Петь и плакать этим струнам

— Что ты видишь во взоре моём, В этом бледно-мерцающем взоре? — Я в нём вижу глубокое море С потонувшим большим кораблём. © Николай Гумилёв, август 1907 г.

***

Петроград, 1923 г.

На обед у Прокопенко подавали фаршированную рыбу. Игорь рыбу терпеть не мог, в любом виде. Много костей, привкус тухлой воды, застывшие белесые глаза на тарелке — карп как назло лежал прямо перед ним и смотрел мертвым глазом на Игоря. Гром держался в рамках приличия: пил понемногу, налегал на гарнир и грибной суп Елены Николаевны, удавшийся на славу. За столом пустовало лишь одно место, и Игорь точно знал, чье оно. Пётр Юрьевич появился к десерту. Игорь видел его раньше, но мельком, когда забегал к начальнику домой по поручению из комиссариата, и рассмотреть Хазина не успел, но запомнил две вещи: нежную омежью красоту и высокомерный взгляд с вершины лестницы, которым одарил его воспитанник Федора Ивановича. Игорь не первый раз обедал в этом доме, но их загадочный гость вечно отсутствовал, развлекаясь со своими богатенькими друзьями где-то в городе. Игорь заочно знал его историю: после революции его отец, генерал царской армии, потерпел поражение в южных степях и был казнен. Когда коллеги Грома пришли за семьей, супруга и младшая дочь генерала успели выехать в Европу, а ветренный сынок-омега не успел — в тот день он был за городом, с «золотой молодежью» в кокаиновом приходе. Федор Иванович, по старой дружбе обещавший непутевому сыну Хазина помощь, определил его в лечебницу, а после позволил жить у себя. На то, чтобы покинуть страну и воссоединиться с семьей, Хазин уже не надеялся — его, как генеральского сыночка, искали всем разведывательным управлением, и только личное заступничество Федора Ивановича позволяло ему удержаться на плаву. — Петенька, опять вы опаздываете, — Елена Николаевна жалостливо взмахнула руками, — а на улице темно, дождь, и голодный, наверное, весь день… — Не тревожьтесь, я поем после. Успел к десерту, и то хорошо, — гость учтиво кивнул ей и потянулся к кофейнику. Игорь четко видел это несоответствие между поведением и обстановкой: Елена продолжала вести себя так, будто она была хозяйкой большого купеческого дома, такого, где они с супругом жили до Революции, вся ее речь и манеры остались те же, но обед она теперь готовила сама, и никто не прислуживал им за столом. Фёдор Иванович быстро привык к новому порядку вещей: выкинул из речи всевозможные «ваше превосходительство-с» и «пожалуйте-с», и единственным, что в его доме напоминало о старом режиме, был Пётр Хазин. Пётр Хазин раздражал Игоря: своей изысканностью, соблазнительной красотой, молодостью, испорченностью. Он сидел напротив Грома, по другую сторону от фаршированного карпа с мертвыми глазами — весь светящийся, тонкий, как фарфоровая статуэтка. Ореховые глаза, опушенные длинными, быть может, подкрашенными ресницами, смотрели в меру доброжелательно, но насмешливо. Он стригся коротко, почти как Игорь, хотя омеги обычно отращивали волосы минимум по плечи — так было заведено в старом мире, и даже эмансипация последних лет не приучила городских омег к коротким прическам. Одет Пётр Юрьевич был в белую рубашку с высоким воротником, открывающим шею, перламутровыми пуговицами и длинными манжетами — такая вещь приличествовала артисту, но никак не незамужнему омеге из хорошей семьи. Запах его — глубокий, интенсивный и сладкий, тоже раздражал Игоря, но как-то иначе. Хозяева и гости говорили о пустяках, но когда десерт был съеден, а кофе выпит, Фёдор Иванович попросил жену оставить их наедине. Лицо Пети тут же помрачнело — он, как и Игорь, подозревал, о чем пойдет разговор. — Я