Noir

Чужие голоса расползаются по комнате, как сигаретный дым – они медленно заполняют все пространство и въедаются мозг. Кажется, несколько раз кто-то даже обращается к Рану напрямую, ему задают вопросы, но старший Хайтани только бессмысленно смотрит перед собой и думает, что не понимает, почему вообще продолжает ходить на собрания Канто. Потому что иначе находиться дома одному невыносимо страшно. – Ран? Что ты думаешь по этому поводу? Бледные пальцы старшего Хайтани с черными ногтями мелко дрожат. Он цепляется за собственные запястья, натягивает на ладони безразмерную толстовку – тоже черную – и только потом смотрит на Майки. Тот задал ему вопрос. Что он думает по какому-то блядскому поводу… «Кажется, мне больно. Кажется, мне холодно» – думает Ран только об этом. – Да, я согласен. Отличная идея, – голос старшего Хайтани надломленный и тусклый, как у старой детской игрушки, в которой садится батарейка. Судя по тяжелому вздоху Риндо рядом и перешептыванию остальных членов Канто, вопрос Майки не подразумевал односложного ответа – но Рану плевать. Он снова опускает голову и пытается еще больше сжаться, будто желая утонуть в своей огромной толстовке. С самого утра Токио накрыл штормовой ливень, и сейчас капли дождя стучат по подоконнику с такой бешеной силой, будто желают ворваться в комнату и разнести все на щепки. Не двигаясь, Ран медленно переводит тяжелый взгляд к окну. За пеленой дождя не видно даже соседних зданий – старший Хайтани думает, что в такой ливень может произойти что угодно, и никто этого даже не заметит. Рана снова начинает колотить, но он не может с этим ничего поделать: только крепче обнимает себя руками. Глаза Майки неодобрительно сверкают. На секунду кажется, что он сейчас взорвется, но вместо этого лидер Канто только отворачивается к остальным членам банды и продолжает диалог – он уже понял, что в последнее время любой разговор со старшим Хайтани теряет смысл еще где-то на середине. Ран чувствует, как липкие щупальца паники снова окутывают его со всех сторон. В панике он оглядывается, сканирует взглядом каждый угол комнаты и… снова ничего не замечает. Тревога от этого только усиливается – старшему Хайтани кажется, что все его внутренности давно отказали и он гниет заживо: только сердце резко стучит по старой памяти. В комнате темно, но Ран уверен, что очертания медленно меняют свою форму. Стены двигаются, потолок то норовит упасть, то уносится куда-то далеко – все вокруг такое зыбкое, оно кружится, вращается, сбивает с толку: Ран ощущает себя зажатым в мышеловке. Он еще не умер, но обездвижен и уже не может сопротивляться. Его уже давно затягивает в омут неконтролируемого, животного ужаса, но Рану почему-то удается держаться на поверхности – только вода почти забила легкие. Приступы этой разлагающей сознание тоски уходят так же внезапно, как и нападают на старшего Хайтани в любой момент дня и ночи. Собрание Канто продолжается, и Ран только сейчас понимает, что почти сполз с мягкого дивана и сейчас полулежит на нем, обняв себя руками – из-под длинной толстовки торчат его костлявые коленки, обтянутые черными джинсами. Выдохнув, старший Хайтани снова садится прямо: липкая тревога не исчезла совсем, но ее хватка на шее стала не такой жесткой. Остальные члены Канто увлечены собранием, никто не смотрит на Рана, и он позволяет себе быстро коснуться шеи в надежде обнаружить следы удушья – пальцы ощущают холод кожи. Именно в этот момент старший Хайтани ловит на себе внимательный взгляд. Ему очень хочется, чтобы это оказался Риндо – в последнее время брат часто смотрит на Рана испуганно, тревожно. Он хочет помочь, но не знает как. Но сейчас это точно не Риндо: Ран буквально физически ощущает на себе пронизывающий взгляд глаз цвета тонкого полупрозрачного льда. Такими глазами на него смотрит эта чертова тревога. А еще Санзу Харучиё. Зам Канто сидит прямо напротив и внимательно смотрит на Рана с самого начала собрания: все это время на губах Санзу пытается проступить странная ухмылка. Его волосы – самое яркое пятно в комнате, и они собраны в высокий хвост на затылке, затянутый так сильно, что уголки и без того раскосых глаз Харучиё еще больше приподнялись вверх. Это придает его лицу лукавое, лисье выражение. Уже по привычке Ран переводит взгляд вниз – сегодня шею Санзу обвивает полоса из черного бархата примерно в сантиметр толщиной. Один из самых простых его чокеров. Да этого были разные: плетеный, из тонкого ажура, с алым хрустальным сердцем спереди или украшенный россыпью мелких рубиновых камней – словно капли крови. Старший Хайтани не помнит, в какой момент начал замечать, что Харучиё каждый день носит чокер. Это было просто украшение, но отчего-то Ран знал: это знак, и Санзу хочет, чтобы он, Ран, его заметил. Старший Хайтани уже давно не чувствует ничего, кроме тоски и тошнотворного отвращения, и у него накопилось слишком много вопросов – а Харучиё чувствует слишком много и знает все ответы. Почему-то Ран в этом