Вино и сигареты

— Вы не переживайте — эта видеозапись нужна нам исключительно в рабочих целях. Она нигде не будет опубликована. А статью перед обнародованием мы пришлём вам для ознакомления и учтём все ваши правки, — вкрадчиво проговорил невысокий мужчина в строгом сером костюме и добродушно улыбнулся. — Вы можете свободно изъясняться, не стесняясь в выражениях. Мы хотим, чтобы вы были честны и раскованны. Ну конечно, будешь тут раскованным. Мне было не по себе от всей этой затеи. Но лечащий врач настоял, мол, это может помочь мне справиться со страхами и отпустить ситуацию. Я, конечно, сильно в этом сомневался, но спорить не хотелось. Психотерапевт был на редкость участливым, очень добрым и внимательным человеком. Я постарался расслабиться. В комнате было тихо и уютно, почти домашняя атмосфера. Но всё портила направленная прямо на меня камера. У меня немного сбилось дыхание и вспотели ладони. Я сделал несколько глубоких вдохов, как меня учили, и представил, что я у себя дома, в квартире, где когда-то жил, будучи одиноким и нормальным. Это помогло. В камеру решил больше не смотреть — вываливать всё самое болезненное, постыдное и даже страшное на всеобщее обозрение было сродни обнажению перед толпой незнакомого и безразличного люда. Но я обещал. — Хорошо, я постараюсь, — ответил я и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Мои воспоминания забросили меня в тот тёплый апрельский денёк, когда я встретил его. И я начал: Воспоминания Вэй Усяня, видеозапись № 1 Я тогда работал в техническом отделе службы доставки. Знаете, это такой вечный аврал бесконечных клиентских жалоб, сбоев оборудования, ошибок приложений для смартфонов и много чего ещё. По сути, мне приходилось работать двадцать четыре на семь: на работе, из дома, в общественном транспорте. Я был хорош в этом — мне исправно платили премиальные, хвалили на планёрках, но я был эмоционально и физически истощён так, что хотелось уснуть и не проснуться. Принимал на грудь я регулярно — только так мог уснуть и не подпрыгивать в ночи от бесконечных входящих сообщений. Ничего — справятся и без меня, отдыхать тоже нужно. Иногда закрадывалась мысль о том, что всё это бессмысленно и, возможно, будь у меня хоть кто-то, я стал бы счастливее. Но вот как этому кому-то появиться, если ты дальше соседнего супермаркета никуда не выходишь уже добрые полгода? Некогда. Я гнал от себя эти мысли и продолжал впахивать, как проклятый. Хотелось свою квартиру, авто. А как иначе на них заработаешь? В один из моих будничных вечеров я присел с бутылкой пива на скамейку в соседнем сквере. Такая погода была чудесная: птички поют, солнце клонится к закату, мимо дети бегают, подростки на скейтах и великах рассекают. Красота. И тут подходит ко мне мужчина. Бля, красивый. Это была моя первая мысль. Очень высокий, точёные черты лица, тёмные пронзительные глаза, чёрные короткие волосы — модная стрижка, деловой костюм графитного цвета: не строгий, а такой современный, немного свободного кроя. Я такое не ношу, я всегда предпочитаю удобную спортивную одежду. Даже позавидовал ему. Хоть я себя уж точно уродом не считал. Мне просто всегда не хватало времени следить за собой: вовремя ходить к парикмахеру, гладить рубашки и брюки. Поэтому я вечно выглядел небрежно, но в этом же тоже есть свой шарм, да? — Разрешите присесть? — спрашивает он меня. — Да, пожалуйста. — А сам делаю крупный глоток ставшего уже тёплым пива и бесстыдно пялюсь. Молчим… Проходит несколько минут. Он сидит, уткнувшись в телефон, и курит. А потом невозмутимо выдаёт: — Меня зовут Вэнь Чжулю. Тебя как? — Вэй Усянь. — Поднимаю взгляд на него и зачем-то добавляю: — Для друзей — Вэй Ин. — Будем знакомы, Вэй Ин. — Он тянет ко мне свою огромную лапищу и улыбается. Жмём друг другу руки. Я лихорадочно соображаю, что дальше делают в такой ситуации. Мужик классный, сам вроде бы идёт на контакт, а я — гей. Даже если из этого получится не больше чем пара совместно проведённых ночей — я не против: это лучше чем ничего. — Будем знакомы. — Улыбаюсь в ответ и смущённо отвожу взгляд, не придумав, чего бы ещё сказать. Он пристально смотрит. Потом указывает на мою