Я знаю

— Знаешь, я все же не уверена, что нам стоит туда идти. — Почему? Вода затекает в уши, а из-за пены на голове перед глазами у меня темнота. И все же представить, что происходит за запотевшим стеклом душевой, проще простого. Кэсси стоит, оперевшись на раковину. У нее плавный изгиб спины, грудь третьего размера с большими сосками — она долго их стеснялась, как, наверное, и многие женщины, но в этом нет ничего такого! — на руке, на внутренней стороне плеча, у нее татуировка, такая же как у меня, дата рождения нашей Маделин. Еще у Кэсси мокрые волосы, они слегка вьются. Она переминается с ноги на ногу, потому что здесь нет подогрева полов. Она кусает губу и думает, как бы пооригинальнее намекнуть на то, что я идиот и не должен задавать таких вопросов, а потом она все равно доходчиво объяснит мне с пунктами и подпунктами, почему же она думает, что нам не стоит туда идти. А я ей скажу, что она зря волнуется и нам не мешает растрястись, и даже если никто не придет, мы ничего не потеряем, поторчим часок на пустыре, посмотрим на небо, послушаем музыку через колонку. Я ей скажу, что мы все равно оставили Мэдди маме, что все равно сюда примчали и сняли номер в самом презентабельном месте в этой дыре. Мы ведь это обсуждали, скажу. Смена обстановки — это круто, скажу. Побездельничать — полезно, скажу. Тогда она закатит глаза и выйдет из ванной, чтобы встретить портье и забрать обед. Так и происходит. Мы знакомы уже пятнадцать лет. Мы поженились, как только ей исполнилось двадцать, так никому и не сказав, только родителям за ужином в тот же день. Нашей дочери четыре года. Сейчас она Кассандра Морган-Моретти, и каждая женщина от Торранс Бич до Санта-Моники, Лос-Анджелес, штат Калифорния, хотя бы разок да была в одном из ее салонов. Но для меня, конечно, она все та же Кэсси. Немного нескладная девчонка с важно вздернутым носиком и улыбкой, увидев которую, можно умирать благословенным. Кассандра Морган-Моретти закончила университет лиги плюща с отличием, а Кэсси ночами зубрила конспекты и стригла душевнобольных по выходным, чтобы закрыть хотя бы часть студенческих займов. Кассандра Морган-Моретти воплощала образец современной женщины: бизнес-леди, жена и мать с внешностью с обложки. А Кэсси страдала от послеродовой депрессии, рыдала и ненавидела каждую растяжку на своем теле, каждый лишний килограмм и выпадавшие клочками волосы. Кое-кто из наших общих знакомых — это не друзья, такие люди не будут слушать о том, какой у тебя отец мудак, но с радостью поболтают с тобой о последних выставках и бестселлерах Нью-Йорк Таймс — так вот, кое-кто из них считает, что я вроде как в ее тени. Подкаблучник, возможно, олень. Будь я таким же мудаком, как мой отец, я бы обиделся. Но я смотрю на этих ребят, а потом говорю, что Кэсс меня еще и в жопу ебет. Она дергает меня за руку, мол, пошли. И мы идем, чтобы как следует поржать. Она, кстати, ебет. Иногда. А еще первый ее салон был открыт на то, что я наскреб, впахивая на трех работах. Я решал вопросы с парнями, которые заявляли, что какая-то сучка не будет открываться на их территории. Был водителем, грузчиком, уборщиком, плотником, дизайнером интерьера ночами, а днем просиживал штаны в офисе перед мерцающим монитором, занимался тем, чего не понимал совсем, но довел до автоматизма на книгах, которые штудировал в свободные минуты. Веб-разработчик. Платят им дохрена, поэтому и терпел. А теперь я сижу с дочерью и подключаюсь на совещания в трусах и рубашке прямо из дома, потому что заслужил. Вот