абсолютно уверен. Именно поэтому, когда Санзу рывком встает и, не говоря ни слова, направляется к выходу, по телу старшего Хайтани проходит дрожь, словно его ударили током. Это откровенная провокация, а Ран слишком горд, чтобы принять правила чужой игры. Но уже в следующий момент в горле снова встает кислый комок рвоты, а картинка перед глазами плывет куда-то в сторону: старший Хайтани чувствует беспорядочный, хаотичный страх. Харучиё в дверях оборачивается всего на секунду и – Ран уверен в этом абсолютно точно, несмотря на полумрак – подмигивает ему. Прямо как зловещий кролик из Алисы. И сейчас он уведет Рана в свой мир. На секунду темная комната окрашивается в ядовитый розовый цвет, но в следующее мгновение эта иллюзия рассеивается. Почему-то ухода Санзу никто не заметил, но, когда вслед за ним встает Ран, все взгляды обращаются на него. Все это слишком напоминает малобюджетный ужастик, и старший Хайтани очень не к месту думает, что собственные руки просто ледяные: зато лоб полыхает, словно у него в голове горят нефтяные озера. Риндо осторожно берет брата за запястье и что-то говорит – спрашивает, все ли в порядке. Ран бессмысленно смотрит на младшего. Смысл чужих слов доход медленно, а затем старший Хайтани стряхивает чужие руки и выбегает на улицу – сознание чуть запаздывает, и он буквально выкидывает свое тело под дождь. Всего мгновение, и Ран оказывается под таким ливнем, что вся его одежда промокает буквально за пару секунд – теперь длинные волосы облепили лицо старшего Хайтани, как утопленника. Стоило подумать об этом, как над головой возникает розовый зонт. Харучиё все это время ждет его у выхода. – Пойдем, – Санзу почти мурлычет и берет Рана под руку. – Прогуляемся. – Какого хуя? – старший Хайтани злится, но ноги покорно несут его вперед по улице. – Попридержи свои вопросы, у нас еще есть время. С губ Харучиё снова слетает странный хохот – этими словами он окончательно подтверждает мнение Рана: откуда-то бывший зам Канто знает ответы на все его вопросы. Даже сейчас, ощущая себя полностью сломленным и задушенным собственными эмоциями, старший Хайтани ненавидит подчиняться – своей протест он выражает тем, что отнимает у Санзу зонт и несет его сам: Харучиё слишком низкий, в его руках острые спицы так и норовят выколоть Рану глаза. Тот уверен, что вовсе не случайно. Санзу Харучиё – загадка всей жизни, а, может быть, даже и смерти. Такой резкий, отталкивающий, манерный и хаотичный – и вместе с тем невыносимо притягательный. В своих вспышках безумного хохота, бессмысленных поступках и улыбке, которая из-за разорванных губ всегда получается перекошенной, Харучиё является воплощением отвратительного изящества, и этим завораживает Рана. Словно тот яркостью Санзу пытался перекрыть пепельную серость собственного мира. Только вот сейчас Харучиё шагает совсем рядом, и Ран абсолютно не знает, что делать дальше. Он чувствует, что ненадолго ему удалось сбежать от собственных страхов, но от этого он попал в еще более жуткую ловушку – ловушку прозрачных глаз и улыбки разорванных в уголках губ. Эти губы всегда искусаны, а еще у них такой странный цвет, цвет… – Метамфетамина, – подсказывает Харучиё, а затем озорно оборачивается к Рану и снова хохочет. И правда – его губы совсем белые, будто рядом со старшим Хайтани идет оживший труп. Дождь только усиливается, на асфальте образуются лужи и целые ручейки: взгляд старшего Хайтани то и дело натыкается на безмятежно дрейфующий в этих потоках воды мусор. Несмотря на ливень, людей на улицах много – это самый центр Токио, здесь даже в разгар тайфуна найдутся офисные клерки и туристы. Ран чувствует на себе любопытные взгляды. В последние месяцы он совсем не может есть: любая еда застревает в глотке и вызывает рвоту. От этого его худоба стала болезненной, почти пугающей – наверное, теперь рядом с Санзу он совсем напоминает сбежавшего из психдиспансера. Зонт почти не спасает от дождя. Ран чувствует, что слева рукав его толстовки уже промок насквозь – а справа Харучиё держит его под руку, поэтому там вся ладонь онемела, как под лидокаином. Ливень только усиливается, и старший Хайтани не понимает смысла этой странной прогулки. Ощущение тревоги вновь подкрадывается со всех сторон, и Ран хочет повернуться к Санзу, но тот опережает его. Холодные губы быстро касаются щеки старшего Хайтани. Снова вспышка этого странного ядовитого розового цвета – словно мир облили флуоресцентной краской. Харучиё отстраняется быстро, но ощущение его губ на щеке не исчезает: Рану хочется скорее смыть этот поцелуй. Лучше всего керосином. Но это желание быстро сменяется другим – вцепиться в плечи Санзу, отбросить в сторону зонт и целовать его долго, пока не остановится сердце: может, если оно не будет биться, то и боль пройдет? – У тебя в предках есть викинги? – Харучиё вдруг делает то, чего не позволял себе еще никто в этом мире: приподнимается на носочки и обхватывает лицо Рана ледяными ладонями. – Твои скулы потрясающие. Такие