Метанойя

Бумажные соты напоминали большой сетчатый глаз. Слепой, мёртвый плотью, но пронизанный жизнью: осы сновали меж ячеек сетки, по пустым тоннелям, туда-обратно, внутрь-наружу. Лапки похожи на выгнутые коктейльные трубочки, крылья — как щепки витражного стекла, брюшки двигаются и вздрагивают, плавно изгибаются, будто бумажные игрушки. Соты такие лёгкие, воздушные: должно быть, если взять их в ладонь, она ничего не ощутит… А их строители и того легче. Кажется, что дневная пекущая жара, прозрачно струящаяся от земли и от сухой сосны, не гнетёт их, а только подпитывает. Могами тоже не чувствовал солнца. Не щурился, не обтирал лоб, не вздыхал измождённо и обезвоженно. Он вообще не дышал. Вот оно, преимущество высшего существа над остальными… Он мог сидеть на верхушке мёртвой серой сосны, на самом пекле, и наблюдать за молодым осиным гнездом. Но как же, наверное, сейчас восхитительно пахнет сухим перегретым деревом… Он шевелился каждый раз, как сквозь него пролетала оса: не от неприязни и не от раздражения, а чтобы самому себе напомнить, где проходит граница между сухим знойным воздухом и… Могами Кейджи. Эта граница… существует. По меньшей мере, она существует. Оболочка, тончайшая плёнка — есть, а что там внутри — одним осам известно. Однако судя по тому, как бойко двигались их узкие крылышки-стекляшки, многого они не находили. Что, в самом деле, там осталось… Раньше у Могами была ярость. Тонны и тонны чёрного угля, которым топилась исполинская печь в его груди. И с тех пор, как он прекратил быть смертным, его грудь могла вместить и сделать намного больше человеческой. Он готов был положить к своим ногам весь мир… Он мог положить к своим ногам весь мир. Он по-прежнему мог… Но смотрел, как час за часом растут бумажные трубочки, облепленные такими же бумажными чёрно-жёлтыми тельцами. Каждое мгновение он чувствовал, как сила тлеет внутри, как её пары давят, словно кипящая вода — на тяжёлую крышку котла. Стоит поднять руку — и он закончит работу солнца, испепелив эту сосну, и весь лес, и городок, припавший к его кромке… Но не хочется. Бессмысленно. Убого… Ярости не хватает. Не хватает даже на то, чтобы двинуть пальцем: только осы колышут его прозрачное тело. Могами не понимал, как им удаётся трудиться днями напролёт, по миллиметру взращивать соты под палящими лучами — класть на это всю жизнь. Могами удивлялся, восхищался… Вернее, вслушивался в слабое эмоциональное эхо, что называл теперь восхищением.

***

Огненные точки, раскалённые песчинки мерцали, метались в жёлтом лихорадочном свете. Крошечные мошки, жучки, мотыльки — трепещущие обрывки скомканного пергамента — плясали вокруг фонаря в обречённом гипнотическом танце. Могами смотрел на них. Смотрел и не мог отвести взгляд. А глаза болели, их сжимало судорогой, они плавились от жара фонаря, но не смотреть было невозможно… Мотыльки бились о жёлтое стекло, и на месте ударов — глухих, тупых, непрекращающихся — вспыхивали болезненные белые вспышки. На стекле и в глазах… Скорей бы хоть один мотылёк пробился насквозь — челюсти сводило от ожидания, — скорей бы фонарь треснул, а глазные яблоки продавило и расплющило… Могами ненавидел мотыльков. И жучков, и мошек, и их сумасшедшее мельтешение, и их бессмысленные удары, и шарик света, в котором он заточён вместе с мотыльками… Но на кого ещё смотреть ночью? Гипноз нерушим. Мысли связаны раскалённой проволокой кривых, которые чертила в жёлтом воздухе мошкара. Изредка мысли начинали мутиться и протекать куда-то наружу. Могами смутно помнил, что можно пойти поискать паука или богомола и избавить себя от этой копошащейся чепухи… Но тут же его швыряло обратно. Это невозможно. Бессмысленно. Обрывки пергамента трепетали, опаляемые жёлтым, но никогда не сгорали. Свет не сжигал их, но и не отпускал, заставляя расшибать лбы о стекло. Свет держал их всех: они не любили его, но просто знали, что кроме этого света в мире ничего нет, каким бы невыносимо ярким и привлекательным он ни был. Вспышки, удары — по стеклу и изнутри черепной коробки, исступлённые, бестрещинные. Мысли метались между светом, пауком и богомолом, словно рой мотыльков, с каждым оборотом накаляя сюрреалистичность и бессмысленность сильнее и сильнее, плавя образы и выковывая из них кошмарные видения. О чём ни подумай — это невозможно, только смотреть — остальное нельзя, потому что мира за пределами жёлтого шарика света попросту не существует.

