Собирай меня

2021

Санкт-Петербург, Россия 

      Антон глушит мотор, наконец отстёгиваясь, и бросает взгляд в зеркало заднего вида. Всё то же уставшее лицо с синяками под уставшими глазами, только теперь вихри на голове зачёсаны в подобие причёски, и выглядит он даже немножко солидно.       В рубашке прохладно, но Антон из принципа не брал пиджак, ну не нравится ему как он в нём выглядит и что вы сделаете. Ещё одним предметом бунта дресс-коду являются белоснежные кроссовки, и по меньшей мере тонна колец на пальцах. Антон вообще считает что, то что он пришёл не в спортивках – уже достижение.        По мере приближения какофония голосов становится всё громче, и он уже жалеет что на всё это согласился, но уехать сейчас будет как минимум невежливо. Тем более когда обнаруживается Поз, докуривающий свою сигарету возле входа. Антон подозревает что его доброта когда-то таки сыграет с ним злую шутку, но он пока до этого момента не дожил (ха).        Когда друг появился на его пороге неделю назад, Антон просто не смог его выгнать, хотя имел все подставы для этого. Состояние ближайшие года просто отвратительное, он бы сказал что всё это время не жил, а просто существовал. И он до сих пор не понимает почему Дима так настойчиво приходил каждую неделю и пытался его как-то растормошить, но на все вопросы тот отвечает что просто проверял чтобы друг не вскрылся (ха).        Антон на все попытки достучатся лишь фыркал и уползал обратно в свой кокон одеял открывая ноутбук, пока друг бухтел что можно было хоть убраться если уж на то пошло. Про лишнее приглашение на шоу в стиле шестидесятых в каком-то новом заведении Дима поведал совсем без энтузиазма, зная наперёд что тот, как всегда, откажется. Но на удивление обоих что-то Антона дёрнуло тогда.        — Бурлеск?       Может, вспомнился солнечный Бордо во времена расцвета кабаре, может ещё что, но в глубине души Антон понял что пойдёт. Давно пора, в конце то концов.       Самобичевание это конечно хорошо, но вечно это продолжатся не может, а жизнь его ждёт ещё очень долгая. Он же может наслаждаться ею так? Наслаждался же, черт возьми, даже в том самом Бордо, и что пошло не так? Антон не помнит даже сейчас когда его так накрыло и связано ли это как-то с возвращением в Россию. Но кажется именно после этого он погряз в вечном унынии и отстал в развитии на лет так десять, как раз столько он и здесь.       Странно что Димка всё ещё возится с ним, но на самом деле он ему благодарен очень, без друга он бы расклеивался куда интенсивнее. А сейчас вон даже вышел наконец на воздух к цивилизации со своей пещеры. Как стереотипный граф Дракула, ей богу.       Антон закуривает свой дешёвый винстон, прислоняясь белой рубашкой к не совсем чистой стене, и наблюдая как Дима достает вторую или может уже третью. Спустя столько времени человечество всё ещё не придумало лучшего способа справиться с нервами чем никотин. Хуево? – кури! Не хуево? – так закури, станет хуево!        — Ты как? — от этого участливого тона хочется заплакать. Дима выдыхает дым куда-то в сторону поворачиваясь к Антону вздымая брови, мол увильнуть не получиться. Он и не собирался то.        — Не знаю… — небо покрылось оранжевым цветом заката, будто красками поляпали, а на часах уже почти одиннадцать. Антон белые ночи видел сотни раз, но каждый как в первый. Ничем Питер не хуже Бордо, хотя атмосферой куда депрессивнее. — Чем мы это заслужили, а? — тот вздыхает, как-то слишком уставше.        — Знал бы я ответ… — он тушит дотлевшую папиросу о мусорный бак, туда же выбрасывая окурок, и уже разворачивается ко входу в зал, когда слышит тихое:       — Спасибо, Дим… правда.        Тот не отвечает, но Антону это и не нужно. Он знает что Дима если и не будет с ним всегда(какое ужасное слово), то будет тогда когда это нужно. Он и был: был, когда тот сходил с ума от перемен в своей жизни; был, когда тот не справлялся с новой сущностью; когда искренне любил жизнь, и когда захлёбывался в истерике посреди лужи чужой крови. Дима спасал его всегда и этого “спасибо” заслуживает больше чем кто-либо когда-либо заслуживал.        Внутри зал и вправду чем-то напоминает кабаре, дизайнеры постарались на славу. Сцена с каноничными красными портьерами возвышается в другой стороне от входа, большая часть столиков занята. Но несмотря на приличное количество людей, уши не закладывает от гула, гости общаются на приглушенных тонах, а царящий полумрак делает атмосферу. Не так плохо как Антон себе представлял, но всё равно до Франции конца ХІХ ещё далеко.        Катя за одним из дальних столиков деликатно машет ручкой, и Дима буквально плавиться когда встречается с ней взглядом. Они топают через весь зал, пока девушка что-то говорит официантке, а потом поднимается и идёт обниматься с Антоном наплевав на этикет. Антон в общем то и не против, с Катей обниматься приятно, хоть та и маленькая, и с его то метром девяносто семь приходиться сгибаться в три погибели, но от того как она искренне поглаживает спину хочется разрыдаться у неё на плече. Слишком он какой-то сентиментальный в последнее время.       Выглядит она сегодня невероятно, о чем Антон и говорит когда та отстраняется, и наблюдает как жена друга очаровательно смущается. Её дизайнерский вкус Антон не смеет ставить под сомнение, потому что в своей работе она профессионал.        То как Димка стекает речкой к Катиным ногам, достойно картины в Лувре, и Антон всё ещё удивляется как можно так любить. Ему немножко грустно может, потому что про такую искреннюю любовь пронесённую через года ему наверное только мечтать. Катя пожертвовала когда-то своим правом на смерть, чтобы остаться с Позовым навек в абсолютно прямом смысле этого слова, и Антон не знает насколько много надо чувствовать чтобы так поступить.        Он бы, верни время назад, ни за что бы добровольно не пошёл на это снова, хотя и тогда его мнение не особо спрашивали. Антон бы сделал всё чтобы этого избежать. Как только можно добровольно обречь себя на вечную жизнь, зная все нюансы и риски, понимая что тебя ожидает, но всё равно делая этот шаг ради любимого. Антон этого не понимает, но смотря на Позовых он просто счастлив, что те обрели покой друг в друге. Вдвоем через вечность не страшно же, да?        