до первого майского солнца

      Проживая свою жизнь, человек часто сетует на её однообразность и быстротечность. И доводят до такого именно тревожные мысли, где секунды и минуты суммируются в часы, а те в дни и недели, чтобы месяцами и годами напоминать о бессмысленности всего происходящего. Однако не всему суждено оставаться неприметным в нескончаемом потоке событий.       Цветущий балкон в самом центре парижской улицы пестрит жёлтыми бегониями. Первым майским утром они благоухают в ожидании, что их свежий аромат лимона и имбиря услышит тот, кто круглогодично заботится о них. Говорят, растения нуждаются в любви и внимании. Что ж, цветы этой квартиры могут довольствоваться всем сполна, ведь её хозяину растрачиваться больше не на кого.       Но сегодня он не выйдет на балкон. По той причине, что аромат, который еле слышен даже в его постели, отравляет едкими воспоминаниями. Мужчина и сам не знает, как наслаждение от любимых жёлтых бутонов превратилось в невыносимую смесь горечи и сожалений. Несмотря на это, он всё ещё не умеет отпускать, поэтому выращивает бегонии до первого майского солнца, после чего широкие окна балкона закрываются вплоть до конца весны.       Когда-то ему, правда, нравилось чувствовать свои цветы и, выходя к ним, заваривать себе чашечку освежающего чая, пока на талии покоились руки дорогого человека. Сейчас же бодрит только крепкий кофе и одинокий холод от глянцевых покрытий всего в этом доме, включая самого его владельца.       Тэхёну около 28 лет. У него есть всё для комфортной жизни, благами которой он намеренно не пользуется. Просто потому, что не считает самодостаточность — превыше всего. Единственно верная потребность, способная доставить ему удовлетворение и обеспечить ценность каждого дня, заключается в сияющей улыбке любимого человека, которую у него отняли.       Мужчина не использует личный автомобиль, лишь общественный транспорт и такси. Не гоняется за новыми коллекциями по модным домам, только проверенные временем магазины одежды. Не устраивает пиршества в дорогих ресторанах, а живёт на доставке и домашней еде. Тэхён делает всё, чтобы в очередной раз доказать себе, что деньги не более, чем отголоски амбиций, неуклонно толкающие на выбор.       Прошло около четырёх лет, а он так и не готов принять свою состоятельность, которая заставила нуждаться в главном.       Разве что работа, как раз и приносящая завидный доход, способна радовать по сей день. На нём белая рубашка в полоску, изумрудный костюм-тройка с галстуком в цвет, которые превосходно сочетаются с карамельным цветом волос мужчины. Ещё больше изящества ему придают голубые линзы и одиночная серьга из зелёного агата в левом ухе. И вот перед нами самый востребованный винный стюард Парижа. ***       Ким Тэхён стоит миллионы, но признаваться себе в этом охотно отказывается. Зато другие не прочь уведомить его о природной данности лишний раз.       — Сомелье у нас нынче с показа мод, — замечает приход коллеги мужчина за барной стойкой. — Удивительно красивый ты.       — И тебе доброе утро, Юнки, — протягивает руку тому, кого считает другом.       Его настоящее имя — Мин Юнги, и родом он из того же Тэгу, что и Тэхён. Их знакомство состоялось за день до открытия ресторана «Буйон Шартье». Тогда Юнги устраивался на работу в качестве бармена, а Тэхён уже хозяйничал в винном отсеке. И когда неосторожность завозчиков, повлекшая разбитую бутылку Шато Мутон-Ротшильд, цена которого варьируется в пределах 50 тысяч долларов, сопровождалась чем-то отборным на французском, Юнки тихо усмехнулся и сказал: «Если за мат доплата, то я могу также на корейском».       — Ты же точно из Тэгу? — продолжает разговор бармен, протирая стойку перед открытием. — Тогда что с тобой не так? Почему выглядишь так, словно сначала ты, а потом уже Аполлон со своей обескураживающейся красотой.       — Если суммировать все наши диалоги, то около 50% из них о том, как ты возвышаешь меня над всеми стандартами, — еле заметно улыбается Тэхён. — Ничего необычного. Поищешь — найдёшь гораздо лучше.       — Да ты, дурачок-аристократишка, — шутливо произносит Юнки, опираясь на барную столешницу. — Я, может, и жил в затхлых районах родного города, но объездил немало стран в поисках дела всей жизни. Поверь на слово, более притягательного лица, чем у тебя, я не встречал.       И он верил всему, через что прошёл человек перед ним; тяжёлое детство и проблемы со здоровьем, криминальные ухищрения как способ выбраться из вынужденной среды обитания — нелицеприятное прошлое сделало Юнги одним из лучших в своей области. Тэхёну неловко было даже заикаться о том, что насущная проблема его жизни — утрата любимого человека. Не значит, что деспотичный отец и уход матери из семьи не отразились на нём болью. Просто, как оказалось, не всё проживаемо.       — Я обречён, да? — намекает на постоянное упоминание своей неотразимости.       — Почему же, — усмехается, — покажи мне свою женщину, чтобы я не переживал о визуальном несоответствии между вами.       — Ты идеалист? — спрашивает сомелье.       — С уклоном на реальность, — мило щурится от улыбки.       «Юнги красив...» — думается Тэхёну. Причём во всём; сложность пути никак не повлияла на его добродушность, исключительную и скрытую от ненужного взора, а прямолинейность в характере забавно сочетается с юмором, до конца понятным только ему. Он носит свободную от официального стиля одежду даже на работе, что никак не пресекается начальством. Говорит, что любит синий, потому что море, и чёрный, потому что мрак, окружающий его многие года, укоренился второй личностью в нём. На лице поперёк правого глаза ползёт шрам, который, по немногочисленным рассказам, получен в драке за бравое деле, как и само прозвище Юнки. И он такой же человек среди тех, кто даже не подозревает о том, насколько красив.       — У меня нет женщины, — поджимает губы Тэхён.       — Постоянной? — хмурится Мин в замешательстве. — Я то подмечал, с какими дамами ты отсюда уходил.       — Пару раз было, — кивает он, припоминая.       — За всю жизнь? — коварно улыбается. — Ладно, в этом мы с тобой тоже разноплановые. Ты видел, какая милфа вчера обмазывала слюнями эту стойку?       — Та, что заказала красное сухое Домен Леруа Ришбун Гран Крю 1949 года, а, завидев тебя у бара, подорвалась пить коньяк? — игриво усмехается Ким.       — Слушай, мне твоё Леруа 1949, — старается повторить название за ним. — А коньяк она и вправду пила прежде, чем заявила мне о разводе с мужем и, достав пачку кругленьких купюр, предложила переспать.       — Отчаянная какая, — сдерживает смех Тэхён, — а ты, как джентльмен, помог?       — Издеваешься? — отмахивается мужчина.       — Ну а что, она выглядела так, будто умывается вином 1949 года после ванны с молоком, — продолжает подшучивать над другом.       — Скорее, она просто выглядит на 1949 год, — поправляет бокалы под барной стойкой последний раз.       — Ты жесток, — а смех так и прорывается. — Пора работать. Смотри, чтобы песка от 1949 на столе больше не было.       — Ай, — раздражённо выдыхает, а затем кричит вслед сомелье. — Главное, не перепутай каблучок какой-нибудь молоденькой фифы с открывашкой для вина. ***       Помещение с древесной отделкой в приглушённом свете подвесных светильников, по обеим сторонам от которых располагаются стеллажи с винами разных сортов, качества и возрастов — второй дом для Ким Тэхёна. Если не единственный. Его квартира значительно уступает винному отсеку по чувственному наполнению, где он ощущает себя нужным и значимым в профессиональном деле.       — Мсье Ким, — заглядывает официант. — За 3 столиком cassoulet (c франц. «кассуле») и timbale (с франц. «тимбаль»).       Поблагодарив работника, он снимает пиджак, так как привык работать исключительно в жилете, к тому же сомелье позволено такое появление перед гостями. Сейчас ему нужно будет презентовать подходящее вино, поэтому Тэхён неспешно осматривает деревянные стеллажи, проговаривая себе заказанные блюда. Кассуле — традиционная французская похлёбка из фасоли, мяса, предпочтительно свиного или бараньего, зелени. Тимбаль же обычная запеканка из макарон с начинкой в виде грибов или томатов. К свинине можно подобрать как красное, так и белое вино, а овощные или грибные закуски дополнить полусухими или сухими винами. Проанализировав заказ третьего столика, Ким останавливается на красном сухом Домен Леруа Шамбертен Гран Крю 1990 года.       Эстетика употребления вина затрагивает не только непосредственно дегустацию напитка, но и наслаждение от вкуса и аромата, которые раскрываются при правильной подаче. Чтобы эффектно открыть бутылку Тэхён использует не обычный штопор в виде буквы «Т» или так называемую «бабочку», а штопор с упором, благодаря его принципу рычага всё пройдёт красиво и непринуждённо. Также данное устройство позволяет сомелье вонзить острие штопора прямо в центр пробки, не глядя на бутылку. Для подачи красного вина используются бокалы заметно большего размера для того, чтобы напиток можно было интенсивно насытить кислородом. И главное — не наполнять до краёв, ориентироваться на самую широкую часть сосуда и наливать до неё. Тогда вы услышите истинный вкус и аромат.       — Мадам, — учтиво приветствует девушку за 3 столиком. — Мсье.       Что-то в лице мужчины находит знакомым, но не придаёт этому особого значения.       — Изысканный выбор, — смотрит на стол, уже сервированный знакомыми блюдами. — Могу предложить вам дополнить столь дивный набор бутылочкой красного сухого Domaine Leroy Chambertin Grand Cru 1990 г.       — Расскажите нам поподробнее о нём, а мы подумаем, — улыбается мужчина и, кажется, всё ещё знакомой улыбкой.       — Chambertin обладает тёмно-рубиновым цветом с глубоким и богатым ароматом сливы, красной вишни и специй. От выраженного вкуса до мягкой начинки, которая постепенно обволакивается ягодным послевкусием. Идеально сочетается с красным мясом, овощными и грибными дополнениями, — с чувством, с толком, с расстановкой описывает он. — Могу внести краткий экскурс в историю данного вина.       — С удовольствием, — заслушалась девушка, даже не взглянув на своего спутника. — Наливайте и рассказывайте!       Стюард одобрительно улыбнулся и, не услышав никакого звукового сопротивления от молодого человека, продолжил свою речь:       — Урожай 1990 года собирали с эксклюзивных виноградников Пино Нуар Chambertin Grand Cru, — разливает по бокалам. — Сам Наполеон ежедневно пил разведённое водой вино Chambertin, и не отказывался от данной привычки даже во время военных походов. Возможно, это и добавляет особые винтажные нотки напитку. Приятного вечера!       — Благодарим вас! — обольстительно улыбается она вслед уходящему от столика сомелье.       — Теперь я понимаю, почему ты так упрашивала меня об услуге презентации вина, — усмехается мужчина напротив неё.       — Прошу заметить, наши общие знакомые оставляли настоятельные рекомендации насчёт сомелье в этом ресторане, — приступает к еде. — Невеста твоего брата, между прочим.       — А я и не сомневался, что за 5 минут пустой болтавни вы, женщины, способны потратить всё состояние, — тоже берётся за угощения. — Ведь понравился?       — Красивый, — признаётся. — Галантен и рассудителен.       — Переспи с ним, — не без лёгкой обиды заявляет он.       — Нужна я ему, — иронично отвечает та.       — Тогда купи, — как что-то очевидное предлагает мужчина. — Всё в это мире продаётся, куколка.       — К чему такая щедрость растрачивать меня на других? — подозрительно щурится.       — Если не забыла, то между нами свободные отношения, — поднимает взгляд от еды. — Вперёд. Только не в нашей постели, — и она будет думать об этом варианте вплоть до конца их ужина.       Винный стюард — не только приятное дополнение к вашему вечеру, но и дорогое удовольствие, которое не каждый сможет себе позволить. Поэтому у Ким Тэхёна не бывает загруженности на рабочем месте; в день пару презентаций для вип-столиков, контроль за транспортировкой вина и обеспечение ему должного хранения в своём отсеке. Перед закрытием он обычно досиживает профессиональные минуты у бара Юнки.       — Ты собрал волосы, — рассматривает пучок тёмных волос. — Непривычно, но тебе идёт.       — Знаешь, — как-то устало улыбается он, — поправлять шевелюру по многу раз на дню, в процессе чего обязательно цеплять дамочек в разводе, потому что, видите ли, они находят в данном действии сексуальный подтекст. А так, мне действительно идёт.       — Хах, ты просто неподъёмный люкс для мадмуазель, — говорит без сарказма Ким.       — Зато для бабуль прям на золотой зубок, — Юнги театрально разводит руками и продолжает натирать столешницу.       — Ты невозможен! — восклицает, еле сдерживая смешок. — После работы снова в цветочный?       — Хочется, но я устал, — морщится в сожалении он. — Говорю тебе, та девушка безумно очаровательна на фоне своих плантаций.       — А что ты ей обычно говоришь? — интересуется Тэхён.       — Говорю? — иронично хмурит брови. — Я делаю вид, что выбираю цветы.       — Два месяца подряд? Должно быть, ей думается, что ты очень неопределённый, — сомелье пытается сохранять самообладание, чтобы не сорваться на смех.       — Какой есть, — серьёзно заявляет тот. — Или нужно вспомнить самый банальный подкат?       — Не могу представить тебя, говорящего подобные вещи, — тихонько смеётся Тэхён.       — Девушка красива, как цветок. И каждый цветок должен быть немного распущен, — продолжает, осознавая всю абсурдность сказанных слов.       — Прекрати, я не сдерживаю себя, — выдыхает, в надежде успокоить внутренние порывы. — Мой смех настолько громкий, что мне будет стыдно перед гостями.       — О, кажется, придумал, — уже сосредоточен на своих мыслях Юнки. — Скажу ей: «Я без цветов, чтобы не было банально».       — Если она не будет в восторге от твоей постиронии, то с ней что-то не так, — Ким мысленно аплодирует гениальности друга.       — Брось, — напускает усмешку молодой человек, а сам же немного смущается. — К тебе, кажется, — кивает на девушку, что держит путь к барной стойке. Та самая за 3 столиком.       — Мсье, ещё раз благодарю за идеальный бонус к ужину! — элегантно присаживается на стул подле сомелье.       — Всегда рад, — отнюдь не многословно.       — Простите за наглость, но вы свободны? — сразу к делу.       — Мадам, в каком смысле? — а Тэхёну смысл давно понятен.       — И после работы, и по жизни, — ей приходится разбавлять ответы, чтобы не показаться совсем уж похотливой.       — Хотите предложить партнёрство? — насмехается он.       — На этот вечер, — улыбка. — Не хочу вас обременять собой на всю жизнь.       Если объективно, то выглядит она роскошно. Чёрные, как смоль, волосы в слегка завитых локонах спускаются по хрупким женским плечам. Такого же цвета облегающее кукольную фигуру платье с открытой зоной декольте. На руках золото и рубины, оттенок которых идентичен маникюру. Однозначно европейской внешности, возможно, даже француженка.       — А ваш спутник?       — Брат, — девушка ловко поправляет обманом. — Попрошу его проводить нас.       Но проводит их только разгневанный взгляд мужчины, потому что он узнал Тэхёна. И был уверен, что ничего у них не выйдет, ведь прекрасно осведомлён о его прошлом.       Собственная квартира перестала быть уютной с тех пор, как в ней постепенно угасало счастливое настоящее, пепел которого сформировался в каждом углу горстками воспоминаний. И только одна живая душа сможет изменить это. Как только тепло покидает грудь — оно уходит и отовсюду вокруг.       Ким Тэхёну нравятся женщины, в частности та, что перед ним. Она владеет собой, а он позволяет ей распространять свои умения на него. Белая рубашка слегка расстёгнута и задрана руками незнакомки, видимо, для удобства. Мужчина не против любых импровизаций, пока девушка хорошо удовлетворяет его потребности. Ким разрешит ей вытворять с ним любую шалость; если попросит — даст, но сам ничего делать не будет. Поэтому она хочет, чтобы он задрал её платье, и, прижав полуобнажённую фигуру к широким окнам балкона, сделал то, что напомнит о беспечной молодости пожилой женщине, выращивающей невзрачные лютики напротив, какими они кажутся в сравнении с бегониями. ***       Они проводили вместе вечера целой недели. Впервые за долгое время Тэхён не ощущал пустоту квартиры, когда на утро смотрел в отражения холодных поверхностей. Ему было удобно постороннее присутствие хоть изредка. Но как только девушка прознала об этом, то молча ушла, хлопнув дверью. А он такой, какой есть.. с неизменным именем на сердце.       — Уставший ты какой-то, — встречает друга Юнки, всё также натирая до блеска столешницу.       — Недельный секс-марафон окончен, — выдыхает Ким. — Мне бы что покрепче кофе, — пытается заглянуть во владения бармена.       — День только начался, — удерживает того от нелепого падения через стойку. — Алкоголизм так и стучится в голову.       — Ладно, — сомелье выпрямляется и машинально отряхивает идеально выглаженный синий костюм-тройку, — но вечером я здесь заночую, — указывает на бутылки за спиной Юнги.       — Иди уже, марафонец, — потешается над немного взбалмошным поведением Тэхёна сегодня.       А сегодня ему хочется работать под музыку, которая будет звучать в зале и наполнять каждый момент здесь жизнью. Сомелье пробирается сквозь столики к музыкантам, чтобы попросить их исполнить хотя бы часть дискографии Frank Sinatra, на что те охотно соглашаются. И он благодарен им за это, ведь глоток чего-то искреннего подарят ему только знакомые мелодии. ***       — Мсье Ким, — проходит без малого восемь часов с момента открытия, а уже пятая презентация по счёту, как-никак, рекордная, — столик у окна. Заказали Cheval Blanc 1947 г. Saint-Emilion.       — Повторите, — фокусирует всё внимание на официанте. Наверняка, послышалось.       — Мсье, — голос всё тише под давлением пристального взгляда, — Cheval Blanc, 1947.       — Вы даже представить себе не можете, что это за вино, — удерживает заинтересованный вид Ким. — Его не мог заказать не любитель.       — Если вам интересно, — бормочет, — у них confit de canard (с франц. «утиное конфи») и ratatouille (с франц. «рататуй»).       — Что ж, — усмехается идеально подобранному вину, — должно быть, там сам Антуан Эго. В мультфильме он тоже выпивал Cheval Blanc, 1947 г.       Официант явно не понял, о чём говорит винный стюард, поэтому, натянув улыбку, молча удалился из помещения. А сомелье в таком щекочущем нутро предвкушении не находился никогда; иметь дело с человеком, знающим вина, до азартного интересно. Причём, Шато Шеваль Блан 1947 Сент-Эмильон славится величайшим вино-эталоном, по которому следует сравнивать другие сорта Бордо, и стандартом, к которому должны стремиться современные виноделы. Тот напиток, ради дегустации которого даже самый пресыщенный гурман проедет тысячи миль. А уж грамотно подобрать к блюду можно, лишь опробовав ранее.       — Ты завёл меня в такую даль ради чего? — вопрошает один из молодых людей, тёмные волосы которого слегка мешают увидеть весь спектр его эмоционального взгляда. Да и сам мужчина выделяется из стилистики ресторана, где, начиная от отделки помещения и заканчивая нарядами посетителей, прослеживается винтажность. Но когда его волновали подобные вещи? Он в обычной белой футболке, джинсах с неброским коровьим принтом, чуть приподнимет вязаную шапку с вышивкой креста и продолжит допытывать своего собеседника.       — Здесь подают лучшее вино во всей Франции, — улыбается с едва ли уловимой хитринкой в уголках губ. — К слову, подача тоже лучшая.       — Я работаю, — выдыхает, — мне бы не отвлекаться по пустякам.       — Брат, у тебя скоро помолвка, — всё ещё держит улыбку мужчина напротив. — Нужно расслабиться. Это будет самое громкое событие города, разумеется, после постройки Эйфелевой башни.       — Вздор, — иронично усмехается он. — Я на кон поставил слишком многое, поэтому не остановлюсь, пока оно не окупится.       — Ты буквально второй человек после мэра, — непонимающе мотает головой. — Что ж тебе не хватает?       — Знал бы ты, чем я пожертвовал. Поверь мне, в сравнении всё будет ничтожным, — как-то разочарованно опускает глаза, после чего быстро возвращает их фокус на брата.       — Знаю, — и что-то неладное в этом есть, — давай закажем вина.       — Шато Шеваль Блан, 1947.       The World We Knew — Frank Sinatra       Музыканты наигрывают «The World We Knew» — величайшая композиция под стать величайшему вину. Тэхён издалека пытается высмотреть, кто же сидит за столиком у окна; два силуэта, напоминающие мужские, один расположен к нему спиной, ещё и в головном уборе — никакого этикета, а второго он, кажется, ранее замечал в ресторане с девушкой, ублажавшей его всю последнюю неделю.       — Мсье, — обращается, якобы к брату той мадмуазель. — Мсье.. — разворачивается с приветствием к другому прежде, чем дыхание не позволит больше сказать ни слова.       Морозно колкий взгляд чёрных глаз из-под шапки обескураживает. Это ведь не может быть правдой, но и ошибиться он не мог.       — Вы удивлены, — как будто специально делает паузу уже знакомый гость, — что мы сразу назвали вино? Мой брат — истинный ценитель, — указывает на мужчину напротив, который глаз не сводит с сомелье, пытаясь разглядеть в блондине черты чего-то родного.       — Вы весьма образованны в этом вопросе, — а у самого голос еле держит привычный тембр, чтобы не сорваться на дрожь. Тэхён наконец узнал лицо, что показалось знакомым около недели назад — Чонгук. Последний раз он видел его совсем подростком с кучей пирсингов, которыми тот любил хвастаться перед ним и братом. Хосоком. — Мне остаётся только внести историческую правку, если вы не осведомлены и в этом.       Ким не находит сил искать ответ в до боли родных глазах, поэтому находит его у Чонгука, растянувшегося в ехидной улыбке.       — Французский винный писатель тех времён, Мишель Доваз, говорил, что Шеваль Блан, 1947 бросает вызов законам современной энологии, — сомелье, стараясь не выдать волнение трясущимися руками, просит разлить напиток мимо проходящего официанта. Сколько раз он рассказывал Хосоку об этом вине? Кажется, не перечесть. — Лето 1947 выдалось жарким, виноград поступал на переработку очень тёплым, а поскольку тогда не было возможности контролировать температуру брожжения, это и дало будущему вину большое количество летучих кислот, — заканчивает рассказ с желанием, если не провалиться под землю, то исчезнуть с неё раз и навсегда. — Приятного вечера, господа!       Тэхён учтиво кланяется и мимолётом ловит на себе тот же небеспристрастный взгляд, отдающий тьмой аналогичных вопросов. И он понимает, что на этот раз ответам суждено быть. ***       В дни, где солнце и луна, казалось, принадлежали только нам, мечтой я не смог тебя удержать.       Вот снова и снова иду я по миру, что знали мы       В дни, что твоей любовью полны.       В грудь щемящими ощущениями стучится никогда не забытое прошлое. Он совсем не ожидал столкнуться с ним, искренне не представляя, как реагировать на его присутствие, а затем снова привыкать к отсутствию. Руки дрожат вместе с голосом, что находится на грани срыва — нужно собраться. Не в рабочее же время оплакивать когда-то ушедшую любовь. Тэхён облокачивается на винную столешницу между стеллажами; перевести дух и ничего сложного, верно?       — Тэхёни, — чуть доносится. Видимо, из воспоминаний. На фоне шума в голове уже и не отличить реальность от иллюзий.       — Тэхёни, — где-то совсем рядом. Слишком тяжело звучит даже в мыслях. Ни секунда из этих четырёх лет не проходила без Хосока. Его место всегда здесь, в настоящем, пока память способна помнить.       — Тэхён, — настолько отчётливо, что он хватается за волосы, сжимая, потому что, если не остановить поток навеваемых воспоминаний, последствия вернут его обратно в четыре года назад.       