***

Сотни ненасытных хоботков сосали соки из волокнистого зелёного стебля, и толстые брюшки торчали вверх бугристыми наростами. Тоже зелёные — даже цветом вгрызаются в худеющий, иссыхающий стебель, пытаются стать его частью, врасти и высосать ещё больше. Пузатые прожорливые паразиты… Весь луг был заражён ими. Зелень разлилась до горных силуэтов, плывущих в знойной ряби, и всюду, до самого горизонта, Могами чувствовал бугристые пятна тли. Миллионы хоботков сосали воды зелёного океана: когда-нибудь они высосут его до дна, а последние лужицы испарятся под июльским солнцем. Если, конечно, останется, чему испаряться… Тли лепились друг к дружке плотно; посмотреть на них чуть издалека — и покажется, будто весь стебель склеен из них; и весь луг; и весь мир… А если приглядеться поближе, они напоминают крошечные виноградинки. Или полузастывшие капельки воска, в которых утопли обгоревшие фитильки — хитиновые шипы. Тонкие соломенные лапы шевелятся над ними. Нефритовые брюшки медленно переваливаются, распираемые украденными соками. Могами заносил над ними пальцы: казалось, хитин настолько перетянут, что даже одно призрачное касание заставит его лопнуть. Заносил… и убирал. Приятнее было дразнить себя этой иллюзией, чем пытаться замарать руки зелёной кровью. Зелёная кровь никогда не смоет красную… Но для чего её смывать? Красный — густой, насыщенный, откровенный, правильный… Хорошо, что мир увидел его. Могами вздрогнул. Красный полз по зелёному стеблю и непривычно резал глаза. Красная лакированная скорлупка — божья коровка — бежала по неповоротливым переполненным брюшкам, словно по столу, ломящемуся от деликатесов. Могами отвёл взгляд, пока солнце, отражающееся от красных надкрылий, не прожгло глаза. Он видел, как над головой лавируют стрекозы, как кузнечики бьют лапами-рычагами по листьям и пружинят на травинках, и чувствовал, словно сидит посреди цирковой арены. Но взгляд тяжело, как под весом гири, опускался к заляпанным стеблям, а пальцы тянулись к восковым брюшкам, чтобы никогда их не коснуться. Он должен смотреть на них… Он хочет смотреть на них. Почему — с каждым разом вспомнить всё сложней. Его память напоминала древний лист бумаги, который начинает рассыпаться сам собой. Артефакт без ясной цели и применения, картинка, понятная современникам, но абсолютно бессмысленная для сознания иной эпохи. Могами всё ещё мог залатать прорехи, восстановить её и объяснить, но каждый раз чувствовал себя просто зрителем в музее. А за бархатным канатом, под толстым стеклом — то, во что он одевался, что ел, с кем говорил, как проводил время, чего хотел, в чём нуждался, чего добился и какими усилиями: каждое решение, каждая жертва, каждая новая вершина… Вот поэтому так важно смотреть на то, как ленивая, жадная тля тянет соки из стебля. Божья коровка резала её красными краями надкрылий. Чёрные, смоляные жвала работали, двигались, подобно рычагам, сжимались и чавкали; сосали из вспоротых брюшков похищенную полупереваренную жидкость. Пустая восковая шкурка падала на землю, и жвала тут же хватали следующую, ещё полную и сочную. И Могами больше не мог смотреть.

***

Тараканы. Мельтешат… Тараканы… Маслянистый блеск спинок. Взад-вперёд по грязной стене. Вниз-вверх. К мусорным бачкам и от них. Гнойно-жёлтая лампа мажет слизью их тельца. Могами зажат меж двух стен. Меж тесных стен — узкий проулок. Мусорные задворки. Дышать нечем от тесноты и преющего воздуха. Дышать нечем… Он смотрит — глаза щиплет, но они не слезятся. Не могут. А тараканы… Тараканы — даже не насекомые… Просто жалкие щепки мусора. Гниющего пластика. Ошмётки картофельных шкурок. Маслянистые подтёки на засаленной стене. Мельтешат. Блестят. Слизятся. Дыхание появляется в горле только чтобы застрять в нём. Дышать нечем. Кучи полусгнивших объедков набиваются в лёгкие, пережимают горло. Тараканы мельтешат. Щекочут рыжими усиками нос. Тащат слизь внутрь. Через глаза. Через ноздри. Через глотку. Тошнотная резь рвёт Могами пополам. Он не может дышать. Он бьётся головой о стены. Они смыкаются. Теснее. Душнее. Гнилее. Он бросается на бетон. Срывает ногти. Ломает зубы. Наружу… Куда-нибудь… Но выхода нет. Гниёт внутри него. Его силы… похоронены глубоко под этой гнилью. Он пытается вывернуться наизнанку, но всё тщетно. Спёртый воздух не течёт внутрь. А судорога силы не лезет наружу. И когда приступ утихает, Могами остаётся лежать на земле. Тонуть в склизком месиве жира и картофельных шкурок, пока тараканы ползут к нему, чтобы наесться досыта.