Катя что-то шепчет мужу на ухо, и Антон отворачивается надпивая шампанского, что принесла официантка, и  наконец осматривая зал.        Алкоголь в голову не дает, вообще никакой, но сам вкус ему нравится. Иногда Антон на самом деле жалеет что не может просто напиться и забыться на некоторое время, но с другой стороны это и хорошо – меньше фигни будет творить.        Он пробегает глазами по залу, не особо задерживая внимания на лицах. Людей много и все такие разные. Даже несмотря на дресс-код и стиль этого вечера, полностью разыграть ту эпоху они не смогут. Сидя в аутентичном зале в окружении женщин в пышных платьях и аккуратных перчатках, Антон совсем не чувствует себя в прошлом. Одежда, причёска и макияж не делает никого из этого зала примером того времени. И даже Катя, которую из того времени Дима и украл, сквозит современностью. Или может это Антон слишком уж критичен к этому месту и его гостям.        Он ещё раз окидывает взглядом зал, и уже было собирается вернуться к светской беседе с друзьями, когда замечает в противоположной стороне слишком знакомое лицо. Антон буквально цепенеет, а условное сердце по-киношному замирает, потому что он не мог ошибиться или обознаться. Его зрение, как и остальные органы чувств, максимально обострённое, но этого человека он будь слепым бы почувствовал. Потому что тот слишком много в его жизнь принёс, а потом столько же и даже больше забрал. Антон может смело сказать что тот перевернул всё с ног на голову, нагло и бесцеремонно ворвался и разгромил внутри него всё вдребезги. И каждый раз потом появлялся в самые хуевые периоды его существования, вот будто назло.        Дыхания резко начинает не хватать, Антон залпом опрокидывает бокал шампанского, и спешно разворачивается (чтобы не приведи господь, не встреться взглядами). Он зажмуривается сжимая пальцами гудящие виски, хотел же отвлечься. Блять, ну зачем вот это. Антон снова чувствует себя тем мальчиком…

1861

Санкт-Петербургская губерния, Российская империя

      Карета останавливается перед главным входом в поместье, лошади ржут, копыта стучат о выложенную дорожку. Антон сглатывает выпрямляясь, пока отец ступает вперёд, чтобы приветствовать очередного гостья. Он бы ладен убежать на целый день куда-то в поле пасти овец как бедные крестьяне, впрочем, и их семья теперь тоже недалека от банкротства. Шастун-старший всеми силами пытается спасти ситуацию, пока императорские реформы не оставили их семейство совсем ни с чем. Отсюда и какой-то там по количеству приём, где тот во всю уже пытается выдать замуж Вику или в крайнем случае женить Антона, на выгодной и богатой партии. Пока успехи мизерные, потому что ни младшей дочери ни старшему сыну этого не надо, и они совсем никак отцу не помогают. Вике то всего пятнадцать, и он считает что в таком возрасте брак должен вообще быть незаконен.        Но против воли главы семейства не пойдёшь, кто он такой в конце концом, посему Антон стоит сейчас здесь, в сорочке и жилетке, и встречает с отцом какого-то там то ли графа, то ли маркиза. А хотелось бы втихую спрятаться ближе к деревне, где речка или в конюшне с Марго. Она единственная, кто в этом поместье его понимает. Может он бы снова жаловался ей на отсутствие свободы, а она бы понимающе фыркала из-за стойла. В самом то деле, какая свобода в этом то доме.        Из кареты наконец вылазит мужчина, поправляя пальто, и Андрей Александрович бросается жать ему руку и что-то активно лепетать. Антон не слушает, он всё ещё витает в облаках, рассматривая кружащий возле фонаря мух. Ещё несколько часов, и сын помещика больше никому не будет нужен, и можно будет ускользнуть из зала в комнату и немного поспать. Как же он уже устал от такой жизни, он бы и сбежал давно не маленький уже, вот только видит как матушка переживает за него и Вику. Злиться на родителей он просто не может, те ему жизни лучшей хотят, как и сестре, вот просто сами понять не могут что такое лучшая жизнь в понимании их детей. Рассказал бы Антон матушке о желании уехать в Европу, та бы поседела от шока.        Нос улавливает приятный запах кофе и апельсинов, и Антон неосознанно втягивает приятный аромат поглубже, а потом отмирает встречаясь с какими то слишком голубыми глазами напротив. Он такого цвета ещё в жизни не видел, яркие, будто небо над головою, и взгляд веселящийся такой, какой ни у одного дядьки в этом зале ещё не встречался.        Антон прокашливается, бросая взгляд на злобно сверлящего их глазами отца, и понимая что надо что-то сделать чтобы не облажаться ещё сильнее и не получить потом несколько подзатыльников. И дядька этот ещё, стоит, молчит, ждёт чего-то, будто издевается.        — Доброго вечера, Ваше… — ну не помнит он, хоть убейте, эти титулы-хуитулы, не для него это короче, — … Сиятельство?        Отец выдыхает успокаиваясь, значит правильно, и он тоже незаметно выдыхает, значит не безнадёжен ещё. А Оксана говорила, что ничего не будет из него, о пусть съест.        — Доброго вечера, — этот граф-маркиз-барон жмёт руку, как то странно улыбаясь, и смотря прямо в глаза. Антон даже подвисает немного, пока тот не возвращается к отцу, и они не уходят в зал параллельно что-то обговаривая.        И только когда те исчезают за массивной дверью, он позволяет себе выдохнуть. Конюх отводит лошадей вместе с каретой в сторону конюшни, где-то недалеко носятся слуги. Он вдыхает прохладный вечерний воздух через рот, в голове что-то гудит, а он совсем не понимает что только что произошло.        Когда вечер в самом разгаре, и никому до Шастуна-младшего уже кажется дела нету, он втихаря сбегает через кухню в сад. Людей в зале слишком много, все галдят перекрикивая музыкантов, и создавая по меньшей мере балаган. И как только Вика там танцует со всеми подряд, если музыки не слышит – непонятно. Главное, что Антон не танцует, а значит можно несколько минут отдохнуть на свежем воздухе в тишине.       Таких мест, где можно уединиться от всех (даже от Марго), в этом поместье почти нету. Даже в собственной комнате спокойствия не найдёшь, Оксана двери вынесет если надо будет. А надо ей что-то от него почти всегда, и она не стесняясь статуса этого требует. Честно сказать, Антон её немного побаивается.  