Однако болезненно сжатые в волосах кулаки накрывает тепло чьих-то рук. А вместе с ними окутывает и спокойствием, будто по инерции. Как раньше.       — Ты в порядке? — Хосок невесомо оглаживает слегка напряжённые костяшки, а у самого дрожь сквозь пальцы пробирается. И для него их встреча пришлась не меньшим потрясением.       — Вход только для сотрудников, — резко отдёргивается Тэхён, как только понимает кто перед ним. Это точно не плод больного воображения. Он видел его потерянного, забившегося в угол, как котёнок, от безысходности, и не потому, что испугался, а потому, что те чувства не проживаемы. Хотели бы они оба знать, как с ними совладать, когда активируется хоть малейшее воспоминание о былом.       Хосок смотрит на того, кто изменился до неузнаваемости, и понимает, что впервые не ошибся. Перед ним всё ещё его Тэхёни, только с высветленными прямыми волосами вместо тёмно-каштановых кудряшек, которые он любил ворошить ранним утром, пока тот улыбался в полудрёме. Перед ним всё ещё его Тэхёни, только со стеклянными глазами, будто из них жизнь давно ушла, вместо умопомрачительных кофейно-карих, из глубины которых струилась искренняя в своей наивности любовь ко всему вокруг, а сейчас — льются слёзы, причиной чему отныне и навсегда останется он.       Сложно признать в себе чувства к тому, кто, вероятно, в них не нуждается. Тэхёну всего 22, Хосоку около 24. Их дружбе без малого 11 лет. Найти любовь — непросто, обнаружить её к другу — куда сложнее, ведь ставишь на кон абсолютно два независимых друг от друга и ценных по-своему понятия.       — Почему оранжерея? — спрашивает Хосок, не расценивая место встречи, как что-то подходящее для прогулок.       — Мне нравится запах лимонных бегоний, — мило улыбается тогда ещё темноволосый юноша. — В будущем я обязательно высажу их на балконе, где-нибудь в центре самого Парижа.       — Хотел бы я застать то время, — наблюдает за другом, пока тот отвлечённо рассматривает любимые цветы. И наблюдает восхищённо. Совсем не так, как раньше.       — Никуда не денешься — застанешь, — отмахивается тот.       — Тэхён, — многозначительная пауза, после которой нужно сказать самое важное, — я уезжаю, — и совсем не это.       — Куда? Надолго? — карие глаза в замешательстве бегают по таким же напротив.       — Не уверен, что вернусь.       Это неправильно, так смотреть на него. Смотреть на эту взлахмоченную кудрявую голову и хотеть прижать её к груди, а затем, вдыхая запах карамели с его волос, нежно очерчивать густые пряди меж своих пальцев.       Это неправильно, так смотреть на него. И видеть в удивлённо раскрытых глазах столько вопросов, что слёзно просятся наружу. Дотронуться бы до медовой кожи его щёк, и, стирая солёную горечь, ответить на них одним касанием.       Это неправильно, так смотреть на него. Когда наполняешься осознанием, что поджимаются в дрожи губы, которым выделено особое место в твоей памяти. Когда даже на расстоянии ощутима их нежность настолько, что унять волнение можно только накрыв своими.       Так не должно быть.       — Я.. поеду с тобой..       Поэтому целуй, пока не стало слишком поздно.       И вот он снова двадцатичетырёхлетний парень, за плечами которого нет ошибки всей жизни, а перед ним неизменно любовь в самом чистом её воплощении.       Хосок позволяет себе сократить расстояние между ними ровно на те шаги, что отступил от него Тэхён. У того выражение лица внезапно смиренность обретает, и прежде, чем сердце заново застучит в трепетной близости, глаза успевают поймать в еле заметных напротив столько сожаления, сколько хватит на то, чтобы, забыв ошибки прошлого, перенасытив счастьем будущее.       Только жаль, что поцелуй не всегда способен исцелить обоих. Как только Тэхён ловит губами мучительно родное тепло других, то больше не отпускает, прижимаясь к ним неимоверно сильно до сбившегося дыхания, ведь кажется, что, позволив себе лишнее движение, он оборвёт навсегда бесконечность сладостной истомы. Их неподвижно сцепленный поцелуй выражает больше слов, чем самый интенсивный в ночи безудержной страсти.       Хосок ощущает ту тяжесть губ, что нёс в себе Тэхён на протяжении всех лет разлуки. А когда тот, обхватывая голову мужчины, мигом избавляется от вязаной шапки и укутывается в чёрные волосы чуть ли не мёртвой хваткой — он чувствует чудовищную вину за всю его боль, которой служит нескончаемой причиной.       Однако сам того не осознавая, делает только хуже с каждым касанием, что позволяет себе, очерчивая статный силуэт, смягчающийся в руках любимого человека. Ему никогда не понять, почему Тэхён замирает в поцелуе, не углубляется в искушающем продолжении, а лишь крепко прижимает к себе в наивном страхе не удержать. Просто он уже далеко не подросток, влюбившейся в первый раз. Сегодня он мужчина, потерянный в одиночестве пустой квартиры.       Хосок раскрывает глаза тогда, когда чувствует лёгкую дрожь на своих губах, что и заставляет его прервать их многозначащее слияние. Он видит, как солёная влага, стекая из кончиков ещё сомкнутых отражений души, словно оставляет прозрачные шрамы, разъедающие нежность медовой кожи. Даже ощущение невесомого касания пальцев в попытке стереть свои последствия не помогает Тэхёну взглянуть на того, кто и так перманентно на внутренней стороне его век.       — Я не отпущу, — теперь совсем не получается скрыть, как надрывается баритон в дрожании. — Не смогу снова, — и пальцы рук всё ещё обвиваются на прежних удерживающих позициях.       — Я не уйду, — но не давай обещаний, которые не уверен, что сможешь сдержать.       А Тэхёну любая лирика из его уст будет мила, потому что надежда наконец воцарилась в очередное цветение души. Он не прощает — пока нет. Но сделает всё для этого, если убедится, что Хосок вообще когда-нибудь его любил. ***       Самому не верится, но собственная квартира впервые за долгие четыре года заполнена чем-то по-домашнему суетливым. В планах после работы так и осталось забытым — опустошить бар Юнки, который успел заметить сомелье, что покидал ресторан с подозрительно довольной улыбкой, многообещающе оставляющей все вопросы на потом.       