371 день отчаяния и 1 день надежды

Поздний вечер. Первый день весны. Аякс рычал в подушку. Сжимал простыню, царапал её, изредка прижимался к ткани и вдыхал запах, пытаясь уловить знакомые нотки, которые давно не мог ощутить. Пустота. Отсутствие. Потеря. Он ждал, пока его отпустит, но прошёл триста семьдесят один день — он считал — и ничего не изменилось. Не стало легче, не стало проще. Создавалось ощущение, что лучше и не станет — где это благословение времени, где лечение, от которого всенепременно пройдёт ошеломляющая боль, ставшая его новым верным спутником? Когда это блядское время поможет вздохнуть полной грудью, не разрывая нежные лёгкие колючей проволокой? Прошло больше года со дня, как Чжун Ли покинул их общий домик на отшибе Цинцэ. Он как всегда был немногословен — поставил перед фактом, поцеловал и исчез, не давая надежды на то, что вернётся. Расставшись с сердцем Бога, он столкнулся с особенным недугом, одним из тех, что Тарталья видел в Бездне. Местные чудовища были адаптированы к нему и умирали задолго до того, как зараза начинала прогрессировать, но в Тейвате, в мире смертных людей… Скирк рассказывала молодому предвестнику, что вирус скверны развивается за счёт света души. Чем он был ярче, тем быстрее погибал заражённый. В Бездне вирус кормился тем, чем мог, оттого нападал на самых мерзких и бесчестных существ. Чжун Ли, к своему невезению, приобрёл его в Разломе, поскупившись на осторожность, о которой, конечно же, его предупреждал Тарталья. Шансов вылечить такое на нынешнем уровне медицины практически невозможно. Как только Тарталья заметил симптомы, заметил, как кожа на левой руке любимого день за днём стала покрываться чёрно-фиолетовыми пятнами, как из глаз исчезло сияние, которое было там всегда, он силком потащил его ко всем докторам, которых знал. Кто-то испуганно отказывался от приёма, кто-то советовал травяные настои-пустышки. Даже господин Бай Чжу, на которого Тарталья надеялся больше всех, развёл руками. Ни один из известных ему методов не способен хотя бы замедлить течение вируса скверны. Не выдержав этого обсуждения, Тарталья вспылил, показательно развёл руками в ответ. Он выскочил из хижины Бубу и устремил взгляд в небо. В носу по-детски щипало, в уголках глаз за секунды набрались слёзы, а руки невольно сжались в кулаки. У него было пара минут — разозлиться, сойти с ума и выдохнуть. Сделать всё, чтобы не ранить дорогого человека, который вряд ли рад своей участи. — Не ожидал, что он так тебя задержит. Столько времени повторял одно и то же? — несдержанно фыркнул он, встретившись взглядами с бывшим архонтом. — Пойдём домой. Я найду лучших врачей, я найду, кто сможет нам по… — Я ухожу из города. — Что? О чём ты? Милый, я не знаю, сколько скверна продержится в одной конечности, тебе не стоит странствовать одному, — Тарталья занервничал ещё сильнее. — Если хочешь куда-то отправиться, я пойду с тобой. Чжун Ли недолго промолчал, поднявшись с возлюбленным к террасе Юйцзин. Не представлял, как подбирать слова, переставлял десятки фраз в предложениях, но понимал, что смысл того, что он вот-вот скажет, в любом случае ранит его рыжего мальчишку. Укрывшись от бдительного взора миллелитов, он взял Тарталью за руку и прижал её к своей груди. — Тебе со мной нельзя, Аякс. Я не хочу, чтобы ты видел, как я умираю. — Ты что, сошёл с ума? Ты хочешь умереть где-то один, посреди гор или леса? Чжун Ли, чёрт тебя побрал! Почему ты вообще собрался помирать? Из-за того, что сказал этот шарлатан Бай Чжу? Да будь он хоть трижды лучшим лекарем в Ли Юэ, я не верю ни единому его слову! Ты будешь жить, слышишь? Не смей, Чжун Ли, я тебя прошу… Чжун Ли обнял растерянного Тарталью. Слегка отпрянув, он коснулся щеки возлюбленного осквернённой рукой и чуть поморщился от боли. — Возможно, я слишком категоричен, ты прав. Но эти глаза не должны плакать, — сказал Чжун Ли, вытерев пальцем слёзы любимого человека. — Я хочу, чтобы ты жил дальше, что бы со мной ни случилось. Ты заслужил быть счастливым. — Да что ты вообще такое говоришь! — Тарталья чуть повысил голос, едва сдерживая эмоции. — Я хочу быть счастливым, поэтому