говорил уже, дядь Федь, это бред… — Не бред, Петруша, поверь. Я бы не мучал вас обоих, если бы… — Фёдор Иванович покачал головой, подкрутил усы. — Дело на тебя заведено уже давно. Спроси Игоря, если мне не веришь. Но сейчас они настроены сильнее прочего. У них… план по расстрелам увеличили под конец квартала, не укладываются теперь. Ты к концу недели у стенки станешь, говорю тебе… — Игорь Константинович лично стрелять будет? — холодно усмехнулся омега, смерив Грома пренебрежительным взглядом. — Отдел не мой, — Игорь поджал губы. — Но дело и правда скверное, авторитета Федора Ивановича не хватит, чтоб тебя прикрывать, как раньше, вы же не родственники. Из Москвы прислали одного комиссара, Евгения Борисовича, он под мертвого копать станет, и не побрезгует. Я тоже не в восторге от идеи, но я у Фёдора Ивановича в долгу, и готов этот долг отдать. — И что, хотите сказать, авторитета Федора Ивановича не хватит, чтобы спасти меня, а вашего — хватит? — нехорошо прищурился Петя. — Много на себя берете, Игорь Константинович. — Не в авторитете дело, — Игорь окинул собеседника пристальным взглядом, впервые по-настоящему рассмотрел, точно забавную букашку под увеличительным стеклом. — Ты будешь жить, если ты будешь моим мужем, и в тебе будет расти мой ребенок. А потом… кто знает, может, у них расстрельный план к весне сменится, и тебя в покое оставят. Петр Юрьевич крупно вздрогнул, сжал тонкие длинные пальцы на краю стола. — Ребенок? — он заморгал, глянул на Фёдора Ивановича, ища поддержки. — Вы же говорили, брак будет фиктивным! — Это неважно, как будет на самом деле, Петруша, — успокоил его Прокопенко. — Главное, чтобы в глазах наших коллег, ты был не сыном белого генерала, а мужем нашего майора с идеальным пролетарским происхождением, заслугами и наградами. Петр Юрьевич неверяще покачал головой, зажмурился. От своего друга Димы Игорь знал, что брак для омеги был делом рискованным и пугающим, но избалованного генеральского сыночка ему было совсем не жаль. — Не спорь, Петь, смири свою гордыню и хоть раз подумай о других — ты ведь нас с Еленой Николаевной тоже подвергаешь опасности! Игорь Константинович — твоя и наша последняя надежда. — Прокопенко вздохнул, положил мягкую тяжелую ладонь Игорю на плечо и добавил тихо-тихо, отчаянно. — И, Гром, я прошу тебя, Леночка не выдержит, если похоронит еще одного старого друга… — Значит, будет свадьба, — Гром ободряюще улыбнулся своему начальнику, а на Петю не взглянул. — На субботу поищу запись, если выходной дадите.

***

Роспись не заняла более часа, а скромное застолье в доме Федора Ивановича растянулось еще на пару часов, и уже к девяти немногочисленные гости разошлись по домам. Новоиспеченный муж пожелал остаться в доме Федора Ивановича, там, где жил до этого — в небольшой комнате с кроватью и сундуком, под самой крышей. Игорь без уговоров увел его к себе, не позволив такой блажи. Где это видано, чтобы супруги первую брачную ночь порознь проводили? Он наблюдал за Петей весь день, и тот, кажется, действительно считал, что брак их останется фиктивным. Игорь знал, что так не будет. На свадьбе омега был облачен в костюм цвета шампанского, удивительно приятная на ощупь ткань обнимала его тонкую фигуру лучше любого платья, окутывала дымным сиянием-кружевом, так что Игорь наглядеться на него не мог. Смотрел жадно и зло — Петя бесил его ужасно, доводил до белого каления. Раздражал он альфу своим папенькой-генералом, дорогими колечками на длинных пальчиках, поджатыми узкими губками, капризно надутыми, как у ребенка. И взглядом — благожелательным и высокомерным в то же время. Такой омега был весь изящный, холеный: ручки нежные, белые, к