высокие, надменные. Никогда не видел таких скул. – Что ты несешь? – старшему Хайтани хочется оттолкнуть эти руки, но он стоит неподвижно. – О чем ты вообще? – Говорю, что ты красивый, – Санзу покорно отстраняется и на какое-то время задумчиво смотрит куда-то сквозь чужое плечо, а затем снова растягивает губы в жуткой улыбке. – А вот теперь можешь спрашивать все, что захочешь. Старший Хайтани не успевает даже опомниться, когда Харучиё вновь берет его под руку и двигается дальше. Ливень только набирает силу – теперь из-за плотной стены дождя сложно даже различить вывески магазинов и кафе. Ран не понимает, что происходит дальше, но в одном он уверен точно: они с Санзу разговаривают – он задает вопросы, Харучиё отвечает и все это время улыбается, оглядываясь на спутника насмешливо, будто знает что-то наперед. Ощущение времени искажается, и старший Хайтани не понимает, сколько они уже идут вот так – точно так же он не понимает, когда к нему пришло первое осознание подвоха. Он знает центр Токио наизусть, в детстве они с Риндо проводил здесь кучу времени… А теперь Ран не узнает ни одной улицы. Все кажется смутно знакомым, будто вот-вот всплывет в памяти, но затем безвозвратно исчезает вместе с каплями дождя – старший Хайтани не понимает, где сейчас находится: он никогда не был в этом районе Токио. А еще все прохожие вдруг куда-то пропали. Толпа пешеходов исчезает без следа, пока Ран говорит с Санзу неизвестно о чем – теперь люди на пути встречаются совсем редко, но старший Хайтани не может различить их лиц. Мимо проплывают безликие тени. Медленно до Рана доходит, что впервые за долгое время затхлое дыхание тревоги за его плечом исчезает. Больше кошмар не преследует его. Теперь он сам оказывается в кошмаре. Реальной сейчас кажется только рука Харучиё – он шагает через лужи, и изменения в городе его как будто бы совсем не волнуют. Ран чувствует ладонь Санзу поверх своей, и вместе с этим он как будто видит их обоих со стороны, будто наблюдает откуда-то из-за угла. В голове проскальзывает мысль, что поцелуй Харучиё оказался наркотическим. У старшего Хайтани много ролей, и он всегда знает, в какой момент нужно менять маску – икона стиля с Роппонги без единого изъяна, заботливый старший брат, оберегающий Риндо от всего, безжалостный руководитель опасной группировки, который может причинить боль, не задумываясь. Ран умеет улыбаться так сладко, что собеседник путается в паутине этого очарования, и ни на секунду не сомневается в его искренности. А еще Ран умеет быть настолько бездушным, что люди смотрят на него с непередаваемым ужасом. Но теперь старший Хайтани запутался в масках – он не понимает, как себя вести. Какой он настоящий? Кажется, последний вопрос Ран задает вслух, потому что Харучиё вдруг резко останавливается. – Почему обязательно должен быть один вариант? – зам Канто пожимает узкими плечами. – Ты же не можешь всегда оставаться одинаковым. Ты тот, каким сам хочешь быть в определенный момент времени. – Каким я хочу быть сейчас? – теперь Ран нисколько не сомневается, что человек рядом с ним знает ответы на все вопросы. Только вот Санзу вместо ответа вдруг отворачивается куда-то в сторону. В недоумении старший Хайтани подается чуть вперед и видит прилавок с цветами – от дождя их защищает самодельный целлофановый навес. Продавец стоит совсем рядом, но Ран не может различить его лица. На секунду старшему Хайтани кажется, что его горло снова сжимают ледяные пальцы: видимость из-за ливня почти нулевая, но он уверен, что минуту назад этого прилавка здесь не было. Кто вообще станет продавать цветы в такую погоду?! – Это тебе, – Санзу вдруг протягивает Рану букет пионов. – Что? – старший Хайтани на автомате зажимает зонт подмышкой и берет нежно-розовые цветы: они даже не намокли. – Зачем? – Погадай на «любит-не любит». Харучиё снова заходится в приступе хохота, а Ран переводил взгляд на цветы – его окутывает такой непередаваемый ужас, что старший Хайтани едва не роняет зонт. Все лепестки почернели и ссохлись, осыпавшись ему под ноги. Теперь в руках у Рана только обертка, но вместо стеблей в ней торчат бритвенные лезвия – с отвращением старший Хайтани швыряет то, что мгновение назад было цветами, на сырой асфальт. – Какого хуя? – Ран жестко хватает Харучиё за острый локоть. – Что это, блять, было? – Так много говоришь, чтобы не говорить о важном, – зам Канто чуть морщится и тянет старшего Хайтани вперед. – Пошли, мы почти на месте. Теперь выясняется, что у их странного пути все-таки есть конечная точка. Ран не понимает, радует его это или нет: сердце уже не бьется, а выдает странные пируэты, после чего замирает в тревоге – старший Хайтани оборачивается, но мутная стена дождя уже скрывает от него и опавшие лепестки, и обертку с лезвиями. А может, всего этого и не существовало вовсе. Ран начинает на полном серьезе сомневаться в реальности происходящего. Улицы снова пусты, только со всех сторон шумит дождь, и старший Хайтани начинает пристально