Other People

На улице метёт и воет, хотя вроде как это должно было называться мартом. Я предпочитаю даже не смотреть лишний раз в окно. Я люблю холод и зиму, но не в самых мерзких её проявлениях. Да и хватит уже, надоело. Сижу на корточках в любимом кресле и потихоньку ретуширую очередных «девочек». Моя девочка у меня за спиной — лежит на кровати со своим ноутом и учит испанский. Должна учить… Кресло покачивается от лёгкого тычка. Я делаю вид, что не заметила, и продолжаю работать. Чтобы точно убедиться, что это не случайность. Следующий тычок, уже более ощутимый, не заставляет себя ждать. Я качаю головой и разворачиваюсь к ней, награждаю осуждающим взглядом. — Ой, извини, — без тени сожаления говорит Яна. Она лежит на спине, опираясь на локти, и всё ещё тянет носочек, которым толкала кресло. — Я специально. Я обхватываю лодыжку, подтягиваю её к себе — она убирает локти и падает на кровать. — Ты хотела сказать: «не специально»? — Что хотела, то и сказала. — Она закусывает губу, улыбается. — Я работаю. А ты вроде как должна была учиться. Она приподнимается, обхватывает мои плечи, тянет на себя, вынуждая опуститься на кровать между её ног. — Я уже всё умею, — заявляет скучающим тоном. — Особенно — напрашиваться. Она знает, что работа у меня несрочная. Знает, что если бы я не могла сейчас на неё отвлечься — не отвлеклась бы. И, конечно же, знает, что я всё равно не спущу ей это с рук. Ныряет пальцами в рукава моей свободной футболки, слегка сжимает плечи. В глазах пляшут черти. — Ну похвали меня за это. — Даже поглажу, — фыркаю я. Слезаю с кровати, достаю из тумбы любимый флоггер. Она ленивой кошкой переворачивается на живот, красиво вскидывает бёдра, поднимается на четвереньки. Я хлопаю её ладонью по мягким домашним шортам: — А это ты кому оставила? — Угадай. Стягиваю шорты и сразу же прохожусь флоггером по ягодицам и бёдрам, оставляя на нежной коже фейерверк следов. Снимаю укороченную футболку — и осыпаю ударами лопатки и бока. Флоггер лёгкий, с достаточно короткими прямыми хвостами — не оставляет чересчур болезненных захлёстов. Кожа приятно розовеет, дыхание у Яны учащается, она опускается плечами на кровать, вытягивает руки вперёд, собирая пальцами складки на простыне. Прогибается в пояснице. Я сосредотачиваюсь на ягодицах, кладу хвосты всей плоскостью, размеренно, но с усилием. Яна постанывает, кладёт одну стопу на другую, сцепляет руки. Придерживаю флоггер, оглаживаю её вдоль позвоночника, от плеч к бёдрам. Вижу, как она мне улыбается. Она — живой оксюморон. Дерзость и покорность, боль и наслаждение, свобода и привязанность. Сносит мне башню. Я наклоняюсь и целую её в шею, горячо, страстно. — Ди, мне щекотно, — со смехом жалуется она. Я легко касаюсь концами флоггера кожи: вдоль позвоночника, по бокам, с внутренней стороны бедра. — А так? Она подрагивает, но не меняет позу. — Ещё щекотнее! Я хмыкаю, мучаю её ещё немного едва уловимыми прикосновениями и — выдержав небольшую паузу — сменяю их настоящей поркой. Она протяжно ахает, и это одновременно так похоже на крик боли и стон наслаждения, что мне стоит огромных усилий не потерять самообладание. Кожа набирает цвет, горячеет, красные полосы вспухают и сливаются в одно удивительно красивое пятно с бахромой по краям — от концов флоггера. Она сладко мычит и жмурится, из последних сил сдерживая слёзы. Я останавливаюсь, снова дразню её щекоткой, едва касаясь раздражённой кожи — и от напряжения она в конце концов сдаётся, плачет. Подаётся назад, выпрашивая то ли боль, то ли ласку. Я даю и то, и другое.