Во время приёмов или балов конечно та его не трогает, но трогают другие, и от них уж скрыться реально. Зачастую он отсиживается в дальней беседке, а потом с новыми силами возвращается в зал.        Подходя ближе, он вдруг замечает в темноте маленький огонёк, и по мере приближения вырисовывается силуэт человека. Антон сжимает свечку, что стащил с кухни, потому то уличный свет к беседке не долетает, и поднявшись на небольшие ступеньки наконец замечает человека на его излюбленной лавочке. От неожиданности чуть не роняет эту самую свечку, но вовремя хватает её руками покрепче.        — Простите, я вас напугал? — он выдыхает густой дым вверх, и в свете тусклой свечки это выглядит как-то очень красиво. Завораживающе.        — Нет, не волнуйтесь… — Антон мнётся, он ведь так и не узнал кто этот мужчина вообще-то есть, ой как неловко то. Но мужчина этот лишь ухмыляешься совсем по-доброму, снова затягиваясь.        — Арсений… впрочем, для вас просто Арсений.        — Арсений, — он будто пробует это имя, перекатывает на языке и понимает что ему нравится. Этому мужчине оно подходит, аристократичное и красивое, прямо как его обладатель. Тот смотрит всё так же как и несколько часов назад возле входа, пытливо и немножко с забавой какой. Антон только сейчас замечает насколько у него плавные и неспешные движения, он даже моргает будто с усилием.         — Присаживайтесь, Антон, чего же вы стоите, — и говорит так же, растягивая гласные и будто вовсе мурлыча, с нотками прокуренного хрипа.        — Извините, я не ожидал что кто-то тут будет, — он неловко плюхается на ту же лавку, получая в ответ странный хмык. Ударяется коленкой об стол, шипит и материться, но опомнившись, резко затыкается, ощущая себя максимально глупо. Да что ж это такое, то?       — Мне уйти?        Антон уже было открывает рот, но потом вдруг закрывает. Он же не мешает вроде совсем, да он неловко себя чувствует под этим взглядом, но это же не причина выгонять человека. Тот же сюда пришёл наверняка по той же причине, спрятаться от галдящих людей. С Антоновой стороны будет как-то неправильно выгонять его, да и если честно, что-то в этом мужчине его цепляет.         — Нет…        И он не уходит, сидит молча выкуривая несколько сигарет в сторону. Вокруг стрекочут сверчки, легкий ветерок шуршит листьями, и отголоски скрипки почти не пробиваются в этот укромный уголок. Антон смотрит в непроглядную темноту сада, а Арсений смотрит на Антона. Он это щекой ощущает, но в ответ посмотреть отчего-то боится, поэтому предпочитает пялиться в пустоту. Никто ничего не говорит, и в этой тишине на удивление уютно, комфортно как-то. Он расслабляется и не замечая, как быстро проходит время.        Арсений не уходит и после, оставаясь в поместье на ближайший месяц, чтобы решить какие-то дела с отцом. Антон впервые не против гостей, этот мужчина его чем-то заинтересовал, поведением своим может, видом, хрен его знает. С ним весь персонал поместья ведёт себя настолько открыто, насколько с отцом бы себе ни за что не позволили. Маменька буквально очарована Арсением, вечерами тот рассказывает истории с битв в которых участвовал на войне, а та ему чуть ли не в рот заглядывает. А ещё пихает Вику, которая кривит лицо в скукожаное яблоко, но принимает вежливые комплементы, натянуто улыбаясь. Оксана на это фыркает, мол что тебе ещё надо: богатый, молодой, привлекательный, да ещё и при статусе, бери не хочу.        Дни проходят на удивление быстро, почти каждый вечер Антон сбегает в беседку, где неизменно курит Попов, и они снова молчат. И от этих полчаса от силы, ему так хорошо становится, что он иногда и забывает навестить Марго, отдавая свободное время Арсению и ни чуточку не жалеет. Почему-то это кажется правильным, он не задумывается совсем о роде таких поступков, продолжая эту странную традицию.        Как-то за обедом, когда гость с отцом уезжают по делам, начинается настоящий балаган, и Антон узнает что с войны Попов вернулся, потому что был смертельно ранен, но волей чуда остался совсем невредимым. Во дворце императора поговаривают что тут замешана чёрная магия, и Оксана за столом упрямо всех убеждает что это так. Вика лишь глаза закатывает, она в это не верит, и готова доказывать что это всё медицина. Но матушка уже как-то высказывала ей за это, и после того скандала сестра и не заикается о своих увлечениях. Не гоже порядочной девушке изучать науки. И вот этого Антон никогда не поймет в устоях их общества, с какой это стати кто-то должен решать что девушке гоже, а что нет.        Вечером он решает что Марго уже слишком соскучилась, а Арсений и без него один день переживёт, вымотался наверное за свои поездки с Шастуном-старшим. Из конюшни доносится привычное ржание, перебивая такое же привычное стрекотание сверчков. Антону гулять затемно нравится очень. Когда кроме звуков природы нету больше ничего, и можешь погрузиться свои мысли. Разгрузить их по полочкам, разобрать каждую и упорядочить, подумать обо всём о чём боялся думать днём, в себе разобраться в конце концов.        Марго встречает безразличным фырчаньем, но Антон то знает что она рада его видеть.        — Привет, скучала? — в его голове эта женщина умеет разговаривать, и ведёт она себя почти как Оксана, будто ей все должны. Он подходит, медленно протягивая руку и опуская на морду. Поглаживает аккуратно, показывая этим жестом, что он вообще-то скучал, независимо от её гонористого мнения. Вокруг почти тихо, иногда подают звуки другие лошади, а ещё сквозь них пробивается громкое мурлыканье уснувшего в сене жирного рыжего кота.        Антон достает из мешка несколько яблок, протягивая их Марго, и та понюхав, ухватывает целое довольно хрустя. Вот теперь то она рада его видеть. Тот отдает ещё несколько яблок, и плюхается напротив стойла, возле того самого кота. Пушистый открывает один глаз, и немного подумав прыгает ему на колени, снова укладывает свою рыжую задницу спать, как ни в чём ни бывало.        — Ты не представляешь как я запутался в последнее время, — бросает он искренне, поглаживая снова храпящего кота. Как же хочется выговориться наконец, — Ещё и Арсений этот… такой он…       — Какой?       