работе непривычные, шейка лебединая, лицо — как с царских портретов. Игорь себе казался рядом с ним деревенщиной, потным чернорабочим, грязным и нескладным, но на себя злиться не выходило — вся злость копилась в нем и искала выход. Нашла. Игорь пропустил его в квартиру вперед себя, захлопнул дверь с громким стуком. Соседей у него не было: старые как-то очень быстро и одновременно оказались кто в лагерях, кто у стеночки, а новых всё забывали подселить. Ни один управдом не решался тревожить товарища майора, чтобы потеснить его в жилплощади, и Игорь жил на три большие комнаты самолично. — Где у тебя руки можно помыть? — спросил Петя, разуваясь у входа. — Я бы чаю выпил перед сном, холодина на улице… — Ну, со сном это ты загнул, Петенька, — усмехнулся Игорь, скидывая кожаный плащ и разматывая шарф с замерзшей шеи. — А чайку попьем, надо согреться. Омега прошел по коридору, снимая пальто. — Здорово тут у тебя, чисто. А где вторая спальня? — Какая такая вторая спальня? — Игорь вырос в дверном проеме, нависнув над ним, как утес, и Петя отступил назад. — Ну как, ты сказал, у тебя есть… — омега сглотнул. Игорь и правда расписывал у Прокопенок свою квартиру во всех красках — и вторая спальня, и отдельный санузел, и примус совсем новый, и мебель дорогая, от старых хозяев оставшаяся, старорежимная. — Замужний омега должен делить постель со своим альфой, милый, — Игорь сделал еще шаг, подталкивая Петю в сторону кровати. — Перестань, не смешно, — тот махнул рукой, из горла вырвался нервный смешок. — Ты же не серьезно, мы же сто раз обсуждали, брак фиктивный. Ты прав, сегодня ночевать у Прокопенок мне не стоит, вдруг кто заметит, пойдут разговоры, но к концу недели я к ним вернусь. — Если муж разрешит, — припечатал сверху Игорь. — А я не помню, чтобы ты у меня спрашивал разрешения. — А я и не должен! — взбрыкнул Петя, вскинув на него возмущенный взгляд. — Ты забываешься, майор, я не твоя собственность, и разрешения спрашивать не должен. Брак фиктивный, а как только у меня появится возможность убраться из этого… отсюда, я попрошу развода и уеду к семье. — Не кипятись, чайничек, — по-доброму усмехнулся Игорь, подходя ближе. — Чего ты колючий такой? Мужа своего не приласкаешь? Шаг за шагом, он загнал Петю к стене, наклонился, уперев руки над его головой. Омега всё еще ничего не понимал — он выглядел сбитым с толку, но не напуганным. — Пошутили, и хватит, Игорь, ну чего ты? — на лице Пети расползлась неуверенная, вымученная улыбка. Игорь прижался носом к его шее, глубоко вдохнул сладкий аромат — фруктовый, грушевый, и еще с какими-то нотами, экзотически-пряными. — Игорь, — в голосе Пети зазвенело напряжение, холодной сталью чиркнуло Игоря по щеке. — Ты же не думал, что я откажусь от такого десерта, как ты? Порченный и с дрянным характером — пускай, мне даже происхождение твое не мешает. — Боже, что ты несешь, — тихо выдохнул Петя, дернулся вбок, но Игорь прижал его руки к стене, накрепко, до побелевших костяшек сжав ладони на тонких запястьях. Надменность, прилипшая к холеному лицу Пети, как маскарадная маска, слетела, и под ней обнажился страх. Весь флер, весь лоск и роскошь — всё осыпалось с него, и Гром увидел перед собой просто напуганного омегу — младше, чем ему казалось раньше. — Чего ты упрямишься? — нахмурился Игорь. — Я слишком безродный для тебя, слишком неотесанный? Ну конечно, ты же ложился под всяких там князей и генеральских сыночков, купался в роскоши. Привык к лепесткам роз на кровати и французскому шампанскому. Но видишь ли, такие клиенты тебе больше не светят, Петенька, так что придется сбить цену. — Ты бредишь, — выплюнул омега, силясь вырвать