я с тобой. Почему я не могу пойти следом? Думаешь, я этого не выдержу? Ты ведь знаешь, меня трудно чем-то испугать! — В том-то и дело, любовь моя. Ты выдержишь, но я желаю тебе иного. — Прошу, не оставляй меня вот так… Я не знаю, как убедить тебя! Чжун Ли впервые поцеловал Тарталью на публике. Последний опешил, но переполнился на мгновение теплом. Ноги как будто перестали слушаться, руки дрожали, дрожали даже губы, как будто это их первый раз. На щеках появились мокрые дорожки — он внезапно понял, отчего Чжун Ли набрался смелости. Тарталья не собирался принимать их скоропостижное расставание, внутри него бушевал протест, но, как только Чжун Ли отстранился от него, он тут же сказал: — Мой дорогой Аякс, моё солнце мёрзлых земель… Я знаю, что тебе тяжело принять это, но если ты веришь, если ты правда думаешь, что меня можно спасти… Не иди за мной. — Н-но… Но как же… — Я буду скучать, любовь моя. Надеюсь, в одной из жизней мы встретимся вновь. Широко раскрыв глаза, прикусив ладонь, чтобы сдержать плач, Тарталья смотрел в спину Чжун Ли, провожая того в неизвестный путь. Он свято верил, что вдвоём они победят скверну и будут жить так, как жили раньше, и поэтому не сдвинулся с места, хотя каждую клеточку его тела сводило от ненависти к себе за беспомощность и слабость.

— Не стоит извиняться. Я могу его понять, — Бай Чжу пожал плечами и продолжил осмотр. — Не понимаю только, зачем вы пришли ко мне во второй раз. Я уже говорил, кто может вам помочь. Чжун Ли действительно приходил к Бай Чжу без Тартальи. Он почти сразу понял, что болен, ещё до того, как заметил его возлюбленный, и пришёл узнать свои перспективы. — Я должен был убедить его в том, что мне некому помочь. Я понимаю, что шансы выздоровления тридцать на семьдесят, если я прибегну к помощи вашего коллеги, но я не хочу питать любимого ложными надеждами. Если мне суждено вернуться — я вернусь, но если нет… Не хочу, чтобы именно это осталось в его памяти. — Вы крайне убедительно скрываете боль. За время, что вы дожидались своего путешествия, скверна пустила корни в плечо. Если не отправитесь сегодня, шансы могут сократиться ещё сильнее. Чжун Ли смущённо разглядывал последствия утерянных дней. Рука действительно адски саднила, было страшно лишний раз ей пошевелить, а каждое прикосновение ощущалось как прикосновение к раскалённому металлу. — Лечение займёт достаточно много времени при обоих раскладах, Чжун Ли. Будьте готовы. Ох, время. Если бы он только мог, он бы отдал всё своё время Тарталье, чтобы на душе того всегда был один лишь покой.

Первые пару месяцев Тарталью переполняла злость. Не в силах найти себе место в этом мире, он каждый день таскался с путешественницей по поручениям или сам брал их в Гильдии, чтобы выпустить пар на монстрах. Сейчас он ненавидел каждого из них, каждого, кто выбрался из Бездны живым. Неважно, был ли кто-то из них лично виновен в трагедии, которую Тарталья переживал сам с собой — обезумевший от горя предвестник стремился наказать всех, кто хотя бы теоретически мог навредить Мораксу. Ещё четыре из двенадцати он провёл в странствиях. Люмин добродушно брала его с собой. После Ли Юэ они побывали на боевом турнире Ватацуми. Меняя точки на карте одну за другой, Люмин и Тарталья повстречали старых друзей, посетили родину предвестника и даже съездили на винокурню «Рассвет», воспользовавшись тем, что Дилюк был в хорошем расположении духа. Однако, путешествия мало чем помогли — Тарталья всюду возил за собой блокнот, куда записывал все события, что произошли с ним. Он крепил к записям фотографии, если путешественница их делала, и надеялся, что придёт день, когда Чжун Ли вместе с ним прочтёт каждую исписанную страницу и окунётся в воспоминания, которые Тарталья на самом деле хотел разделить только с ним. Кстати, вы слышали, что надежда умирает последней? О да, этот факт известен каждому! Но почему никто не говорит о том, что вместе с надеждой рождается кое-что ещё, кое-что паразитирующее, распространяющее по плоти, к которой присосалось, тревогу и боль? Вы до сих пор не догадались? Это отчаяние. И последние полгода, когда