разглядывать своего спутника: Харучиё снова взял его под руку и сейчас идет совсем близко – так близко, что легко можно различить многочисленные проколы в мочке его уха и трещинки на искусанных губах. Все-таки в лице Санзу есть что-то лисье. Вздернутый нос, хитрые глаза с приподнятыми уголками – при каждом шаге его розовый хвост качается из стороны в сторону, как хвост хищника, который заманивает свою жертву в ловушку. Только вот Ран привык быть охотником. Резко вывернув руку Харучиё, старший Хайтани дергает его на себя. Если бы это был сон, то Санзу бы никак не отреагировал, но он болезненно морщится и шипит, пытаясь выдернуть запястье. – Совсем ебанутый? – зам Канто злобно щурит лисьи глаза. От этой борьбы держать зонт сложно, он дергается из стороны в сторону, и Рана с Харучиё поливает дождем. Они стоят прямо напротив друг друга, и именно в этот момент старший Хайтани понимает, что не может отвести взгляда от чужого лица: чем больше он сопротивляется, тем больше Санзу очаровывает его. Каждое движение Харучиё – то, как он откидывает волосы с лица, как облизывает бледные губы алым языком, как истерично хохочет – это вызывает отвращение и околдовывает одновременно. Ран ловит себя на мысли, что уже минуту переводит взгляд с губ Санзу на его шею. – Что происходит? Что не так с этим миром? До Рана медленно доходит, что этот странный шепот – это его голос. Кажется, что в заданном вопросе нет абсолютно никакого смысла. Старший Хайтани даже не уточнил, о каком мире он говорит: о том, в котором цветы за секунду превращаются в бритвенные лезвия, или о том, где чертова тревога поджидает на каждом углу, чтобы задушить его. На лицо Харучиё возвращается насмешливое выражение – он явно доволен, что Ран снова начинает задавать вопросы. – С миром все в порядке. Просто ты слишком хорош для него, – Санзу говорит это, а затем добавляет совсем тихо, словно разговаривает с самим собой. – Такой красивый, невероятно… Эти скулы точно сведут с ума. – Что? – Ран невольно дергает зама Канто к себе. – Что ты сказал? – Хочешь кофе? Глаза Харучиё снова сверкают, а в следующий момент совсем рядом вдруг возникает кофейный ларек – Рану всерьез начинает казаться, что этот мир меняется по желанию Санзу. Он не понимает, что происходит, но уже не уверен, что хочет понять. Харучиё расплачивается за кофе, и в окошке кассира как будто бы никого нет. Стараясь не думать об этом, Ран усиленно смотрит в другую сторону и думает, что из этого кошмара выбраться гораздо сложнее, чем из всех предыдущих. Этот кошмар очаровал его и вместе с этим свел с ума. Ледяной дождь продолжает бешено стучать по асфальту, но Харучиё берет холодный кофе – Ран не знает, есть ли смысл спрашивать причину такого поступка. Стоит подумать об этом, как Санзу открывает крышку и прямо пальцами вытаскивает из напитка небольшой кубик льда. Стакан летит в сторону, а Харучиё вдруг подается вперед и встает на носочки – Ран тянется к нему скорее по инерции, хотя интуиция кричит бежать со всех ног. Зонт все-таки выпадает из рук, и потоки дождя обрушиваются на голову. Вместо губ Санзу старший Хайтани чувствует обжигающий холод – прямо сейчас их разделяет кубик льда. От двух дыханий он стремительно тает, но Ран все равно ощущает, как его губы немеют: это так странно и это… возбуждает. Старший Хайтани скользит языком по льду, пока его тело медленно дрожит – он закрывает глаза, но даже так чувствует обжигающий взгляд Харучиё. Их губы сталкиваются, когда кубик становится совсем маленьким. Теперь Ран целует Санзу, а между их языков перекатывается крошечная льдинка – вскоре не остается даже ее. Этот поцелуй окончательно смазывает границы выдуманного мира. Потоки дождя текут по щекам старшего Хайтани, как слезы: он кусает губы Харучиё, почти терзает их, а тот даже не сопротивляется – кажется, даже улыбается в поцелуй. Ран чувствует, как чужие руки обвивают его талию. От Санзу пахнет горьким миндалем, вишневым бальзамом для волос и… каким-то лекарством. Поцелуй как будто бы не закончится никогда. Старший Хайтани отстраняется от чужого лица на доли секунды, чтобы набрать воздуха и снова потянуться к губам Харучиё – будто с этих губ он пытается сорвать свое спасение. Длинные ресницы Санзу несколько раз поднимаются и опускаются, когда Ран все-таки прерывает поцелуй. Они стоят под дождем, обнимая друг друга, и глаза цвета тонкого весеннего льда сканируют старшего Хайтани, как рентген. Только вместо костей он видит каждую его мысль, каждый страх и каждое желание. – Как отсюда выбраться? – Ран шепчет это, глядя на Санзу сверху вниз. – Ты ведь знаешь? – Пойдем, мы и так задержались. Вопреки своим словам Харучие обнимает старшего Хайтани еще немного – он стоит, прижавшись лбом к плечу Рана, и сжимает его талию так сильно, что тот ощущает чужие пальцы даже через плотную ткань толстовки. Объятья Харучиё странные – стерильные, как палата в психбольнице: в них нет ни капли настоящих чувств. И Ран ловит себя на мысли, что ему