Внутри всё цепенеет вдруг, хотя с чего бы это? Тот самый Арсений, как по щелчку пальцев появляется в проходе, и Антону даже оборачивается не нужно чтобы это знать. Тот наверняка облокотился плечом о деревянный столб, и ухмыляется привычно. Ну конечно же, он не сможет воздержаться от подколов теперь, и вот что Антону с этим прикажете делать?        Он выдыхает несколько раз и продолжает свой монолог, так и не поворачивая головы. Он тут тоже не пальцем деланный.        — … такой загадочный, непонятный… даже местами странный. — сбоку слышатся шаги, и разбросанное сено шуршит прямо возле Антона, а рыжий котяра лениво ведёт ушами на нового человека рядом. Ему, кажется, плевать вообще, и сон его не потревожит даже землетрясение, а вот у Антона сердце замирает почему-то. Ну вот надо было этому Арсению сюда приходить? Как он вообще его нашёл, ёпсиль-мопсиль? — А ещё красивый… — бросает он вдогонку, совсем тихо, вдруг осмелев. Сбоку мертвая тишина, даже дыхания не слышно совсем, что странно, но оборачиваться он не намерен. В голове бьют колокола, и Антон серьезно задумывается, – а только ли в голове? – потому что как-то слишком громко. Но на улице ночь и в церкви могут трезвонить разве что если кто-то умер, и то с этим, чаще всего, ждут до утра вообще-то. Он если честно не совсем понимает что творит, но вернуть время назад уже не получится, к сожалению.  Антон немного жалеет, даже, но не от всего сердца, как говорится.       Потому что Арсений то в самом деле красивый, — эти яркие голубые глаза, коего цвета Антон в жизни не встречал, удивительно бледная кожа и отточенные черты лица. И он об этом явно знает, и уверенно пользуется. Но ожидал ли услышать комплименты не от симпатичных барышень, а от такого себе пацанёнка? Нет, конечно, кто в своем уме будет такое ожидать.        Антон сглатывает, уже ожидая позора и полного банкротства семьи, потому что в дворце императора секреты долго не живут, а сплетни как пирожки разлетаются в разные стороны. Попов же к этому дворцу имеет конкретное отношение, и наверняка захочет поглумиться над бедным Шастуном на каком-то банкете. Но вместо этого тишину вдруг прерывает тихий фырк, явно не Марго или других лошадей.        — Чего же тогда не смотришь на меня, если красивый? — сказать что Антон в шоке, это ничего не сказать. Но он всё ещё не решается повернуться, вдруг ему померещилось совсем, или Арсений глумиться начал уже сейчас.        — А вы бы хотели.?.. — дыхания резко перестает хватать, он рвано втягивает воздух, силясь не задохнуться часом. Кот даже уже не мурчит, он нагло дрыхнет на коленях, свесив лапы, и почти пуская слюни Антону на штаны, пока тот пытаться понять что происходит. Он же не ударился где-то по дороге головой, и не лежит сейчас в безсознанке на тропинке. Это было бы крайне грустно. —… чтобы смотрел...       — Зачем же я в беседку прихожу тогда? — пиздец. Антон только от этого тихого томного голоса готов расклеяться, а когда холодные пальцы аккуратно поворачивают его подбородок к себе, все внутренние органы кажется разом отказывают. Какого хрена происходит, зачем Арсений сюда пришёл, как не ебнуться в обморок от волнения – все его вопросы. Кажется, если сейчас небо упадёт на землю, и начнётся конец света, он не сильно удивится, потому что судя по всему внутри Антона этот конец уже на подходе.        Арсений вмиг оказывается слишком близко, и Антона всего буквально переёбывает от происходящего. Его губы в несколько миллиметрах от Антоновых, а глаза бегают по лицу, прищурено, будто проверяя реакцию.        — Чт… — но закончить предложение ему не дают. Чужие, такие же холодные как руки, губы накрывают его. Антон снова цепенеет, но как только Арсений начинает двигаться, подхватывает темп, и сразу ощущает чужую улыбку. Губы напротив на удивление мягкие, двигаются неспеша, растягивая процесс, и Антону приходиться поубавить свою спесь, и просто поддаться под чужие движения и отдать инициативу. И это правильно, да.        Арсений нежен и трепетен, и этот поцелуй совсем не похожий на все что были до этого. Он вызывает столько эмоций внутри, столько ни одна симпатичная барышня вызвать не могла, и Антон обязательно подумает об этом, но позже. Сейчас есть только Попов, посасывающий нижнюю губу, его морозные руки поглаживающие подбородок и этот момент. Антон почти скулит от того насколько это всё хорошо, ласково и мягко. Слишком…       Вечера в беседке возвращаются, но теперь молчат они оправдано – рты заняты более важными делами. Целоваться с Арсением это что-то крышесносное, Антон даже описать не может насколько ему сразу делается хорошо когда чужой язык поглаживает нёбо и касается кончиком его собственного. Внутри летают пресловутые бабочки, щекоча крылышками. Улыбка на лице появляется вместе с Арсением в поле зрения, а кончики ушей горят каждый раз когда тот бросает взгляды в ответ. С Поповым, он забывает о всех насущных проблемах, о затруднительном положении своей семьи, да даже о своих грёзах побывать где-то за границами Империи. Все мысли внутри улетучиваются, и думать он может лишь о всегда холодных руках, так контрастно жарко сжимающих бока, и таких же губах, целующих сгиб шеи.        Арсений остается в поместье ещё на месяц, о чем отец сообщает на общем ужине. И Антону даже не хочется знать, какие такие важные дела там у них с Шастуном-старшим, потому что чем больше этих дел — тем больше времени у них с Поповым. Домом начинают гулять слухи о приближающейся свадьбе. Вика ни о чем таком не в курсе, хотя отец мог решить и без её ведома. Антону пока мало вериться в россказни, потому что они крутятся тут всегда. Скучающему персоналу поместья, ничего не остается, кроме как обсасывать семью хозяев с ног до головы, и верить всему что гуляет в этих стенах, это как надеяться что на отмене крепостного права император остановится. Наивно, то есть.        Антон и не задумывался особо об этом всём, он вообще мало о чем в последнее время мог серьезно думать. И когда в поместье прибыл батюшка, не особо обратил внимание, мало ли чего с отцом переговорить надо, тот же кажется спонсировал церковь в поселении. Тем более Оксана нагрузила уроками этикета, посчитав их с сестрой слишком необразованными, из-за казуса на прошлом приеме. Антон тогда чисто случайно облил какую-то леди и её кошку компотом, та из испуга выпрыгнула на стол и потопталась по клубничным пирожным, а Вика рядом от смеха аж захрюкала, именно в паузу между музыкой, ага. Оксана тогда была страшнее огнедышащего дракона, и их веселья не разделяла. А теперь приходиться бегать между этажами в библиотеку и обратно за нужными книгами.        