше расскажи о себе, как ты сюда вообще попала. — Ох, боюсь, моя история особой христианской моралью не отличается. У меня были жуткие отхода после того, как я снюхала что-то не то. Только и всего. Просто мой менеджер решил, что отпускать меня в таком состоянии куда-либо — отличная идея. А ещё я играю на бас-гитаре, пью ром каждый день, занимаюсь внебрачным анальным сексом и мне нравятся девушки. Все, давай, теперь ты со спокойной душой можешь выгнать меня отсюда и я не буду чувствовать себя чем-то тебе обязаной. Магдалина тяжело вздохнула (совсем как Шарлотта, подметила про себя Молли). — Мне жаль, что в головах у людей до сих пор сидит стереотип о надизратильнице-настоятельнице монастыря, которая порет восьмилетних девочек розгами и плачет, услышав слово «минет». Но это, конечно, не твоя вина, Молли. Среди нас правда есть подобные личности, но мы не национал-социалисты в сороковых, чтобы клеймить тех, кто предается, ммм, противоестественными страстям розовыми треугольниками. Молли покачала головой: — Противоестественные страсти… Ты даже сейчас оспариваешь свои слова о всеобщей толерантности и любви ко всему живому. — От своих слов о противоестественных страстях я вряд-ли откажусь, просто потому, что это не значит гомосексуальный, — Магдалина убрала прядь волос за ухо и взглянула собеседнице в глаза, со значением, словно надеясь, что та прочитает в них все, о чем не имеет смысла говорить. Совсем также, как ещё несколько часов сама Молли смотрела в глаза Дилану… О боги! Концерт завтра, прийти в отель к десяти, менеджер разозлится… — Мне нужно идти, — попытавшись встать с кровати, Бенгтссон однако поняла, что зря. В глазах потемнело, мир закружился. — С ума сошла, лежи спокойно себе. В таком состоянии я тебя точно никуда не отпущу, дорогая моя. Выспишься ночью, а завтра с новыми силами отправишься куда надо. Не убежит же твоё архиважное дело. Сил спорить не было. Были силы закрыть глаза, откинуться на мягкую, пуховую подушку и ни о чем не думать. — Почему в комнате так тепло? Тут ведь нет камина… — спросила Молли, поудобнее устраиваясь на кровати. — Ну так не каменный же век, дорогая моя. Отопление в полах, только и всего. А насчёт того, что я говорила… Любовь есть величайший дар, любовь есть Бог и она по сути своей не может быть греховна. Грешно расстрачивать этот дар впустую, грешно дарить свою любовь тем, кто её не заслуживает и не ценить, когда любят тебя. — Какая ты, Магдалина, правильная. Такие умные вещи говоришь. Ни за что не поверю, что ты в свои… — Двадцать. — …В свои двадцать такая мудрая. — Ты думаешь, — девушка улыбнулась и в комнате стало на сто градусов жарче, — я с самого начала такой была? Когда меня сюда отдали, я думала, что читая Библию и умоляя Его о прощении можно стать самой счастливой и на Небесах у тебя будет отдельный дворец. Глупая была, да и сейчас, ты знаешь, не совсем поумнела. Просто проводя часы над священным книгами в душной келье, единственные мысли которые у тебя появляются, так это о том, что Бог и есть свобода. Вернее, Он тебе её даёт. Он даёт тебе свободу решать, каким человеком ты будешь, кем тебя запомнят. И никогда не осуждает. Потому что те, кто любят не могут осуждать. В ее словах наверно есть какой-то смысл, думает Молли. Думает, стараясь запомнить их на всю жизнь. Ну или хотя-бы до следующей среды. Магдалина красивая. И очень несчастная — так почему-то кажется Бенгтссон. Она протягивает Молли чашку, горячую такую. От нее пахнет облепихой и имбирем — или так почему-то кажется… — Выпей, дорогая. Станет полегче. Не знаю, что ты там нюхала, но мне это помогало после джойнтов в свое время. Но я умоляю, не спрашивай. Не хорошо говорить о грехах всуе, не исповедаясь. — Хорошо, — Молли делает глоток, думая о том, отчего это так вкусно, аж до тяжести внизу живота, — тогда расскажи о себе все, что можешь. — Я неплохо рисую… Раньше, еще в миру играла на гитаре. На бас-гитаре. Получалось довольно сносно. Как минимум, мне за это платили. — Да ну нет, — не верит Бенгтссон, — такая красивая и на бас-гитаре. — Я люблю панк-рок. С детства влюблена в Ramones, — щурится Магдалина. Молли смеется, ей с трудом верится, что это возможно. — Я играю в панк-рок группе, — словно извиняясь за это произносит она. — Я бы не пришла на твой концерт, — как-то совсем необидно отзывается Магдалина и Молли понимает, что она сейчас совсем о другом. Ей хорошо. Она толком не понимает почему, но впервые за долгое время ее ничего не тревожит. — Спи, милая. Христос родился. Я попрошу у Него… За тебя.