это нравится. Любовь до холода в костях. – Пошли же. Зонта нет, как и смысл укрываться от дождя тоже – они оба промокли насквозь. Теперь Харучиё не берет Рана под руку, а просто переплетает их пальцы и уверенно идет куда-то вперед. Старшему Хайтани кажется, что он больше не принадлежит себе. Может быть, это и к лучшему: в реальном мире его все время пытаются задушить собственные кошмары. – Добро пожаловать в Нуар. Из ниоткуда возникает мерцающая неоновая вывеска уже знакомого ядовито-розового цвета. Харучиё стоит к ней слишком близко, и крупные буквы отражаются у него на лице – НУАР. Ран не знает, что это за место, но чувствует, как по его позвоночнику пробегает волна дрожи. Вопреки ожиданиям Санзу не торопит его войти: просто стоит, прислонившись к стене, и внимательно разглядывает старшего Хайтани так, как будто видит впервые. – Я хочу съесть твои кошмары, как таблетку от бессонницы, – на этот раз Харучиё не улыбается: его лицо серьезное. Ран не уверен, что от него останется хоть что-то, если отнять кошмары, но молчит. В последнее время засыпать с ужасом от осознания грядущего дня для него уже вошло в привычку – если Харучиё съест все это, как таблетки, то наверняка словит передоз. Эти мысли слишком увлекают Рана, и он снова теряет связь с реальностью. Он приходит в себя, только когда вокруг все погружается в темноту с редкими вспышками розового неона – в этих вспышках невозможно разглядеть хоть что-либо, потому что в воздухе повсюду клубится мутным дым. Пахнет табаком и сладкими химическими добавками. Нуар оказывается обычной кальянной. Через плотный сладкий туман в голову Рана снова возвращается навязчивая мысль о нереальности происходящего. Потому что только что они стояли под тропическим ливнем насквозь промокшие, но вот вся одежда уже сухая, как и волосы. Харучиё это, конечно, не беспокоит – не отпуская руки старшего Хайтани, он уверенно пробирается через низкие диванчики, ловко ориентируясь в темноте: он здесь явно частый гость. Ран с непривычной покорностью следует за Санзу в темноте – кажется, что с каждым шагом его сознание разъедает мрак нуара. На некоторых диванчиках видно расплывчатые силуэты людей: их лиц опять не разглядеть, и старший Хайтани уверяет себя, что все из-за дыма. Некоторые тени как будто тянутся к нему, но Харучиё предостерегающе шипит, и силуэты сразу же возвращаются на свои места – Ран думает, что ему ни за что нельзя отпускать чужой руки. В самом углу темного помещения есть мягкий диван, отделенный от всего зала колонной: укромное место, которое скрыто от посторонних глаз. Интуитивно старший Хайтани знает, что они пришли. В подтверждение его мыслей Харучиё с размаху падает на диван, кладет руки на спинку и запрокидывает голову, насмешливо глядя на своего спутника – чуть помедлив, Ран садится к нему: не близко, но и не слишком далеко. Буквально из ниоткуда вдруг появляется еще один силуэт. Он более отчетливый, чем остальные – старшему Хайтани видны оголенные предплечья с многочисленными татуировками, рукава свободной толстовки и вертикальные черные полосы на шее: как следы удушья от пальцев. Невольно Ран трогает и свое горло, и на секунду ему кажется, что он ощущает чьи-то чужие руки. – Хочу крепкий, со вкусом вишневой колы и немного холодка, – Харучиё поворачивается к силуэту, как к хорошему знакомому, а затем смотрит на Рана, чуть усмехаясь. – Можешь не торопиться, у нас есть дела. Всего секунда, и человека с черными полосами на шее уже нет рядом. Зато Ран вдруг замечает, что Санзу сидит гораздо ближе, чем было изначально – сейчас их лица прямо напротив друг друга. Харучиё смотрит на своего спутника в упор, не моргая, и старший Хайтани вдруг понимает, что тоже не может от него оторваться: Санзу напоминает сон на самом рассвете – неуловимый, мерцающий и до невозможности завораживающий. В его зрачках курсируют льдинки, и Ран чувствует, как медленно теряет последние связи с реальностью. Вернее, он позволяет Харучиё подумать, что это так. Старший Хайтани ловит тот момент, когда Санзу теряет бдительность – тогда он толкает зама Канто на диван и наваливается сверху всем своим весом, наклоняясь прямо к бледным искусанным губам. На свой главный вопрос Ран все еще не получил ответа. – Как из этого выбраться? – он шепчет это, а сам сводит руки Харучиё над его же головой и больно перехватывает запястья. – Ты ведь знаешь? Даже в полумраке видно, как глаза Санзу озорно переливаются: собственное невыгодное положение его явно не смущает. Подавшись вперед, он вдруг приникает к губам Рана, ловко переплетаясь с ним языком – все вокруг снова тонет в ядовитой вспышке. Каждый поцелуй Харучиё делает серый мир Рана розовым: это сам Ран уже понял. И теперь он сжимает бедра Санзу своими коленями и снова грубо покусывает его губы, напоминая, что правила диктует он – а зам Канто как будто бы даже не против. Их поцелуй грубый, почти животный: оба задыхаются, глухо стонут, тянутся друг к другу, но не переводят сбившееся