Тэхён даже выглядит по-другому: волосы в хаотичной растрёпанности, естественный кофейно-карий цвет глаз, одежда слегка помята, но его природной утончённости это никак не мешает, поэтому худи и джинсы надеты на нём.       Широкие окна с выходом на балкон, за которыми хозяин обычно скрывается от цветения бегоний, сегодня открыты. Впервые за четыре весны он даёт себе и им шанс быть любимыми.       Тэхён ощущает трепетное волнение, как подросток перед первым свиданием. А всё потому, что Хосок обещал зайти после работы.       Трель дверного звонка никогда не звучала так желанно.       — Твою квартиру можно узнать, как минимум, по балкону с лимонными бегониями, — улыбается, с тех пор будто ничего и не изменилось.       — Если помнишь, то они цветут каждый май, — хлопает ресницами в каком-то юношеском смущении, когда ловит на себе взгляд Хосока, сканирующий его снизу вверх.       — Помню твою мечту, которая исполнилась, — обходит Тэхёна, чтобы пройти на балкон. — Центр Парижа, жёлтые бегонии с ароматом лимона и имбиря.       — Которые мы поливали каждое утро, — выходит следом.       — Кто-то поливал, а кто-то мешался, затаскивая тебя обратно в кровать, — усмехается Хосок, чуть наклонив голову к цветам. Вдыхает. Готов ли он отказаться от всего, что имеет сейчас, ради возвращения к жизни на дивном балкончике?       — Хоби, — с трепещущим сердцем внутри произносит, смакуя на вкус юношеское прозвище некогда друга.       — Тэхёни? — поворачивается на особенное обращение к себе, никому и никогда не позволяемое больше. В глазах его медвежонка, как он называет Тэхёна в своих мыслях, крупинки ночного неба и детский восторг от кого-то по-настоящему ценного рядом. Большое везение в жизни — быть любимым им.       — Почему ты ушёл? — переминает ткань своего серого худи. — Только не то, что я уже слышал.       — Мне нечего сказать, — потому что правда выглядит куда ничтожнее лжи.       — Я заслуживаю знать, — настаивает Тэхён, разворачивая мужчину к себе, а после без лишних колебаний заглядывает в тёмные оттенки карего. — Мне тяжело давались мысли о том, что я дешевле денег, к которым ты ушёл.       — Это никогда не являлось таковым, — хмурится в непонимании, пока ищет что-то в таких же требующих ответа глазах мужчины.       — Что же тогда? — дыхание нарастает в нетерпении. — Ты не мог жить простой жизнью, к которой стремился я. Не мог жить мечтами, которые каждодневно заполоняли мою голову, — ближе подходит и пронизывает взглядом так, словно хочет перекопать всё, что творится внутри у Хосока. — Я добился статуса самого востребованного сомелье Парижа только чтобы показать тебе, что деньги и признание не сделали меня счастливым. А так ли это у тебя? Или ты всё-таки обрёл то счастье, что искал?       Главная ошибка, которая когда-либо была совершена Хосоком — тот день, где он решил: нельзя одновременно любить и покорять мир. Только с годами стало ясно, что второе без Тэхёна никогда и не имело смысла.       — В любви к тебе я терял себя, — вот и вся истина. — Меня испугало то, что все мои жизненные стремления разлетались о лучезарность твоей улыбки, — ни пришло ни дня, чтобы он не хотел целовать пунцовые губы, на которые сейчас опускает виноватый взгляд. — И твоим мечтам всегда было суждено исполниться там, где их смогут ценить, чего никогда бы не сумел дать тебе парень с приземлёнными амбициями, — особая нежность ложится на лицо его медвежонка. И никому более не подвластна такая влюблённость во взгляде Чон Хосока. — Прости мне, Тэхёни. Я столько дел наворотил на фоне своих заблуждений.       La Leçon Particulière — Kaushal Shekhawat       С наступлением темноты уже виднеется сияние Эйфелевой башни. Они простояли на балконе около часа, а Тэхён и не заметил того времени, которое суммировало собой четыре года ожиданий. Как он там говорил себе: простит Хосока, если убедится в том, что тот вообще когда-нибудь любил его? Что ж, Тэхён чувствует — прямо сейчас. И прежде, чем поведать ему об этом, обнимет лицо мужчины ладонями, утягивая ими в красноречивый поцелуй.       У Хосока чувство вины перемежается с возбуждением от многозначащих касаний желанных губ. Однако определяться в ощущениях совсем некогда, иначе есть риск упустить всю важность момента. Поэтому он первый углубляет интимность происходящего, а затем, пальцами прокрадываясь в задние карманы джинсов Тэхёна, притянет того к себе. Они целуются раскованнее, чем когда-либо, и сейчас именно так, как после долгого отсутствия друг у друга, вспоминая каждый изгиб, каждую родинку, становится тепло — вот оно, моё.       Хосок прерывает и этот долгоиграющий поцелуй, но не для того, чтобы что-то сказать, а просто посмотреть на него, медвежонка, что наконец сияет, и, не удержав умиления от увиденного, чмокает в макушку — высшее проявление любви. Ведь кого, как ни его, он будет целовать в любое место на теле.       — Тэхёни, прости меня, — за то, что вынужден снова огорчать тебя.       — Я простил, — укутывается объятиями мужчины.       — За другое, — Хосок не знает, как заставить себя говорить, когда в его руках он, пальцы которого тоже сцеплены в замок за спиной любимого. — За то, что натворил делов в твоё отсутствие.       — Всё в порядке? — обеспокоенно смотрит Тэхён. Каждое «прости» не заканчивается ничем хорошим для их отношений.       — Два месяца назад я заключил договорённость с мэром города, — бормочет, — по условиям: либо расширение моего айти-бизнеса по всему Парижу и за его пределами, либо меня хоронят вместе с ним под Эйфелевой башней, так сказать, с особым почётом, — пускает истерический смешок.       — Хосок, — отстраняется в предчувствии чего-то дурного, — что за договорённость?       — Помолвка с дочкой мэра, — обречённо выдыхает, в раздражении трогая лицо. — Через три дня, Тэхён.       