поэтому мы здесь. В номере с теплыми махровыми халатами и отдельной гардеробной, в отельчике с лебезящим портье, красивыми тарелками и дорогим шампанским в виде комплимента, с кабинетом спа и бассейном. Потому что мы, бля, это заслужили потом и кровью. Вот поэтому мы здесь. Потому что тут все началось. — Вот! Вот тут ты ебнулся! — моя Кэсси стучит по крышке бака, а затем цепляется за фонарный столб и вертится вокруг него, как в мюзикле. Я смотрю на нее и глупо улыбаюсь. Бывают моменты, когда при мысли о ней у меня отключается мозг, и я становлюсь похож на мартышку. У-У-У! — Да не! Дальше! Точняк! — Да? — Да! Там, почти у дороги. Мы идем по улочкам родного городка Кэсси. Я тут тоже жил, но недолго. Идем по улице, где мы познакомились. Мне было семнадцать, я был немного под кайфом и катил на скейте к дому, когда заметил, что на меня бежит здоровенный доберман. Я взял скейт подмышку и побежал, как только мог, а бегал я быстро, хоть и курил, как паровоз, и пил частенько. Меня тогда только-только взяли на соревнования по кроссу от школы. В общем, я втопил от псины подальше, но упал прямо меж мусорным баком и кустами. А псина накинулась меня и давай облизывать. — Тут? — Ага. Мусорные баки теперь в другом месте, но этот чертов куст я узнаю из тысячи. Я валялся в нем минут пять, пытаясь отбиться от любвеобильной собаки, пока не появилась хозяйка. Мы с Кэсс стоим на том самом месте и молчим пару минут, курим и доливаем джин в бутылку с тоником, чтоб было покрепче. — Ты мне тогда не понравился, — говорит она. — Зато Рокси я очень понравился… — Нет, я имею в виду после. Сторожил меня, маньяк какой-то, никак не мог отвязаться. Я хотела отцу пожаловаться, чтобы он с тобой поговорил. А потом я увидела тебя в магазине с Луизой… — Луиза, моя сестра, ей тогда было девять. — И передумала. — Да? — Да. Вы что-то покупали, и ты поднимал ее, чтобы она доставала упаковки с верхних полок. Я такого не помню. Помню, что мы не очень хорошо ладили, и отец ее больше любил, а меня это обижало. Еще помню, что она звала меня соплей. Еще помню, что она сделала крестным своего сына не меня, а какого-то приятеля ее хахаля. Наверное, у нас и хорошее было. — И поэтому ты передумала? — Подумала, что могу дать тебе шанс. — И как? — Пока неплохо. На семерочку. И мы смеемся. Потому что мы знаем, что у нас есть проблемы. Однажды мы разошлись на год. Иногда бьем посуду и не можем договориться. Иногда она кричит. Иногда кричу я. Иногда кричит Маделин, и мы затыкаемся. Мы добрались до нашего места за десять минут до назначенного времени. Наше место. Заброшенная на середине строительства лодочная станция. Как болтали еще лет пятнадцать назад, когда я только приехал, тут раньше было озеро. Но в каком-то там году по всей стране стояла аномальная жара. Озеро превратилось в вонючее болото и строить станцию оказалось бессмысленно. Позже и болото превратилось в пустырь. В нашей юности это место занимали несколько бездомных, а позже и они перестали появляться, потому что компания из восьми шумных молодых людей мешала их делам. Ну, или они попросту померли. Нас это не сильно заботило. Мы притащили сюда диван, несколько стульев, соорудили из всяких обломков подмостки. Сейчас все поросло травой, диван давно стащили, но хижинка еще стояла. На двери висел замок, окошки заколочены, а стены изрисованы граффити в несколько слоев. — Сейчас молодежь по-другому отдыхает, — говорю я, прицениваясь к замку. — Маделин даже не додумается, что по таким местам можно ходить. — Не