Остановившись в коридоре отдышаться он, невольно услышав знакомую фамилию, придвигается ближе к отцовскому кабинету. И все те слухи подтверждаются вмиг, потому что с батюшкой они обсуждают не ремонт колокольни, а будущую церемонию. Подслушивать нехорошо, но у Антона сердце заходится в бешеном ритме, а на душе сразу как-то нехорошо, будто нагадили все кому не лень. Отец всё вещает о своих планах на свадьбу, и в этом монологе имя Арсения и его же фамилия мелькает слишком много раз. Пазл складывается слишком быстро и казалось бы всё, итак, очевидно. Рациональная часть мозга говорит о том что планы на Попова были понятны, ещё когда матушка сажала их с Викой рядом, но вопреки всему внутри что-то будто трескается. Ауч.        Арсений приходит к беседке без опозданий, опускает на столик трепещущую как Антонова душенька свечку, и привычно тянется к губам. Но поцелуя не случается и он проходится ртом по щеке, резко отвернувшегося Антона.        — Что-то случилось? — Антон бы и рад не вести себя как ревнивая девица, но сначала хочется разобраться во всем. Он ведь тоже не железный, и за это время он правда начал к Арсению что-то чувствовать. Не то что ощущал с девушками из деревни когда-то, а такое кое-что легкое и летящее. Приятное и комфортное что-то. Антону Арсения терять не хочется, но всё уже кажется давно решено, и от этого хочется скулить.        — Ты же знал, да. С самого начала знал, — не спрашивает, утверждает. Арсений в лице почти не меняется, но в глазах вдруг проскальзывает что-то странное. Антон смотрит на его подрагивающий силуэт в свете небольшого огонька, смотрит не отводя глаз и ожидая сам не знает чего. Он не хочет сейчас услышать, что ничего для Арсения не значил, даже если это и на самом деле так.        — Что именно я…       — О свадьбе, — перебивает Антон, и Попов судорожно вдыхает отходя на шаг. Ну, конечно, а Антон уже успел себе придумать, что кому-то может на самом деле нравиться, даже мужчине, господи прости. — Ты когда меня целовал, нигде не прижимало?        — Боже, нет Антон… ты, — он зажмуривается, что-то в голове обдумывая, и вдруг снова шагает вперёд почти вплотную. Рука привычно ложится на щеку и скидывать её совсем не хочется и не можется. — Прости, я должен был сам сказать. Сейчас я об этом решении жалею больше всего в жизни, потому что отказываться от тебя не хочу.        — Это не правильно, — шепчет надрывно, внутри всё горит от желания поддаться. Поддаться Арсению, порыву, моменту – не важно. Но Антон умеет мыслить трезво, и понимает что свадьба эта нужна, его семье в первую очередь. Да и не отменить уже, слишком поздно. Арсений прислоняется лбом к чужому, и он ощущает его дыхание на своих губах. Антон закрывает глаза, пытаясь дышать ровно, и не сорваться, не дай бог, на плач.         — Нету в этом мире ничего правильного, Антон, — одна его рука так и продолжает поглаживать щеку, нежно проходиться пальцами за ухом и Антон готов мурлыкать как тот рыжий кот, лишь бы этот момент не прекращался. В глубине души он понимает, что больше это продолжаться не должно, как бы сильно он того не желал. Арсений жених, жених его сестры и встречи нужно прекратить, чтобы не делать никому ещё больнее.        — Мы не можем…        — Давай сбежим? — они начинают одновременно и Антон тут же открывает глаза, уставляясь в чужие напротив. Серьезные, как никогда. Сердце снова заходится от мнимой перспективы хорошей жизни, но здравый рассудок говорит, что тут всё ещё его дом и семья и просто так оставить их было бы крайне безрассудно. — Европа, Антон, как ты и хотел. Мы не будем никому ничем обязаны, сможем быть теми кем хотим и с кем хотим…       Антон не знает. Антон запутался. Антон в отчаянье. Антон открывает и закрывает рот, как рыбина выброшенная на сушу, совсем не зная что сказать. Это всё слишком-слишком, это всё тотальный пиздец, и он не знает что должен сейчас сказать или сделать. Хочется спрятаться в уголочек и порыдать, и он жмурится пытаясь унять резко давящую на виски головную боль.        Со стороны дома, будто сквозь толщу воды доносится голос отца, и Антон вскидывает голову застывая в ужасе. Нет, только не сейчас, только не в этот момент. Арсений тоже напрягается, рука со щеки скользит вниз, а до ушей долетают обрывки отцовских фраз. Зачем ему только понадобилось под вечер искать сына, и кто, падла такая, рассказал куда он любит уходить. Если их сейчас застанут тут вместе от вопросов не отбиться, и кто знает какой из них выдаст их секрет с головою. Антону этого не нужно, Антона отец выгонит из дома узнав о тяге к мужчинам, да ещё и о романе с человеком, с коим они уже второй месяц планируют свадьбу. За что это всё.        Он переводит напуганный взгляд на Арсения, застывшего с нахмуренными бровями и ходящими желваками. Хочется что-то сказать, господи да хоть позу поменять, но Антон не успевает ничего. Арсений резко оказывается возле него, перехватывая талию второй рукою, и даже если бы Антон хотел выбраться то не смог бы.       Всё происходит слишком быстро, шею простреливает болью, и в тот же момент ко рту приставляют что-то. Язык чувствует привкус железа, и Антон не успевает понять, как глотает крови, кажется, из запястья. Изгиб шеи начинает жечь и пульсировать, в глазах темнеет, а боль в голове усиливаться в сто раз. Тело моментально слабеет, рука ото рта тут же пропадает, возвращаясь на талию, и будто даже нежно придерживая, а из уголка рта начинает вытекать то ли слюна, то ли кровь которой этот рот запачкали, он понять не может.        — У мельницы с восточной стороны, у тебя есть три дня… — шепот будто в самое ухо, Антон даже не может определить в какое. В обоих писк и шум, руки и ноги мякнут и если бы не держащие его ладони он бы давно уже упал лицом вниз, а веки кажутся слишком тяжёлыми. Внутри странное жжение и тупая боль, Антон силится вдохнуть, и кажется только хрипит, но воздуха в лёгких не ощущает совсем. Последнее, что он видит перед тем как глаза закрываются, это вышедший на тропинку отец, со свечкой в руках.       А ещё ощущает фантомный запах кофе и апельсинов…