запястья из цепкой хватки. — Пусти! Обида колола Грома в висок, билась в голову красным набатом. Да что эта профурсетка себе позволяет? Как ложиться под генеральских сыночков, как отдаваться за дозу — так это пожалуйста, а перед законным мужем он вздумал упрямиться и характер показывать! Игорь быстро терял терпение. Разговоры еще вести с высокомерной дрянью! Он ему такое одолжение сделал, рискует своим авторитетом, терпит в своей постели старорежимного, вздорного омегу, бывшего наркомана, к тому же! Гром дернул Петю на себя, потащил к кровати. — Пусти! — взвизгнул новоиспеченный муж. — Не хочу! Мы так не договаривались! — Мы договаривались, что тебя к стенке не поставят, — оборвал его Игорь, — а всё прочее — на мое усмотрение. Он швырнул Петю на кровать, бросился сверху. Омега извивался ужом, пинался и звал на помощь. Распаленный чужим сопротивлением, Игорь дернул мягкую ткань свадебного костюма, и мелкие перламутровые пуговички звонко стукнулись об пол, подскочили, покатились. — Нет! Игорь, не надо! — Не надо тут глазки щенячьи делать, как будто это у тебя впервые. Я, к слову, и не знаю, не понес ли ты от кого-то из своих хахалей-наркоманов, но ждать течки не намерен. Ткань с противным хрустом разрывалась под руками альфы, Петя яростно отбивался, но тут Игорь перевернул его на живот и навалился сверху, прижал к постели тяжелым грузом. Придавил шею — особое место у омег — делая Петю сонным и послушным. — Вот так-то лучше, Петенька, — Игорь мокро чмокнул его в затылок, зашуршал одеждой. — Какая у тебя задница ладная, упругая. Сожмись для меня хорошенько, идет? А то боюсь, после твоих богатых приключений, я и не почувствую ничего. — Игорь, пожалуйста, не надо, — зашептал Петя, хватаясь за его руку. Ладонь альфы на шее делала его тихим, но вовсе не покорным. Игоря злило это — злило глупое упрямство, злило пренебрежение Пети к нему. Конечно, разве выходец из пролетариата Игорь Гром достоин обладать такой грацией, такой красотой и изяществом в лице Пети Хазина? «Но никто больше тебя не спрашивает», — с мрачным удовлетворением подумал Игорь, снимая брюки, — «я-то недостоин, но и у тебя больше нету выбора, сладкий.» Он толкнулся сразу полностью, безжалостно и резко: у самого чуть пар из ушей не пошел, таким Петя был узким и жарким. Омега закричал, забился под ним, но Игорь вовремя зажал ему рот, чтобы соседей понапрасну не тревожить. Яркий грушевый запах сводил Игоря с ума, отключал последние рабочие участки мозга, оставляя лишь звериное — моё, моё, пометить, покрыть, повязать. Гром вбивался в неподатливое нутро, рыча от наслаждения, место соединения тел тут же покрылось скользким и горячим. — Потек сразу, ты смотри… — Игорь прикусил его за ухо, впился грубым поцелуем в шею. — Нравится чувствовать в себе член альфы? Дождись узла. Притихший было Петя задергался с новой силой. Игорю пришлось удерживать его под собой обеими руками, чтобы не вырвался. — Больно, хватит! — заголосил омега, когда исчезла рука, зажимающая ему рот. — Игорь! Пожалуйста, умоляю, остановись! — Это — супружеский долг, — припечатал Гром, толкнувшись особенно сильно; Петя тонко взвизгнул под ним, — это — твоя прямая обязанность, Петенька. Ты принадлежишь мне, и отказывать не имеешь права. Особенно учитывая, что я могу в любой момент отдать тебя соседнему отделу. Думаешь, тебя не пустят по кругу, прежде чем расстреляют? Ошибаешься. — Хотя бы без узла, пожалуйста, мне больно! Игорь замешкался. Пихать в омегу узел без течки было делом нехорошим, рисковым, но разве у них сегодня не первая брачная ночь? Разве не заслуживает Игорь за свои риски и свою помощь немного благодарности? Если бы Петя