Но улыбки в ответ Хосок уже не встречает. Только обречённо сползающее её подобие. Кажется, что надежда, практически не успевшая зацвести, сейчас увядает окончательно. Тэхён облокачивается на кованые перила собственного балкона и желает только одного — железного сердца, чтобы по прочности не уступало им, а то его человеческое поизносилось четырьмя последними годами.       Оба молчат. Вероятно, говорить здесь и вправду больше нечего. В истерике забиться бы, да уже как-то не ново.       — Я устал от бесконечной боли, — может и похоже на равнодушный тон, однако внутри то, что выплеснуть он не в силах. — Ещё пять минут назад надеялся, ты станешь причиной, по которой это место наконец будет мне настоящим домом.       А Хосок раскаянного взгляда не сводит, внимает каждому сказанному слову из уст, что, наверняка, больше не поцелует, вникает в каждую упущенную возможность, где мог бы крепко прижимать любимого медвежонка, от чьей улыбки меркло бы всё вокруг.       Долгое время они оба жили в нужде друг по другу, но каждый по-своему проживал её. Проблема Хосока заключалась не только в том, что он ушёл, но и в постоянном желании окупить потерю — убедить себя в ненапрастности своего выбора до последнего. В то время, как Тэхён просто любил, не пытаясь искать замену. И даже узнав истинные мотивы его ухода, молча принял их и простил в надежде на то, что помимо всего прочего там когда-нибудь присутствовала любовь.       — Если хочешь — оставайся, — сцеживает с зубов Тэхён, — но утром уходи, — и без каких-либо ещё слов разворачивается, чтобы покинуть балкон.       ***       Через время Хосок находит его, бездвижно лежащего на боку в заправленной кровати. Невыносимо видеть, как из человека уходит лучезарность, словно ты её своими ошибками вычерпываешь раз за разом. Почему же он так изменился внешне за годы разлуки? Почему чуть ли не полностью перекрыл природную красоту? Остаётся догадываться, что в попытках сделать в себе как можно меньше оттенков прошлого.       — Я прилягу, — не дожидаясь ответа, укладывается рядом мужчина.       Обнять не решается, не смотря на соблазн в виде хрупкой фигуры, обращённой к нему спиной. Тэхён не спит, уставившись в одну точку на стене, даже не думает ни о чём, потому что осточертело быть в потоке того, что в конечном итоге убьёт тебя.       — Я не переставал размышлять о нас, надеясь, что однажды мы вернёмся в дни, где ты за готовкой чего-то съестного рассказываешь мне о правильном сочетании вин, и где я обязательно запомню историю твоего исключительного Шеваль Блан, — улыбается сам себе, рассматривая светлый затылок. — Признаться, я во всех ресторанах искал его, думая, что встречу тебя, как величайшего сомелье всех времён. Вина же всегда были для тебя страстным увлечением. Не думаю, что со мной бы ты его реализовал.       Как ни странно, и мысли не было. Тэхён всегда отдавал себя Хосоку, а уже потом — на что оставалось.       — А помнишь, как в 17 лет я разодрал себе колено на скейтерской площадке, а ты вместо того, чтобы принести аптечку, побежал в ближайший парк искать подорожник? — тихонько смеётся сквозь наступающие слёзы. — Уже тогда я точно знал, что жизнь без тебя — серее и сырее облака в дождливый день.       Пока Тэхён смывает остатки себя слезами на покрывало, Хосок пододвигается к нему вплотную, чтобы наконец обнять, унять клокочущую того нутро обиду и заснуть в ночи последнего проведённого вместе мая.       — Прости меня, Тэхёни, — слышится где-то над ухом, — за то, что не смог сделать счастливым.       Хосок окунается в толщу карамельных волос прежде, чем его застанет сон, который тот отгонял до последнего в попытках продлить ощущение дорогого рядом человека.       И Тэхён кладёт ладонь поверх родной руки, покоящейся в нежном объятии на талии его медвежонка. Сегодня он простил дважды, потому что точно знает — Хосок любил всегда.       А что внутри твоей мечты?       В твоих — мой свет, в моих — не ты       Прозрачный цвет пустых цепей       Бесцельный бред моих ночей.       В твои глазах — моя слеза.       В твоих руках — моё тепло.       В последний раз тебе сказал:       Я не хочу, чтоб всё прошло.       ***       Обиженная пустота? Униженная просто так? Утро будит его память — и нет сил противостоять. Тэхён нехотя осматривает пространство вокруг себя. Холодно. Дорогой человек рядом больше не ощущается.       Широкие окна оставались открытыми всю ночь, поэтому воздух в квартире должен был прогреться. Но это не тот холод, что способны утеплить кружка свежезаваренного кофе или же плюсовая температура в атмосфере. Этот холод внутри — и он всегда об утрате.       Тэхён снова чувствует аромат бегоний. Да простят его они, но шанса на следующее цветение у них не будет. Он подхватывает ножницы из кухонного ящика и стремительно выходит на балкон. Те, что хранят каждый разговор, поцелуй и нежные объятия, каждую ссору, мечту и страстный секс, каждую улыбку, слезу и одиночество — от весны до весны. Те, что выросли на любви, которой суждено было уйти одним парижским утром.       Мужчина ловит первый попавшийся жёлтый бутончик, подносит лезвие и останавливается на самом краю своей решимости. Возможно ли подвергнуть забвению их историю? В аромате любимых бегоний всё ещё ощущается чай и кое-как приготовленные тосты с клубничным джемом, забавный фрагмент из книги, будто бы о них, сморщенное лицо и тарелка пересоленного тыквенного супа, различия бокалов для красного и белого вин, непонимание и смех, вечерние прогулки под уличным фонарём в самом прекрасном городе любви. Тэхёна наполняет гул давно ушедших дней. Он никогда бы не смог вырезать любую память о них — ниоткуда.       Молодой человек медленно сползает по перилам цветущего балкона. Бесконечно больно существовать в квартире, откуда его май за маем вытесняет аромат воспоминаний. Проще оставить их на память дивному балкончику в Париже, чем жить с ними наедине, безмерно питаясь холодной весной собственного сердца.       «Целых 2 года без малых 11 лет дружбы» — думается Тэхёну с чемоданом в руках.       ***       — Ого, какая неожиданность, — берёт трубку мужчина, поперёк правого глаза которого ползёт шрам. — Что-то не наблюдаю тебя на работе.       — Юнки, — имя выступает улыбкой на щеках сомелье. — Я увольняюсь.       — Эй, шутник–аристократишка, — пыхтит Юнги по ту сторону телефона, — если проспал, так и скажи.       — Просто хочу уехать из этого города, — Тэхён направляется к перекрёстку, чтобы поймать такси.       — Молчу, — действительно молчит бармен, задумчиво натирая стаканы до блеска. — Прикажешь в этом недоджазовом месте одному торчать?       — Я прилечу на вашу свадьбу с девушкой из цветочного, — останавливает машину и просит водителя загрузить багаж.       — Ай, — его возмущение доносится из динамика, — у нас сегодня свидание, — уже тише, словно сказано с довольной ухмылкой. — Думал, поговорить с тобой о правильном вине, а ты слинял.       — Слушай, к чёрту вино! — не сдерживает смеха тот, что для Юнги является приятной неожиданностью. — Не напускай на себя всего этого! Купите по пиву, возьмите плед и встретьте вместе закат на каком-нибудь склоне.       — А я говорил, что алкоголизм так и стучит в голову, — хихикает, намекая на невменяемость сомелье, но совет всё же принимает.       — Чем быстрее вы узнаете друг друга, тем лучше! Заблуждаться в любимом человеке, когда вместе прожита целая вечность — вот, что страшно, — не вздыхает, лишь грустит вслед сменяющимся парижским улочкам.       — Поэтому даже не думай, что избавился от меня, — чувствует какой-то безрадостный опыт в словах мужчины и решает разбавить обстановку, — я найду тебя в любом уголке мира, Ким Тэхён из Тэгу!       — И Ким Тэхён из Тэгу с удовольствием вышлет тебе геоданные о своём местонахождении, — уже скучает, но встречи ждать долго не придётся. Точно не четыре года.       — Главное, себя береги, первое по красоте божество, — по старой дружеской традиции.       — Ты себя тоже, обольститель 1949-х годов, — знает же, что Юнги взбунтуется.       — Ох, огребешь при встрече! — а Тэхёну и без того многое нужно рассказать. В частности, о своей вездесущей любви, о которой никогда не распространялся.       Но всё-таки будет весна. В другом городе, в другой квартире, с другими людьми. Однажды он проснётся без ожиданий, без страха потерять вновь, выйдет на балкон, чтобы вдохнуть свежесть утреннего воздуха, вероятно, уже без многозначащего аромата. И определённо точно почувствует на вкус её — новую жизнь. До первого майского солнца, когда в каком-нибудь цветочном, в клумбе или в руках у счастливой пары Тэхён не услышит их — лимонных бегоний.       Он постарается оставить и отпустить прошлое, однако, как только взойдёт первое майское солнце, оно уж точно не забудет постучать в окно закрытыми на засов сердца воспоминаниями. ***       Je te laisserai des mots — Patrick Watson       Спустя год после помолвки Хосок наконец развёлся. Сотрудничество аннулировалась сразу же, как он узнал о том, что жена крутит роман с его братом. Чонгук не стал отрицать своих давних намерений на долю бизнеса дочки мэра, поэтому и задумал тот ужин в ресторане, прознав о работающем в нём сомелье. Уверен был, что Хосок не воздержится от первой любви, но всё оказалось гораздо сложнее, чем он мог себе представить.       Мужчине удалось сохранить бизнес и даже преумножить своё благосостояние за прошедший год. Единственно верное, что до сих пор оставалось не в порядке — отсутствие Тэхёна рядом.       Намеренно проезжая по знакомой улочке, он остановился под всё ещё цветущим балконом. Кажется, словно тот май никогда и не кончался.       Если бы его медвежонок только дал последний шанс исправить когда-то совершённые ошибки, что стоили безмерно дорогого.       Преисполненный надеждой, Хосок стучит в дверь, но как же быстро ей суждено иссякнуть, когда перед ним предстаёт девочка лет тринадцати.       — Мсье. — трётся на пороге она. — Мсье Чон Хосок?       — Он самый, — пока от угасающего шанса не истлевает один уголёк. — А ты кто, милая?       — Розали, — зеленоглазая девочка приглашает мужчину в квартиру. — Я живу тут по доброте мсье Кима. Он подарил свой дом детскому приюту. Мне и другим ребятам разрешают поливать те красивые цветы, — указывает пальчиком на балкон.       Аромат лимонных бегоний Хосок ни с чем в жизни не спутает. Вдыхает. Готов ли он отказаться от всего, что имеет сейчас, ради возвращения к жизни на дивном балкончике? И слышит последнюю сделанную собой ошибку. На внутренней стороне век в улыбке растянулись кофейно-карие глаза, незабываемое мерцание которых в ночном небе никогда не увидишь.       — А где сам мсье Ким? — оборачивается на шорох сзади, когда светловолосая решает последовать за ним.       — Никто не знает, — она наивно пожимает хрупкими плечиками.       Кого же он утратил. Больше всего страшился после всех лет просто не застать его на диковинном балконе. Без того света, каким искрились даже слёзы медвежонка, Хосок отныне и навсегда заблудшая душа в пустоте и одиночестве ошибочно выбранного пути.       — Постойте, — суетится по комнатам в поиске чего-то нужного сейчас. — Нашла! — восторженно вырывается с губ девчонки. — Вам письмо, мсье.       В квартире Тэхёна отправителем не может быть никто другой. Выходит, он знал, что однажды Хосок сможет освободиться из плена своих упущений. Или очень верил в это.       Для того, чтобы раскрыть письмо, а точнее листок, сложенный в два раза, мужчине понадобилось всё оставшееся мужество. Там могло быть что угодно, но от содержания чего, определённо, зависела его дальнейшая жизнь.       Мелким изящным почерком выведено:       «Мои мечты были бы неполными без тебя.»       Хосок прижимает листок с пламенным посланием к губам и целует так, словно держит пригласительный в счастливое будущее. Это «да». На все его «нет».       Он обязательно найдёт своего Тэхёни по мечтам, что кропотливо собирались им долгими годами, бесследно не исчезавшими никогда.       И всё-таки будет весна первым майским солнцем.