2021

Санкт-Петербург, Россия

      Антон понимает что шоу подошло к концу, лишь по доносящимся отовсюду аплодисментам. На сцене начинает что-то вещать женщина лет сорока, перед глазами то и дело мелькают яркие костюмы. От обилия пайеток, перьев и страз, рябит в глазах, и даже интимный полумрак зала не спасает ситуацию. Мужчины и женщины творившие сегодня бурлеск, или его подобие, откланиваются, и владелица гостеприимно приглашает всех на второй этаж где будет проходить небольшой банкет. Антону этот банкет не сдался тридцать раз, но Катя тащит Диму, что-то увлечённо пища почти фальцетом, а тот, собственно, тащит и Шастуна. Будто бы соглашаясь прийти сюда, у него осталось право уйти раньше положенного.        Если честно от обилия людей у него начинает гудеть в голове, и тут же хочется выйти на свежий воздух. Он на всякий случай прислушивается к себе, и выдыхает не находя тяги к крови. Проблемы с контролем уже давно остались в прошлом, но его всё ещё переёбывает от одной мысли о возможных последствиях, если хоть на минуту позволить себе лишнего. Даже в мыслях.        За почти сто восемьдесят лет, держать свои животные порывы в узде он научился отлично. Но картинки кровавого месива, которое оставалось от целых поселений, не дают ему покоя ни на минуту. Первые года после превращения, это как гнать на бешеной скорости по побитым дорогам без каких либо тормозов. Мозги просто отключаются, и жажда наполняет всё нутро. Хочется всего и сразу, хочется до последней капли, много и без перерывов. Будто животные инстинкты взяли верх, и ты в своем же теле чужой. Вот только расхлёбывать всё после приходится не инстинктам, а самому Антону. Антону, которого вина и ненависть к самому себе сжирает по кусочкам до сих пор.       Он тянет какое-то светлое вино из ближайшего столика, и внутри желает в нём утопиться, прямо как на отцовских приемах когда-то. Внутри откуда-то берётся странное чувство волнения, будто предчувствие, что что-то должно вскоре случиться, и вот его Антон тоже терпеть не может. Ещё при жизни, оно не давало ему спокойствия, но и после смерти преследует на каждом шагу, что впору чокнуться. Хотя он кажется уже, за столько лет то.        Сбоку слышится вежливое покашливание, и он отмирает понимая что завис на одной точке. Бокал возвращается на столик, странно что тот ещё не треснул, учитывая силу с которой он сжимался.        — Добрый вечер… — та самая женщина, с густой копной чёрных волос, что представилась владелицей кабаре, приветливо улыбается. Антон выискивает глазами Позова и потерпев в этом неудачу, понимает что от светских бесед сегодня не улизнуть. Блядская же хуета.       — Антон Шастун.        — Очень приятно, Марина Кравец. Рада видеть что столь юные особи нынче интересуются искусством, — знала бы ты тётя, сколько этой юной особи лет, эта снисходительная улыбочка бы с твоего лица слетела мигом. Антон выдыхает даже как-то раздражительно, а потом вспоминает что у него действительно ебало восемнадцатилетнего пацана, и даже легкая щетина (которую брить было просто лень), не слишком то и добавляет лет. Даром что выглядит молодо, внутри он всё ещё ворчливый двухсотлетний дед, с вечно недовольной мордой – это цитата.        — Французская культура всегда меня привлекала, — заливать в уши то он всегда горазд. Хотя на самом деле тётенька эта ему даже нравиться. Лицо у неё какое-то доброе, и в отличие от большинства здесь присутствующих не натянутая, а полностью искренняя улыбка.        — Ох, как приятно слышать. Могу предположить вы бывали в тех краях? — она щурится задорно, и как-то так мягко и приятно, что Антон даже сбрасывает свой скептицизм и тоже приподнимает уголок губ.        — Верно. И края эти меня, право, ещё не отпустили, — Марина вежливо смеется, а Антон вдруг сначала ощущает движение воздуха рядом, а потом и слишком знакомый голос. В нос бьет запах кофе и апельсинов, парфюм у него такой что-ли яркий, но владелица кабаре не подает и малейших признаков, что учуяла этот удушающий аромат. Катись ка вампирское обоняние в ебеня, так и задохнуться можно.        — Франция, она такая. Впечатления потом на всю оставшуюся жизнь… — Антон не поворачивается к остановившемуся возле столика мужчине, ведь, а зачем? Марина, впрочем, вся будто светлеет и в глазах блестит радость встречи. Она тут же спохватывается и отставив свой бокал тоже, принимается довольно сдержано размахивать руками, – насколько сдержано это можно делать.        — Ох, Антон, познакомьтесь, это один из наших спонсоров, Арсений Сергеевич Попов, такой хороший человек, — настоящим именем значит тоже, знала бы ты тётя…        Антон поворачивается из вежливости чисто, чтобы Марину не расстроить, потому что расстраивать эту добрую женщину это уж совсем по-свински. Хотя желания встречаться с мужчиной сбоку взглядами нету никакого, да и видеть его сегодня хотелось меньше всего (читать: не хотелось). Он тянет свою самую правдоподобную улыбку и стараясь своим видом не показывать абсолютно ничего, пожимает холодную руку. У него теперь такая же.          Арсений не изменился вот совсем, ещё бы, разве что волосы чуть отрастил и те симпатичными завитками выглядывают из-за ушей выбиваясь из общей причёски. Смотрит всё так же пристально и чуть прищурено, будто издевается, ей богу. Внутри по ощущениям – хорошее такое цунами. Сносит всё на своем пути, и не оставляет ничего живого, но внешне Антон слишком спокоен. Антон за столько лет не только с жаждой научился справляться, но и с лишними эмоциями. Что оказалось, на самом деле, даже сложнее.        — Вынужден вас оставить, Марин, я ненадолго, — Антон сбегает, вот так позорно проскальзывает на дальний балкон, где совсем нету людей, и выдыхает прислоняясь к перилам.        Внутри странный зуд, где-то в области груди, и он достает сигареты чтобы зуд этот заглушить – всегда помогает. Последний раз Антон обещал себе что больше на эти провокации не поведётся, но вот они здесь. А ведь не так много лет прошло, как Арсений снова вылез, будто чёртик из табакерки, и снова слепит своей фальшивой улыбкой. Антона не покидают мысли что тот за ним следит, но это было бы конкретным сюром. Да и Димка говорит что бред, а Димка, вообще-то, довольно рациональный, когда вопрос не о его жене.       — Что ж ты такие впечатления оставил, во Франции своей? — Антон скорее ощущает, чем слышит подходящего человека. Арсений даже не дёргается, продолжая свой путь, и в три шага оказывается возле перил. Антон боковым зрением видит как тот облокачивается о них спиною и запрокидывает голову рассматривая усеянное звездами небо. Будто не было времени рассмотреть, блять.        — Даже Франция может надоесть, я ведь тоже человек, — Антон лишь фыркает, смешно однако. Арсений сейчас кто угодно, но только не человек. Они оба. Смотреть на него не хочется вот совсем, но это же Арсений, Арсений не отцепится просто так, значит ему что-то нужно. А Антон слишком устал, для того чтобы устраивать разборки или вообще как-то реагировать. Да, буря внутри никуда не делась, но она личная и вываливать её на Попова нету смысла вот никакого.        — Я тебя умоляю, — Антон снова фыркает запихивая сигарету в рот и принимаясь копаться в карманах, в поисках зажигалки. Арсений сбоку показушно морщится – бросил ещё после революции в семнадцатом.        — Нам поговорить надо, — невзначай будто, так к слову, а нихуя подобного. Антон больше на это не поведётся, достало уже, и Арсений этот, и жизнь непрерывная, и ебаный зуд, чтоб его. Всё достало, до такой ручки, которая вам и не снилась. Он вот в самом деле понимает самоубийц, если бы это так работало, он бы спрыгнул с крыши ещё лет сто пятьдесят назад и не мучился.        — Наговорились уже. — он затягивается во все лёгкие, пропуская дым максимально глубоко, и на минуту и правда становится легче. Сигарета привычно ложится меж пальцев, а белый дым уносится ввысь. Господи, он бы без никотина все эти годы поехал крышечкой кипятильника, если не уже. Арсений поджимает губы, и разворачивается к нему, устремляя свой вездесущий взгляд в него. Антон буквально чувствует как он прожигает в щеке дыру, а то и две.        — Ты всё ещё злишься, — Антон фыркает снова. Из прикрытой двери балкона доносятся голоса перебиваемые шумом города с другой стороны перил. Изнутри вдруг рвётся неконтролируемый хохот, и Антона пробивает на смех, который в этой ситуации вот совсем неуместный. Но сдерживать его не хочется и не можется, как говорится. Может это нервное, может психика поехала конкретно и он окончательно сошёл с ума, но остановиться не получается.       Он ржёт почти истерично, утыкаясь лбом в перила, пока Арсений лишь смотрит совсем невозмутимо. Сколько раз уже такое было, сколько раз они уже начинали этот разговор, который ни к чему конкретному никогда не приводил, неужели он правда считает что сейчас получится. Это как экранизация поговорки «на одни и те же грабли», где каждый раз ещё так смачно прилетает по лбу палкой. Насколько же это глупо и наивно, и ведь это как раз Арсений тут старше и должен же быть мудрее, а фигушки.        Арсений действовал по-разному, но ни один из его поступков не обернулся чем-то хорошим; Арсений делал так как считал нужным, не задумываясь о последствиях; Арсений эгоистично творил хуйню, и как дети ждут деда мороза, ожидал на чудо. А самое главное, Арсений своих ошибок не признавал, и от этого делалось как-то даже физически больно. Арсений будто ребёнок нагадивший в памперс и не понимающий почему попу теперь печёт, – так себе сравнение, но Антон им гордится, ничего вы не понимаете.          — Как я могу не злиться, Арсений? — истерика проходит так же быстро, как и пришла, а на её месте появляется раздражение. Арсений прав, Антон злится, чертовски сильно злится. Хочется разебать тут всё мигом, а ещё поорать где-то в лесу на несчастных белок. Он, не брезгуя вампирской скоростью, оказывается возле Арсения. Вжимает того в перила и нависая сверху, почти вплотную, тихо рычит сквозь зубы.  — Ты не просто мне жизнь похерил, ты оставил меня барахтаться в этом одному.       — Я не мог ждать тебя вечность, Антон, — Арсений смотрит снизу вверх, никак в лице не поменявшись и это раздражает даже сильнее сказанных слов. Почему Антон свои эмоции удержать не может, а этот козёл такой спокойный тут стоит. Надо бы это дело прекращать, он то знает что ничего путного с этого разговора не получится, как и всегда. А в зале Дима, который наверняка уже его потерял и заволновался. Но что-то будто пригвоздило его на этом балконе, и Антон снова втягивает сигарету, выпуская дым в сторону.        — Тогда зачем было меня на эту вечность обрекать, а? — он сдувается вдруг, будто слишком устав от всего разом. Хотя почему будто? Но от Арсения не отходит, а тот продолжает смотреть в глаза, пристально будто душу достать собирается, – Антону некомфортно даже как-то становится.        По-хорошему, это дело надо бы бросить, и не мусолить эту тему второе столетие. Сейчас правильно было бы развернуться и уйти не оборачиваясь, но у обоих, кажется, остался этот незакрытый гештальт который треплет нервы по сей день. Антон иногда не понимает почему нужно вообще с людьми общаться, если взаимоотношения между человеками бывают настолько сложными. А потом ещё спрашивают почему вампиры отшельничают, а ты попробуй тут не.        — Так было правильно, — Арсений тянет руку к щеке, но он перехватывает чужое запястье в миллиметре от своего лица, параллельно выбрасывая дотлевший окурок. Он смотрит так же как и когда-то, прямо в глаза с глубочайшей нежностью и трепетом, будто не прошло столько времени, будто они всё ещё в тёплом апреле шестьдесят первого. Антон бы может и поверил, если бы Арсения совсем не знал, как поверил тогда, и ещё несколько раз после. Но верить Арсению это как участвовать в розыгрышах на айфон в интернете. Наивно, то есть.        — Так тебе захотелось, Арсений. И мы уже об этом говорили, — не понятно насколько это видно, но Антон устал. Не от чего-то конкретного, а просто обще. А вот Арсений кажется наоборот, только взбесился, он видит как начали ходить желваки на скулах, а запястье резко вырывается из его ладони. Арсений отталкивается от перил руками, приближаясь вплотную, почти нос к носу. Смотрит зло, и будто пытается сжечь на месте.        — А может и захотелось, а. — шипит сквозь зубы, и Антон видит как медленно вылезают клыки. Покусает он его сейчас чтоли? — А ты не подумал каково было мне? Меня же тоже не спрашивали особо, но умерев я научился со своей сущностью существовать. И с того времени, только ты меня смог заставить чувствовать себя по-настоящему живым. Я бы не смог тебя отпустить, и тем более видеть как ты умираешь…        — Да я бы лучше сдох, чем остался с тобой, — миг и по щеке разливается тепло. Антон инстинктивно дёргается в сторону от удара, и тишину балкона прерывает громкий хлопок. Арсений замирает тут же, видимо сам не ожидая от себя, и отходя обратно к перилам. Антон лишь усмехается, на самом деле ему это надо было. Удар отрезвляющий и возвращающий из мыслей в реальность, ещё бы по затылку настучали, но это уже прерогатива Поза.        — Неужели ты совсем ничего больше не чувствуешь? — о, он чувствует. Чувствует слишком много всего, как на среднестатистического вампира, но в отличие от большинства он эмоции не отключает, он с ними справляется. Ну или пытается справиться, тут уже доёб до формулировки, не к нему. А ещё у Антона есть мозг, который иногда свои функции исполняет. И как бы сильно сейчас сердце не орало сдаться, Антон под поезд бросаться снова не намерен. Зачем доверять кому-то свою душу, если после по кусочкам её собирать придётся в одиночку? Настрадался уже.        — Я больше не тот восемнадцатилетний пацан. У меня было время подумать, Арсений, — тот снова оказывается рядом, крошечные миллиметры разделяют их лица. Если бы Антону нужен был кислород, он бы уже задохнулся. Арсений сглатывает и Антон впервые за этот вечер смотрит прямо в голубые глаза. На будущее – это была ошибка. Потому что в этот же момент он тонет без шанса на спасение. И вся спесь, все попытки быть взрослым серьезным дяденькой летят в тартары, потому-то лишь один взгляд превращает его в комок голых нервов, господи прости. Антон тут же зажмуривается, не выдерживая этого всего, хочется пойти по меньшей мере утопиться, но это же, блять, не поможет, ну. Он хочет отойти на безопасное расстояние, нужно снова выстроить стену, но Арсений перехватывает запястья и он мысленно скулит.        — Я знаю, что я не подарок, — Антон фыркает, всё так же не открывая глаз, потому что думать нормально не получиться. Не подарок – это ещё мягко сказано. Арсений это буквально как те конфетки бин бузлд, когда надеешься на тутти-фрутти а получаешь вонючие носки. Но Антон всё равно ведётся, проглатывая энную по счёту противную конфетку через силу и ожидая, что скоро попадётся хорошая. — Но я же тоже заслуживаю второго шанса, правда?        — Я не хочу тебе доверять… больше не хочу… — внутри зудит с таким усилием, с каким не зудело ещё никогда. Все эти годы встречая Арсения на своем пути, он отгораживался двухметровым забором, и выпускал иголки, потому что боялся. Боялся снова обжечься, снова быть брошенными и никому не нужным, снова упасть без сил – и ведь никто не поднимет. Он не выдерживая прислоняется лбом к чужому, такому же холодному, и рвано вдыхает. Впервые так близко, спустя сто восемьдесят лет, и это намного приятнее чем ругаться и скандалить. Антон готов сдаться, когда по скуле нежно проводят кончиком носа, а губы оказываются в опасной близости от собственных, и это уже выше его сил.        — Пожалуйста… позволь мне попытаться всё исправить… — и это всё, это финишная, этот надрывный шёпот сорвал из него все цепи. Всё шлагбаумы слетели нахуй, и он буквально готов гнать вперёд, надеясь что в этот раз тормоза на месте. Антон выдыхает резко, и перехватывает блуждающие по щеке губы своими. Каждый раз, при каждой встрече в разных точках земли он хотел это сделать глубоко внутри, но не позволял себе даже думать о таком.       Это не те нежные и трепетные поцелуи в беседке у поместья, это почти животный порыв который они оба уже не в силах сдерживать.        Антон засасывает верхнюю губу, перехватывая инициативу, и руки сами сжимают чужую талию с особой силой. Арсений тихо мычит не отрываясь, тут же закидывая свои руки Антону на плечи, и зарываясь в отросшие немного вьющиеся волосы. Не кудряшки, но уже близко.        Хочется утонуть в этом моменте, и вот это ощущение уже знакомое, с Арсением всегда так. Тот отдаётся на полную, притираясь ближе, и переплетает языки смешивая слюну. Они не осторожничают, они берут то чего ждали почти два столетия, и наконец дорвались. Со стороны этот поцелуй, наверное, покажется диким и каким-то агрессивным чтоли. Но Антону всё нравится, и Арсению судя по всему тоже.        Антон только сейчас подмечает насколько тот на самом деле кайфует от этой передачи инициативы. Он контролирует поцелуй полностью и буквально держит Арсения в своих ладонях, на что тот довольно постанывает прижимаясь вплотную. Арсению явно нравится быть зажатым между его телом и перилами, или у Антона уже глюки пошли.        Отрываются с характерным звуком, и пошлой ниточкой слюны между ртами, и это настолько отвратительно что аж горячо. Арсений облизывается бросая взгляд снизу вверх, и это фиаско. Грудь у обоих ходит ходуном, хотя казалось бы в кислороде они не нуждаются. Но Антон готов сопливо заявить что Арсений и есть его кислород, и ничего вы ему не сделаете. Впервые зуд внутри успокаивают не сигареты, а присутствие не-совсем-человека, коего он ненавидит больше всего в этой жизни, рядом. Ненавидит так же сильно, как и любит, и это главный парадокс его чувств.        Он всё ещё боится, он всё ещё не может позволить себе безоговорочно довериться, он всё ещё устал и запутался, и всё ещё не представляет даже в перспективе Арсения рядом. Но в конце то концов, времени у него ещё вагон, и разве это не повод рискнуть ещё раз? Антон выдыхает рвано, опускаясь лбом на чужое плечо, и ощущает как всё ещё запутавшаяся в волосах рука, нежно почёсывает кожу головы, что впору замурчать котёнком. Ещё какой повод.        — Я не обещаю ничего, но… у нас есть ещё время, верно? — Антон не отвечает, закрывая глаза, опуская плечи и расслабляясь окончательно. Он будто падает наконец в объятия своего (не)человека, отпуская все переживания разом и надеясь что его подхватят. И может в этот раз по кусочкам никого собирать не придётся, а. Ведь времени у них считай целая вечность, разве этого мало?       — Удержи меня, Арсений…