знаю, — говорит Кэсси, обходя хижину кругом. — Тут просто нечем заняться. Если бы мы росли в Майами, то, наверное, тоже не лазали по помойкам. Попробуй, спроси у Дэвиса, где он провел детство. — Этот хер? Под юбкой своей мамаши он провел. А жена его по кроватям старшеклассников прыгала, зуб даю. — А сам-то. — А что я? — Сам знаешь. Открывается? — Тут замок. — Сломай. Я смотрю на Кэсси. Ее волшебные глаза уже блестят от того, что мы выпили по дороге. Веки все еще немного опухшие — мы и вчера пили, когда приехали, а потом трахались до самого рассвета. Когда ты работаешь, времени друг на друга становится меньше. Когда тебе за двадцать пять, ты уже не можешь не спать всю ночь. Когда у тебя ребенок, любой час уединения — чудо. Когда ты ходишь на барбекю к Дэвидсам, ты не ломаешь замки, а паркуешься у трехместного гаража, идешь по тропинке по газону и оказываешься на вилле на 300 квадратов. У нас впереди еще целые выходные, так что мы оттягиваемся, как можем. У нас впереди еще три бутылки и, если все сложится, вечер в компании старых друзей. Тех, которые вытаскивали из любой задницы, даже если сами в нее затащили. Если не сложится, мы потрахаемся в этой хибаре, застелив пол пледом, потому что мы уже взрослые и нам не нужны занозы. Я отдаю Кэсси рюкзак и дергаю дверь. Мы проходили через нее миллионы раз, но я никогда не обращал внимания на то, куда именно она открывается. Как все эти миллионы раз, я уже пьяный, а потому и не понимаю. Если что-то пойдет не так, я сломаю ногу, и выходным, как говорится, kaputt. — Может, лучше через окно? Фанеру проще отодрать. Кэсси смотрит на меня и почему-то улыбается. — Думаешь, я струсил? — Нет. Думаю, ты поумнел. — Иди ты. Мы отходим к ближайшему окну. Фанера трухлявая, кое-где отходит. Гвоздики маленькие, ненадежные. Я дергаю пару раз, а Кэсси смотрит по сторонам, на стреме. Спустя еще пару раз оторвался низ. Можно поддеть и пролезть — стекол нет еще с тех пор — но я ведь джентльмен. И поумнел, как оказалось. Поэтому дергаю еще и только потом лезу, чтобы выбить фанеру изнутри. — На сколько мы уже попали? — Чего? — Кэсси плохо слышит, потому что я все еще долблюсь с этой деревяшкой. — Говорю, каких масштабов будет пиздец, если приедут копы? — Вселенских! — Бля! — с последним рывком фанера валится на землю. Вытираю рукавом подоконник и подаю Кэсси руку. — Мы в домике, — хихикает она, повиснув на моей шее, чтобы не упасть по неловкости. — Ага. У-У-У! Первобытный человек во мне прыгает туда-сюда, кричит, рычит и хочет самку. Я думаю, что, раз мы пришли раньше, раз, может быть, никто не придет, раз моя жена сама меня целует, то можно немного и покуролесить. Кэсси, очевидно, думает также, потому что она заталкивает меня дальше в эту хибару, подальше от окна, ставит рюкзак на пол и расстегивает мой ремень. А я смотрю на нее с улыбкой дегенерата и говорю: — Я люблю тебя. Она замирает. Внутри полутьма, вечерний свет едва пробивается через щели в досках и фанере. Но мне даже не нужно видеть. Я знаю, что она краснеет. Она редко говорит такое мне, она вообще редко говорит о чувствах, даже у нашего психолога, но каждый раз, когда я говорю ей, как люблю, как она прекрасна, как мило она надевает сережки или очаровательна она в своей растерянности, когда неожиданно зовешь ее сквозь задумчивость, о, в такие моменты она расцветает. Наверное, поэтому она меня и выбрала в конечном итоге. Потому что я говорю ей то, чего она сама не может. Потому что заставляю эту вечно строгую, как будто надменную, и очень