дыхание. Ран думает, что именно этого он хочет с тех пор, как Харучиё впервые взял его под руку под дождем. Прощупать все чужие границы. – Хочу тебя в свою коллекцию зависимостей, – Санзу шепчет это в коротком перерыве между поцелуями, а затем освобождает руки и обхватывает чужое лицо ледяными ладонями. – Такого замороченного и тревожного. – Нравлюсь тебе таким? – Ран поднимается чуть выше и закусывает мочку уха Харучиё, отчего тот выгибается под ним и глухо стонет. – Нравишься любым, – зам Канто позволяет себе смешок, за что тут же получает болезненный укус в шею. – Тысячи людей хотят любить тебя, но ты сейчас здесь, со мной. Некоторые реплики Санзу старший Хайтани не понимает совсем, но его это уже не волнует – этот человек слишком запутанный, чтобы за несколько поцелуев получить ответы на все его загадки. Их с Харучиё дыхания переплетаются, Рану кажется, что они дышат в унисон друг с другом, и в такой близости видится что-то особенно пикантное. Губы Санзу снова касаются губ старшего Хайтани, и от использует этот шанс, чтобы задать еще один вопрос: – Это ведь не любовь? – А ты как думаешь? – Харучиё чуть усмехается. – Я не верю в любовь, – Рану кажется, что его слова шаблонны до отвращения. – Потому что все ищут любовь из книг, – голос Санзу такой сладкий, как будто его губы пропитаны сахарным сиропом. – Но никто не ищет любовь из порно. По коже Рана пробегает дрожь, а зам Канто уже сползает куда-то вниз и садится прямо на пол между его острых разведенных коленей. Пальцы Харучиё все-таки же холодные, и старший Хайтани вздрагивает, когда тот проникает под его толстовку – Санзу просто пытается расстегнуть чужие джинсы. Ран смотрит на него сверху вниз и закусывает нижнюю губу: тревога смешивается с липким возбуждением. Даже сейчас он не позволяет Харучиё вести игру: когда тот все-таки справляется с ширинкой, Ран сам резко насаживает его на себя. Выдох слетает с губ старшего Хайтани ровно в тот момент, когда человек с черными полосами на шее приносит к столу кальян. Санзу в это мгновение заглатывает член Рана до самого основания, ничуть не смущаясь своего положения – старшему Хайтани даже кажется, что тот усмехается, если это вообще возможно. Ран берет протянутую трубку и делает первую затяжку почти на автомате: сладковатый дым заполняет легкие. Кислородное голодание совпадает с моментом, когда Харучиё проходится языком по головке и теребит уздечку, и перед глазами Рана расплываются цветные круги – конечно, розовые. Запрокинув голову, старший Хайтани курит, выдыхая дым в потолок. В одной руке он держит трубку, а другой придерживает Харучиё за затылок, грубо толкаясь в его рот – даже в таком положении Рану не кажется, что он одолел свой ночной кошмар. Табак и возбуждение превращаются в бомбу замедленного действия, вся кровь приливает в низ живота Рана, и он глухо стонет, прикрыв глаза. Харучиё держится за бедра старшего Хайтани и впивается в них чуть сильнее, чем следует: от этого тоже кружится голова. Перед глазами Рана проносятся вселенные, он тонет в потоке мыслей – своих и чужих – он находит все разгадки и тут же теряет их, путаясь в самом себе. Впервые Рану так хорошо и страшно одновременно: он думает, что если это все-таки любовь, то она катастрофически опасна. Их с Санзу вечер – это любовь без подушек безопасности, когда они несутся навстречу кошмару, заранее зная, что тормоза давно отказали. Старший Хайтани думает о том, что давно небо не было таким ясным – наконец-то видно звезды. Сразу после этой мысли Ран осознает, что никаких звезд тут быть не может: над головой потолок. Харучиё снова заглатывает член до основания, а затем проводит влажные дорожки по стволу и давит языком на головку, чуть массируя ее круговыми движениями. Старший Хайтани опускает голову и смотрит, как Санзу отсасывает ему, вызывающе подняв глаза: именно в этот момент в голову Рана приходит мысль, от которой все тело парализует ужасом. Если он все-таки умрет от этой бесконтрольной тревоги, у смерти будут глаза Харучиё. Старший Хайтани выдыхает, понимая, что уже готов излиться – он не знает, сколько времени они так сидят, но возбуждение уже отдается болью. Именно в этот момент Харучиё выпускает член изо рта и просто сидит на полу между коленей Рана, вызывающе глядя на него снизу вверх: от губ Санзу тянется нить слюны к чужой влажной головке. Облизнувшись, он почти изящно поднимается и усаживается на коленях старшего Хайтани – теперь Харучиё чуть выше. Сначала он делает несколько глубоких затяжек и тоже выдыхает дым, запрокинув голову. Ран вслушивается в бульканье жидкости в колбе и смотрит, как подрагивают длинные ресницы Харучиё. Прямо сейчас его скользкий от слюны член упирается в Санзу, и Рана это злит. Они снова целуются, и старший Хайтани не понимает, как обе их толстовки оказываются в стороне. Харучиё водит руками по его впалой костлявой груди, и Ран позволяет это только потому, что сам в это время толкается в чужие бедра, пачкая джинсы зама Канто