у Тартальи не осталось сил ни на поручения, ни на миловидные прогулки, оно было единственным его собеседником. Когда он бутылка за бутылкой глотал купленное в Мондштадте вино, отчаяние помогало открыть ему новую. Когда он смотрел в зеркало, видел отросшие спутанные волосы и потухший взгляд, оно подсказывало ему, куда и как нанести удар, чтобы почувствовать на ладони каждый осколок. Когда старейшина приходила к нему, чтобы принести еды и убедиться в том, что он жив, отчаяние шипело через закрытую дверь и едва выдавливало из себя что-то, что можно было назвать благодарностью. Отчаяние не давало ему жить — не давало есть и спать, но хранило ему верность и всегда было рядом, как самый преданный друг. И именно оно отзывалось эхом, когда Тарталья пытался уснуть… Он уже мёртв. Его больше нет. И с чего Чжун Ли решил, что Тарталья справится? С чего он решил, что в душе рыжего мальчишки найдётся сила на то, чтобы забыть своё счастье? Слабое, совсем слабое неокрепшее сердце едва находило место на любовь. В нём нет места пустоте, ведь она так похожа на Бездну, от которой Тарталья мечтал навсегда сбежать. Оторвавшись от скомканного постельного после полуночи, он снова дошёл до зеркала. По нему уже не хотелось даже бить — настолько жалким было отражение. Волосы так сильно отросли, что он себя едва узнавал. На одной руке шрам от осколков затянулся, на другой — ещё нет. Мерзко. Снова сел на кровать, потянулся к перу и чернилам. — День триста семьдесят второй. Я всё ещё люблю тебя. Не представляю, как я раньше находил свет в тёмные дни. Сейчас, не видя твоих глаз, я совсем позабыл как выглядит солнце. Если солнце — это испепеляющий луч, который будит меня по утрам, то я не хочу его вспоминать. С каждым днём мне всё тяжелее заснуть и проснуться, я надеюсь, что ночные грёзы дадут мне тебя увидеть. Но они не дают. Может, это потому, что ты всё ещё где-то рядом, Чжун Ли? Он проговаривал строчки, которые выводил в дневнике воспоминаний. Как только день заканчивался, Тарталья сразу начинал писать — он давно сбил себе режим. — Пожалуйста, вернись… — прошептал он себе под нос и вырвал очередной листок, проклиная себя за излишнюю сентиментальность в тексте. Тарталья вновь перечитал написанное. Склонив голову к своим коленям, он резко зажмурился — надеялся, что подступившие слёзы быстрее пройдут. Листок заполнили крупные капли, и чернила растеклись. Впрочем, это было даже к лучшему — Тарталья не хотел, чтобы Чжун Ли однажды винил себя в его страданиях. Чем меньше грустных воспоминаний он донесёт до их следующей встречи, тем легче будет им обоим. По крайней мере, это он приводил в качестве довода к тому, что у него нет права рыдать и загибаться день ото дня. Отчаяние умоляло его выйти на улицу и с кем-нибудь подраться. Найти слаймов, нанизать их слизистые тельца на свои острые клинки, растоптать хиличурлов и раскрошить их маски. Потеряв силу духа и забыв про тренировки, сражение даже со слабым противником могло принести ему только вред, но за последнее время он для себя и полезного ничего не делал. На глаза попалась рубашка Моракса. Кокетливо выглянув из-под вороха тряпок, который скопился на кресле, рукав цвета слоновой кости прочно приковал внимание Тартальи. Одичав от нехватки любимого человека, он суматошно скинул всё на пол и схватил предмет одежды, начав вдыхать запах. Его запах. Повторив прежний маршрут, Тарталья взглянул на себя. Рубашка Чжун Ли сидела на нём ещё хуже, чем раньше — мышечная масса сильно убавилась, тело выглядело слабым и даже подростковым. Рёбра торчали, а за длинными прядями волос виднелись острые скулы. Лишь его глаза отчаяние изменить не смогло — в тени грусти и страха в них можно было разглядеть теплящуюся надежду. В мгновение он насторожился — за открытым окном послышались шаги. Тарталья почти никогда не открывал двери тем, кто приходил. Он дожидался, пока незваный гость уйдёт. — Я благодарен за то, что вы за ним присмотрели. По вискам болезненно застучало. Голос. Этот голос. Этого просто не может быть… Тарталья подумал, что окончательно сошёл с ума, что голос звучал лишь в его голове, но голосу