серьезную синьору улыбаться и отпускать себя. Она ничего мне не говорит, но мне и не надо. Я знаю, что она тоже меня любит. Можно долго обо всем вспоминать, но она кладет мои ладони на ее грудь, и я в очередной раз отключаюсь. Через плотную толстовку я чувствую ее соски. Те саме, которые ей не нравятся. А мне очень даже. Мы целуемся и жмемся, как раньше, как в первый раз, но никак не решаемся зайти дальше, все ждем, что кто-то придет и нас застукает. Лучше уж так, чем в совсем непотребном положении. — Блин, я не могу… — шепчу. — У меня сейчас яйца взорвутся. — У меня тоже, — мы давимся смехом. — Давай… Давай стоя. — Давай. Мы некоторое время прислушиваемся, ловя последнюю возможность отступить, а потом она приспускает свои леггинсы вместе с бельем. Я втягиваю сырой воздух и смотрю туда. Иногда я не знаю, какие губы мне нравятся больше. Она разворачивается, я кое-как пристраиваюсь к ней сзади, обнимаю ее одной рукой, а второй делаю, как ей нравится. Я такой влюбленный и пьяный, что мне хватает всего четырех минут. Она просит меня остаться в ней еще немного, а я и не останавливаюсь. — Бля-бля-бля! — она сама зажимает себе рот рукой, а потом вдруг резко от меня отходит. Леггинсы возвращаются на место, мои штаны тоже. Мы стоим по разные концы хижины и смотрим друг на друга, часто дышим. Загляни сейчас кто-нибудь в окошко, сразу поймет, чем мы тут занимались. — Дай попить, — наконец, говорит она. — Джина. Я молча даю ей бутылку. Мы пьем немного, а потом решаем снова выбраться наружу. Все еще никого. — Еще сорок семь минут, и мы идем в отель, — говорит она, глядя на экран своего телефона. Там я и Маделин. Мы в парке, ищем самые красивые кленовые листочки. Я закуриваю, но пока не пью. Вдруг кто-то придет, а мы уже вдрызг. Ловлю мгновения расслабленности и обманчивой трезвости после секса. — Может сегодня? — вдруг говорю я. — М? — Кэсси смотрит на меня. — Ну, ты же не пьешь таблетки. Может, сегодня? — А, может, вчера. — Может. Мальчика назовем Гэри. — Нет! — Это же он нас собрал. — Нет! Ни в коем случае. Только не Гэри. Гэри Моретти? С ума сошел? Тогда уж Дэмьен. Это больше всего подходит. — Хм-м… А громадный хер кармически, через имя, передается? Кэсси смотрит на меня строго. Тоже оклемалась немного, вот и не смеется. — Тебя волнует хер твоего теоретического сына? — Тебе не понять, женщина… — она закатывает глаза, а я жму плечами. — Хорошо, а девочку как? — Эмма? — Слишком много «м». Эм-ма-Мо-рет-ти. Кошмар логопеда. Корнелия ничего так. — Ага, то есть депрессии и суицидальных наклонностей и пристрастия к дури кармически, через имя, ты не боишься? — Этого и от меня в достатке. Кэсси снова смотрит на меня строго. Отнимает сигарету и докуривает, а я снова начинаю пить. Самое интересное мы уже сделали, а на горизонте никого. — Может, если никого не будет, еще разок? — спрашиваю. — Может, — Кэсс и бутылку у меня забирает. — Ставлю на Эмму и Кортни. Они должны быть первыми. — Гэри последний, зуб даю. — Это споров не вызывает. Дэмьен вряд ли приедет. У них тур, вроде, слышал? — Не-а. А Бенджамин? Мне кажется, после того раза он меня не переваривает. А там было-то… — Тебя после таких случаев никто не переваривает. Но я вообще не уверена, что он или Винс придут. Не знаю… Все она знает. И я знаю. Просто мы не хотим говорить. Мы не знаем, живы ли они. Где-то вдалеке ревет двигатель и вскоре затихает. Может быть, это к нам. А, может быть, не зря я ломал фанеру, и мы напьемся вдвоем и погрузимся в мир грязного секса на природе. Сказка!