смазкой. Соприкосновения губ оставляют вкус табака и страха, и впервые за вечер Ран снова ощущает дыхание бесконечного ужаса за своей спиной. Тьма все-таки нашла его. Откуда-то из-за спины Санзу достает ядовито-розовую помаду и оставляет на шее старшего Хайтани несколько вертикальных отметин – следы от удушья. Поцелуи переходят в укусы, Ран царапает спину Харучиё между острых лопаток, он оставляет на нем свои отпечатки – следы зубов и красные засосы – пока Санзу хохочет и помадой выводит на его теле бессмысленные знаки. От того, как они жмутся друг к другу, отпечатки помады смазываются и становятся похожи на кровоподтеки. Ран знает, что прямо сейчас Харучиё видит все его уродство – уродство запуганного, уставшего, измотанного человека, который тщательно скрывает, что ему тяжело даже дышать. Санзу видит его уродство, но его чувства не меняются. Между быстрыми поцелуями и стонами Харучиё затягивается кальяном, выдыхая дым прямо в губы старшего Хайтани, а тот за это каждый раз больно дергает его за ярко-розовый хвост, наматывая чужие волосы на кулак. – Ведешь себя, как обиженная стерва, – Санзу в ответ только хохочет, а затем снова целует. Ран не отвечает и только приподнимает бедра зама Канто, чтобы тот сам стянул джинсы. Прикрыв глаза, Харучиё обвивает шею старшего Хайтани руками и прижимается еще ближе, чтобы их члены терлись друг о друга – смазка смешивается, и Ран больно впивается в талию Санзу, почти впечатывая его в себя. Их прелюдия странная: на грани нежности и грубости. Харучиё запрокидывает голову, подставляя шею поцелуям, но Ран вместо этого только смотрит на проступающие под тонкой кожей вены и думает, как здорово было бы пережать эту шею, перекрыть доступ кислорода. Чокер все еще на своем месте, хоть и чуть перекосился, и старший Хайтани очень отчетливо представляет, как натягивает эту полосу из черного бархата так, что Харучиё в его руках кричит и извивается. Еще один судорожный выдох, и Ран разводит ягодицы Санзу и входит в него рывком. По ощущениям это похоже на страшный сон, который никогда не заканчивается: ты открываешь глаза и думаешь, что все позади, но череда ночных кошмаров превращается в бесконечные круги ада. Ран вбивается в тело Харучиё, а тот даже не морщится. Прогнувшись в пояснице, он сам подстраивается под темп старшего Хайтани, довольно закатывая глаза – предсмертная агония на пике удовольствия. На каждом толчке хвост Санзу качается из стороны в сторону, как маятник, и Ран тонет в этом движении и в том, как узко, горячо стенки Харучиё облегают его ствол. Полуприкрыв глаза, старший Хайтани наблюдает за замом Канто: тот скачет на его члене вызывающе, пошло, и виляет бедрами, пытаясь насадиться еще глубже. Ран пользуется моментом и, придержав чужую талию, резко меняет положение – теперь он толкает Харучиё на диван, а сам наваливается сверху. Так угол проникновения меняется, и Санзу обвивает старшего Хайтани ногами. Он не снял джинсы, а только приспустил их, поэтому расставить ноги шире не получается, и Харучиё злится. Толкнувшись бедрами, он низко рычит и больно кусает Рана за плечо, за что тут же получает звонкую пощечину и морщится. Шлепки яиц старшего Хайтани о бедра Санзу становятся все чаще, они вжимаются друг в друга, стонут, снова задыхаются в поцелуе – несколько раз Харучиё предпринимает попытку снова оказаться сверху, но Ран удерживает его под собой силой. Когда низ живота приятно тянет, а член начинает пульсировать, старший Хайтани понимает, что времени остается совсем мало. Он тянется к шее Санзу и кладет обе ладони под бархатный чокер – зам Канто не сопротивляется. Тогда Ран давит сильнее, он почти впивается в чужой кадык, и Харучиё тут же начинает хрипеть и задыхаться: эти звуки и то, как Санзу дергается, как выгибается под ним, сводят с ума, и старший Хайтани впивается в чужую шею только сильнее. Он вбивается в тело Харучиё и душит его, ощущая, как проход Санзу сжимается, обхватывая член плотнее. Ран и сам задыхается от контраста этих ощущений. Санзу сопротивляется все слабее – если считать, что он сопротивлялся вообще. Старший Хайтани резко отпускает его шею только тогда, когда кончает сам, изливаясь внутрь чужого тела: на бледной коже Харучиё четко видные отпечатки пальцев. Резко выдохнув, Санзу корчится и пытается заглотить как можно больше воздуха, но даже в этот момент кажется, как будто он смеется – не то из-за освещения и разорванных губ, не то из-за хронического сумасшествия. Ран резко выходит из чужого тела, вытерев влажную головку о бедро Харучиё. Тот явно не обижается и заканчивает сам: несколько движений собственной руки хватает, чтобы зам Канто кончил, закусив губу. Дыхание медленно приходит в норму. Ран не понимает, что это было, и сейчас просто сидит, мрачно глядя перед собой – он видит, как тьма сгущается по углам. Когда старший Хайтани поворачивается к Харучиё, тот полулежит, оперевшись на локти, и смотрит с любопытством, чуть сощурившись. Хвост Санзу растрепался, несколько прядей