Долгожданное тепло

Он не помнит, как пришел сюда, и не помнит, сколько здесь сидит – время ощущается чем-то несуществующим, бесполезным и в его жизни оно больше роли не играет. Его так много, что с годами оно обесценилось и теперь он даже не смотрит на часы, чтобы понять, утро сейчас или ночь, - ему все равно. Он не ощущает себя чем-то живым, скорее он – клинок, что должен разрубать живую плоть и не думать о последствиях, что не должен чувствовать сожаления, не должен чувствовать вообще ничего. Но каждый раз его душу посещают тоска, печаль и толика вины, что сначала даже не ощущается, пока не разгорается в душе всепоглощающем пламенем. Он не был на Лофу так долго, что появилось ощущение свободы. Прошлое было так далеко и чувствовалось чем-то недосягаемым, преследуемое его только в ночных кошмарах, которые на утро пропадали из памяти. Но стоило лишь шагнуть на когда-то родные земли, и прошлое хватает за горло, сжимает до потери воздуха, до отметин на шее, до ярких звезд перед глазами и помутнения рассудка. Всё забытое вспоминается вновь, и чувства восходят до абсолюта, терзая душу острыми лезвиями, ломая хрусталь самоконтроля и разрывая сердце в клочья. Он не хочет так жить. Перед глазами мельтешит Кафка. Кажется, она, наконец, нашла его. Здесь, в чешуйчатом ущелье возле статуи старейшины. Как предсказуемо. Она улыбается ему, просит его послушать и вернуться вместе с ней к остальным. Но он не слышит. Смотрит пустым взглядом сквозь нее. Не ощущает ее касаний к его голове, не слышит ее голоса и просьб, словно и ее саму он не ощущает, не чувствует, не слышит. Он чувствует лишь слабость в теле и темноту в мыслях и перед глазами. Воспоминания роем бушуют в его голове, не позволяя ему и на миг отвлечься. Он чувствует, как тонет, задыхается, но не может умереть, от чего становится больнее. Кафка сидит с ним долго. Пытается поговорить с ним, достучаться до него и вывести из транса. Она не знает, влияет ли так на него мара или дело только в психологии. Шепот духа не работал с самого начала, а ее голос перестал иметь вес и теперь звучит как все остальные – серо, блекло... Он больше не хочет поддаваться ее голосу. Ему всё равно. Кажется, Кафка ушла. И по коже пробегает холодок. Чужое присутствие не грело, не помогало, но с ним было спокойно, ощущалась безопасность, а теперь забрали и ее. И лучше бы забрали навсегда. Она возвращается. На этот раз не одна, а, кажется, с первопроходцем. Та девушка смотрит на Блэйда как на что-то жалкое, что хочется пожалеть. Такой взгляд злит и раздражает, но сил что-то сделать нет, и он лишь терпит. Она ничего не делает, даже поближе не подходит, держась лишь чуть поодаль от Кафки. Молчит и слушает. «…Не справлюсь» Он не слышит весь диалог, да и не пытается вслушаться, но обрывки фраз врезаются в мысли, добавляя поводов для размышления. Кто это сказал? Если Кафка, то, кажется, всё действительно плохо. Может, он, наконец, умрет? А если первопроходец? Он даже хмыкнул. «Думаешь, хорошая идея?» Голос точно принадлежит первопроходцу, ведь Кафка в своих действиях всегда уверена, всегда знает, что делать и лишний раз подобные вопросы задавать не будет. Они всё-таки хотят ему помочь? Ситуация действительно жалкая и он не хочет в этом учавствовать. Перед глазами тьма, а мысли всё громче и их всё больше. Сознание утекает сквозь пальцы, и он забывается, больше не слушая обрывки разговора, не ощущая неприятную боль в спине от каменной статуи, о которую опирается, не чувствуя на себе чужих взглядов. Теперь, помимо мыслей и его самого ничего нет. Теперь ему кажется, что он тонет буквально. Ощущает всем своим существом окутывающие его холод и тьму, вперемешку с болью. И чем глубже погружается его сознание в пучину боли, тем страшнее становится, тем ярче он ощущает всю эту тягость на его душе. Он думает о смерти и мечтает захлебнуться. Но что-то яркое слепит его глаза и заставляет жмуриться. Что-то горячее хватает его за руку и тянет наружу. Что-то громкое зовет его и просит вернуться. Что-то старательно пытается его спасти, и он не смеет противиться. Не хочется. Он снова чему-то поддается. – Почему мы это делаем? Сознание потихоньку возвращается, и теперь голоса он слышит отчетливее. По крайней мере, он хорошо распознал неприятный тон голоса какой-то девушки, что явно была недовольна происходящим и, вероятно, для полноты картины и руки на груди скрещивала. – Тихо… Этот голос… Сердце до боли сжалось, гулко стучало и отдавалось сильной болью в его груди. Хотелось выть, рыдать и вырвать этот ненужный орган из своей груди, лишь бы ничего не чувствовать. – Он приходит в себя. Блэйд распахивает глаза, и сердце хочет разорваться от той боли, что испытывает сейчас. Одним лишь взглядом это море в чужих глазах заставило мысли замолчать, испариться и забыть о них. Одним лишь взглядом это море заставляет душу трепетать. Он осторожно касается его щеки своей небольшой нежной рукой, проводит большим пальцем по линии скул, поглаживает в успокаивающем жесте. Он сидит так близко, что он чувствует его дыхание, его биение сердца и словно перенимает все его эмоции и чувства. Иньюэ Дань Хэн одаривает его нежными касаниями, взглядами, что-то ласково говорит, хотя это на него совсем не похоже. И на этот раз Блэйд не хочет атаковать, не хочет делать ему больно. Он больше не хочет делить между ним страдания. Он устал. Тяжелая от мыслей голова ложится на плечо безымянного, и он снова прикрывает глаза, чувствуя, как тонкие руки приобнимают его за голову и поглаживают по волосам. Блэйд впервые чувствует ощущение тепла, спокойствия, и наконец, может вернуть себе тот самоконтроль, а душа успокаивается. Он чувствует себя дома, пока слушает биение чужого сердца, ощущает на своих волосах его касания и дыхание и слушает, как он переговаривается с остальными. Спорит с розововолосой о том, что той стоит быть тише, просит первопроходца не переживать, а Кафку – не мешать им. Впервые Блэйда посещают мысли о том, что, может, он выбрал не тот путь? У безымянных, кажется, жизнь спокойней. Может, стоит поднять этот вопрос?