***

Молли просыпается, вновь на этой же кровати, но в этот раз не одна. Рядом с ней, разметав каштановые кудри по подушке дремлет Магдалина. Ее волосы пахнут лавандой (или цитрусами? а впрочем, кому какая разница) Вставать не хочется. Хочется, чтобы Магдалина лежала рядом с ней вечно. Вечно сопела куда-то в шею, положив руку на грудь, такая нежная, миниатюрная. Необъяснимо теплая. Молли старается не думать о Колине, Шарлотте, Дилане — получается на удивление легко. — Ты давно встала? — Магдалина хмурится, трет глаза. — Да нет, минут пять назад, а что? — Надеюсь, я не сильно храпела, — хихикает Магдалина, положив голову Молли на руку. Это кажется ей чем-то настолько естественным, настолько правильным что не хочется двигаться. В животе у Молли предательски урчит, она краснеет, не в состоянии однако скрыть улыбку. — Ой, дорогая, ты же со вчерашнего вечера кроме апельсинов ничего не ела. Давай одевайся, я твою одежду на батарее вчера высушила, потом на завтрак, а потом я тебя задерживать не буду. Тебя ведь наверняка уже заждались. И только тут до Бенгтссон доходит, что она все это время лежала в кровати буквально голышом, от чего ее смущение меньше не становится. — Да ладно тебе, поверь, обнаженным женским телом меня не увидить, — закатывает глаза Магдалина, надевая на голову черный клобух, который ей, надо сказать очень шел. — Мне лучше не спрашивать, верно? — А ты понятливая. На завтрак была каша, которую Молли не ела уже лет двадцать, но ей понравилось. Она сама от себя не ожидала, но вынуждена была признать, что монашки оказались очень милыми, смеялись, обсуждали какую-то ерунду и пытались разговорить гостью, предлагая ей то один то другой джем, то еще чая, то еще какие-то мелочи. В столовой было почти также хорошо, как там, наверху с Магдалиной. Молли не хотелось в этом признаваться даже самой себе, но ей не хотелось, чтобы ее ждали там. — Держи, милая. Твой рюкзак, ты его оставила… Наверху. У меня. Магдалина не находит слов, но все становится понятно само собой. — Спасибо тебе еще раз. И другим тоже спасибо. Я бы умерла… Без вас. Магдалина обнимает Молли на прощание и Бенгтссон слышит, как бьется ее сердце. Ловит себя на мысли, что старается запомнить такт девичьего пульса да так, чтобы он въелся ей в память надолго. Навсегда ли?

***

Колин не смотрит ей в глаза. Кажется, что ему все равно, да и в целом так и есть. Он ничего другого не ожидал. — Спасибо, что хоть пришла. Отвечай пожалуйста хотя-бы на звонки. Хотя я понимаю, что в твоем случае это не всегда возможно… — он уходит, бросая вслед что-то из разряда ублюдошной наркоманки. Это вполне в его стиле. Молли не удивлена. Она знает, что все еще в группе только потому, что фанатам нравится наблюдать за ней, гадая, когда она сторчится окончательно. — Ты нас жутко напугала, — замечает Шарлотта, не отрываясь от телефона. Врет, но Молли даже не слышит этого, потому что в ушах все еще стучит, отбивая одному Богу ведомый мотив Магдалинино сердце. Молли открывает рюкзак. Ночное путешествие оставило на нем свои следы, ткань кое-где потерлась, но же это так неважно… В рюкзаке три апельсина и на ум почему-то приходит ассоциация с тремя волхвами (это единственная тема, которую она запомнила из воскресной школы). Каспар, Мельхиор и Бальтазар. Новорожденному Иисусу они принесли золото — ведь Он был царем, царем царей, ладан — признавая в нем Бога и смирну — словно предчувствуя его смерть. Молли еще тогда, в восемь лет, запал в душу тот факт, что самыми первыми Иисуса признали язычники, увидевшие звезду и пошедшие за ней из самой Месопотамии, чтобы склонить колени и сердца перед пятимесячным младенцем. А еще в рюкзаке записка, но это само собой разумелось. У Магдалины такой неровный, совсем еще детский почерк и Молли сгорает изнутри. Хотя казалось бы, самая обычная комбинация цифр (надо будет позвонить как можно скорее…) и всего одна фраза. Я попросила у Него за тебя и тебя — не подкачай. Надо будет позвонить как можно скорее…