упали ему на лоб, а губа в одном месте кровоточит – все это на контрасте со следами удушья, но Харучиё всего этого не замечает. Он просто тянется к трубке от кальяна, делает глубокую затяжку, но дым выпускает медленно, словно с издевкой. После этого Санзу смотрит на Рана и говорит: – У тебя душа другого цвета. – Как отсюда выбраться? – старшему Хайтани плевать, какого цвета у него душа, он только хочет избавиться от мертвых пальцев тревоги на своей шее. – Просто ответь мне. Задавая вопрос, Ран уже не ждет ответа. Но Харучиё вдруг смотрит на него гораздо внимательнее, чем до этого – а затем улыбается самыми кончиками губ. Сразу после этого Санзу легко понимается на ноги: старший Хайтани хочет последовать за ним, но внезапно осознает, что тело ему совсем не подчиняется – он может только следить за замом Канто взглядом. Отчего-то Рану кажется, что теперь все в странной кальянной смотрят только на них. Харучиё обходит диван и становится за спиной старшего Хайтани: теперь тот его не видит, но чувствует: впервые кошмар обретает настоящую форму. Размеренное дыхание Санзу, прикосновение его холодных рук, сладкий запах с оттенками розового – больше всего на свете Рану хочется бежать со всех ног. Неожиданно розовый исчезает. Сначала старшему Хайтани кажется, что мир просто разрушился в одно мгновение, но затем он понимает – Харучиё просто положил свои ледяные ладони на его лицо, спрятав от Рана все происходящее. Теперь дыхание зама Канто щекочет шею, и от этого по спине снова бегут мурашки. Все вокруг кажется таким зыбким, ненастоящим. Время теряет свой смысл, когда вокруг одна темнота, и поцелуй с кубиком льда кажется воспоминанием из далекого прошлого: как будто сердце Рана пережило уже тысячу жизней. Тысяча первую он не выдержит. – Как из этого выбраться? – старший Хайтани с трудом ворочает языком. – Закрой свои глаза и попробуй проснуться. Насмешливый голос Харучиё раздается прямо над ухом. Сердце Рана начинает колотиться, как ненормальное, когда ядовитый розовый снова окружает его со всех сторон – Санзу отнял руки от чужого лица. Какое-то время Ран просто хлопает глазами, привыкая к свету: вокруг ничего не изменилось – очередная шутка зама Канто явно не имела смысла. Стоит подумать об этом, как на плечо старшего Хайтани падает теплая капля. Затем еще одна. Ран сидит с прямой спиной, как примерный ученик, и думает, что ни за что в жизни не обернется: если потребуется, просидит так хоть вечность. «Закрой свои глаза и попробуй проснуться» Старший Хайтани не хочет даже шевелиться, но его тело будто само по себе совершает полуоборот. Харучиё все еще стоит позади него и держится за спинку дивана – его шея перерезана от края до края, и кровь хлещет, заливая грудную клетку зама Канто. На лице Санзу все та же улыбка: жутковатая, насмешливая. Он следит за Раном внимательным взглядом. Крик застревает где-то в горле – старший Хайтани забывает, что сидит, и пробует броситься назад, но вместо этого только сваливается с дивана. Даже с этого ракурса Ран видит, как Харучиё продолжает улыбаться и истекать кровью: его порез на шее выглядит, как второй чокер. Крик Рана почему-то раздается глухим бульканьем. Он пытается ползти назад, но упирается спиной в стол – тогда старший Хайтани снова пробует закричать, но горло будто перетянуло чем-то жестким и… теплым. В ужасе Ран тянется к собственной шее, чтобы избавиться от этой хватки, но ничего не находит – кожа мокрая и липкая. Тогда старший Хайтани переводит взгляд на собственные пальцы – они все в крови. Последним, что помнит Ран, был человек с черными полосами на шее: он окидывает старшего Хайтани равнодушным взглядом, затем поворачивается к Харучиё, качает головой и молча уносит кальян со стола. Очередная вспышка розового погребает весь мир. *** – Ран? Что ты думаешь по этому поводу? – Да, я согласен. Отличная идея. Вздох Риндо. Шепот остальных членов Канто. Стук дождя о подоконник. Вздрогнув, Ран рывком садится на диване и смотрит по сторонам – все это уже было. В панике старший Хайтани касается своей шеи, но не сразу понимает, что с ней все в порядке: кожа прохладная и сухая, никаких следов крови. Остальные члены Канто уже косятся на Рана, но он игнорирует их недовольство и находит взглядом Харучиё – тот смотрит на него в ответ без каких-либо эмоций, только на губах легкая усмешка. На шее Санзу все тот же бархатный чокер и никаких намеков на перерезанное горло. «Страшный сон?» – Ран ощущает себя таким вымотанным, что готов поверить во что угодно. Букет из бритвенных лезвий, поцелуй со льдом под дождем и кальянная «Нуар» – все это плод его воспаленного сознания. Дыхание старшего Хайтани медленно выравнивается, когда Санзу вдруг молча встает со своего места и направляется к выходу – как и во сне, он оборачивается и несколько секунд в упор смотрит на Рана, после чего подмигивает ему и скрывается за дверью. Теперь с этого ракурса в полумраке видно: под бархатным чокером спрятана полоса от свежего разреза.