не злил его так сильно — до скрипа зубов, до стиснутых кулаков и зажмуренных глаз — Игорь бы отступил. Но отступать было уже некуда. — Потерпишь, Петенька. Узел разбухал с каждой секундой, глаза застилало сбивающее с ног возбуждение. Игорь потерял ритм и вбивался в омегу теперь бешеными рывками, гонясь за собственным удовольствием. Узел получилось втиснуть далеко не с первого раза, пришлось даже прикусить Петю за шею — так отчаянно он вырывался и кричал. Четверть часа, что они были сцеплены, Игорь провел в сладком полусне: теплый зуд набегал на его тело волнами. Очнувшись, Игорь вытащил опавший узел, перекатился на бок, потянулся, чувствуя, как начинает засыпать. Петя лежал тихо, но дышал рвано, неровно, как после быстрого бега. — Ты там плачешь что-ли? — Игорь привстал на локте, развернул его лицо к себе за подбородок, не церемонясь. Петя не плакал, хотя глаза у него были припухшие. Он смотрел прямо, будто бы сквозь альфу, но с такой ненавистью, что у Грома похолодел затылок. — Я, может, перестарался, — добавил Игорь уже менее уверенно, — но ты сам меня вынудил, перечил мне, провоцировал. Альфе положено учить своего омегу послушанию — словами, желательно, но что ж поделаешь, если до некоторых словами не доходит? Игорь положил руку ему на бедро, стыдливо прикрытое остатками свадебного наряда, погладил. Ладонь наткнулась на мокрое. Игорь опустил взгляд и только теперь увидел полную картину. — А это откуда? — он затряс головой, разворачивая Петю на спину. На простыни под ним расползалось багряное пятно, между ног тоже было мокро. — Я думал, смазки много… Черт, это… Ты так сильно зажимался, что ли? — Какое зажимался, дядь? — нахмурился Петя, трогая пальцами себя между ног. Голос у него был злой и ломкий. — Ты меня девственности лишил — слыхал про такое? Крови не должно быть столько, но ты же как животное накинулся, не подготовил даже. Узел свой пихал… — Да как так? — Игорь растерялся, злость разом выветрилась. — Я ж был уверен, что ты с половиной Петрограда… Чего ты не сказал? — А то ты слышал, что я говорю?! — взбрыкнул Петя, а потом разом потух, отодвинулся. Прикрыл грудь и плечи лоскутами костюма, порванного прямо на нем. Смотрел снова в стену, не на Игоря. — Я был уверен, что у тебя уже куча любовников была! — обвиняюще выдохнул Игорь, тут же почувствовав себя глупо. Когда злость схлынула, к нему пришло осознание, что даже если бы у Пети уже был сексуальный опыт, это не оправдывало бы Игоревого помутнения. — С таким строгим папашей, как генерал Юрий Андреевич Хазин? — ядовито усмехнулся Петя. — А про наркотики даже не начинай: среди моих друзей не принято лезть в штаны без разрешения, да и в омежьем пансионе дальше лобызаний под лестницей дело не заходило. — Прости, — стушевался Гром. — Я не знал, правда. — Узнал, если бы спросил, — равнодушно пожал плечами Петя, и в этом маленьком движении Игорь увидел свой приговор. Всё было кончено. Для их брака и для самого Игоря, который только сейчас, кажется, осознал, что под раздражением к избалованному генеральскому сыночку в его голове всё это время пряталось влечение к молодому красивому омеге — чувственному, тонкому, яркому. Омеге, который никогда более не улыбнется ему. Никогда не простит. Петя встал, придерживая лоскуты свадебного костюма руками, окинул Игоря помертвевшим холодным взглядом. Слезы его высохли, а лицо — бледное, прекрасное лицо со старинных полотен — ничего не выражало. — Я возьму твое полотенце, — ровным голосом сказал он, — и поставлю воду. Где у тебя чай лежит?

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад, и когда горит восток. © Николай Гумилёв, ноябрь — декабрь 1907 г.