отвечала старейшина. — Дитя крайне болезненно переживал ваше отсутствие. Я уже давно не смыкаю глаз по ночам — боюсь, что он наделает глупостей. — Надеюсь, я смогу искупить вину за все горести, которые он пережил из-за меня. Если понадобится моя помощь, обращайтесь без стеснения. Я у вас в долгу. Бархатный голос был совсем близко. Тарталья вжался в кровать. Он не верил своим ушам. Шаркающие шаги бабули Жо Синь становились всё тише — она отправилась к себе. Украдкой улыбаясь, она понимала, что бессонные ночи для неё позади. Негромкий стук в дверь. — Д-да? Тарталья не сошёл с ума. Перед ним стоял Чжун Ли. Его взгляд был уставший, но улыбка, улыбка, по которой предвестник так тосковал, снова освещала темноту, в которую он погрузился. Чжун Ли подошёл к кровати. Глядя на перепуганного парня, он хотел прижать его к себе как можно скорее и не отпускать ни на секунду. Плащ, в котором он шёл, мгновенно улетел на пол. — Не спишь. Здравствуй, Аякс, — Чжун Ли встал на колени и заглянул ему в глаза. — Каждую минуту с момента, как мы расстались, я думал о том, что скажу, если увижу тебя вновь. Наверно, ты разозлишься, но я не придумал ничего интересного. Прости меня, мой дорогой Аякс, если сможешь. Тарталья так давно не слышал этого имени. Вдали от своей родины лишь одному человеку было дозволено так обращаться к предвестнику, и этим человеком был никто иной, как Чжун Ли. — Т-ты… Я не верю… Тарталья схватил его руку и начал разглядывать места, где была скверна. Кожа и правда была чуть суше и темнее, чем обычно, но на этом видимые изменения заканчивались. — Прости меня. Большой ошибкой было оставлять тебя здесь одного, — Чжун Ли сел рядом и запустил пальцы в отросшие рыжие прядки. Тарталья сам за собой не заметил, как стал тереться об протянутую ладонь, двигаться ближе и трястись, как было в их прошлую встречу. В голове не укладывалось, что гнетущее отчаяние наконец-то покинет этот дом. На смену ему придёт любовь — та, которую не победили ни расстояние, ни время, проведённое порознь. — Мой маленький, маленький Аякс… Я больше никогда тебя не оставлю. Не оставлю вопреки всему. От того, как выглядел Тарталья, сердце бывшего архонта сжималось. Сидя в одних трусах и рубашке, он не мог скрыть перемен в своей внешности и просто надеялся, что у человека, которого он так долго ждал, не возникнет отвращения к тому, как сильно он себя запустил. — Как? Как ты вылечился? Тебе правда больше ничего не угрожает? — торопливо говорил Тарталья, спрятав намокшие глаза за волосами. — Не прячь взгляд, любовь моя. Я вижу, что тебе тяжело, но больше не нужно справляться с этим в одиночку, — Чжун Ли взял его за подбородок и чуть-чуть приподнял, чтобы не перегнуть палку. — Я действительно здоров, но рука потеряла бо́льшую часть своей силы. Я уже не смогу использовать её в сражениях. Ты… Такой красивый. Обмениваясь неловкими комплиментами, они рассказали друг другу краткую выдержку из событий прошедших дней. Аякс смущённо протянул блокнот с заметками и увидел, что Чжун Ли улыбнулся вновь — так, как он улыбался всегда, когда смотрел на него. — Значит, в глубине души ты верил в то, что я вернусь… — Я верил и ждал, хоть и плохо с этим справился. Но ты должен знать, что я больше никогда тебя не отпущу. Захочешь куда-то сбежать — лучше сразу убей меня, хорошо? Чжун Ли робко его поцеловал. До смерти соскучившись по сладким и нежным губам, он пытался распробовать каждый миллиметр забытой и желанной кожи. Зацеловывая ранки, оставшиеся от зубов Аякса, Чжун Ли уже окружал его заботой с самого первого интимного прикосновения. Постепенно поцелуй становился глубже — Чжун Ли внезапно почувствовал, как в его рот настойчиво толкается язык, и был не в силах этому сопротивляться. Чуть погодя они отпрянули друг от друга и соприкоснулись носами, чтобы отдышаться. — Аякс, — прошептал старший, задержавшись перед тем, как продолжить, и зарылся руками в восхитительные рыжие волосы. — Ты… Ты выйдешь за меня? — Боже, Чжун Ли! Это совсем неромантично! — вскрикнул парень, расплываясь в улыбке. — Я… Да. Если ты пообещаешь мне больше не умирать. — Обещаю, дорогой Аякс.