бутылку и говорит: — У тебя пиво закончилось. Я собираюсь дойти до магазина, хочешь, и тебе принесу? Или можем пойти куда-нибудь выпить. Я хочу, но не «куда-нибудь», а домой. Вместе с ним и с холодным пивом. Чертовски хочется принять душ и переодеться во что-то свежее. Потому что я — потный и заёбанный, а Вэнь Чжулю красивый и от него приятно веет дорогим парфюмом. Но я соглашаюсь на «куда-нибудь», потому что тащить домой мужика, с которым знаком без малого пять минут — такое себе. Это как сразу признаться в хроническом недотрахе и перманентном одиночестве со всеми вытекающими. А я ещё не настолько отчаялся, и у меня сохранилось чувство собственного достоинства. Мы идём рядом, молчим. Я в привычной маске отрешённости, которую так некстати потерял, когда только его увидел, а он — спокойно и немного нахмурившись. Скорее всего, это его обычное выражение лица. Такое бывает у банковских работников или полицейских, которые уже не могут расслабить напряжённые мышцы из-за постоянного стресса от работы с ебанутыми людьми. Потом — бар с незапоминающимся названием, литра два пенного, какие-то острые закуски. Разговариваем ни о чём, он флиртует, я тоже. Чувствую, что пьянею, но не ухожу. А как уйдёшь, если мы даже ещё номерами не обменялись? Он, как джентльмен, предлагает проводить меня, когда я больно ударяюсь бедром об угол столика. Я рад. Провожает до дома, предлагает обменяться телефонами. Хвала богам! Хорошо, что не напрашивается в гости: я уже не способен на что-либо. Я мысленно ставлю ему плюсик за галантность. Мне не нравится спешить, хоть сам я, бывало, распускал руки уже на первом свидании. Но тут другое — я думал, что с ним всё может быть по-особенному. Он чертовски сексуален: хотелось прочувствовать, загореться и, когда придет время, отдаться со всей душой и без остатка. Мы встречаемся через пару дней. Просто гуляем. Он рассказывает о себе: что он живёт один, увлекается дзюдо и что он полицейский. Неожиданно, но я тогда угадал. Я видел, как он заинтересованно смотрит на меня, внимательно и изучающе. Иногда скользит взглядом на губы и невесомо, почти незаметно проводит языком по своей тонкой нижней губе, а потом как ни в чём не бывало рассказывает о службе. Я почти не слушаю — я тоже рассматриваю, пытаюсь запечатлеть его черты, найти какой-то изъян, но не нахожу. Да, он старше меня, с виду лет на десять, может быть, больше, но это не недостаток. Колкий взгляд, словно смотрит насквозь — это профессиональное, тоже на минус не тянет. Я так думал. Мы целуемся у меня в подъезде, у двери. Он умеет делать это крышесносно. Уже через минуту мы оказываемся в коридоре и ласки продолжаются. Его горячий язык у меня глубоко в глотке: он изучает меня даже там. Я отвечаю — немного неловко: не могу подстроиться под его бешеный ритм, перед глазами всё плывёт от подкатывающего возбуждения, а в штанах становится горячо и тесно. Хочется большего, и он мне это даёт. Я теряюсь в его властных руках и влажных губах, в какой-то момент отпуская ситуацию и позволяя вести меня за границы привычного бытия. Туда, где заканчивается реальность и начинается благословенная нирвана и сладкое удовольствие. Мы делаем это у меня на кухне, в ванной, в спальне. Я принимаю его, я не против отдаваться. Он старше и сильнее — это возбуждает и будоражит. Быть может, я нашёл того, кто сможет позаботиться обо мне, кто сможет дать мне любовь и ласку, ну а я-то уж не останусь в долгу. Наивно? Не знаю… Тогда я ощущал себя на седьмом небе. Это были те недолгие моменты жизни, когда я был по-настоящему счастлив. Спустя пару месяцев я переезжаю к нему. Я долго сомневаюсь: всё же иметь собственный угол было некоторой привилегией — но он настаивает. Его квартира располагается в удачном районе, просторная и хорошо обустроенная. У Вэнь Чжулю определённо есть вкус — интерьер классический и неброский: серые портьеры, деревянные поверхности тёплых оттенков, кожа и стекло — ничего лишнего. После моей крохотной квартирки я чувствовал себя как в роскошных люкс-апартаментах дорого отеля. Я потерял контроль. Мы оба много работаем. А если не работаем, то пьём вино, сидя на широком балконе, бесконечно курим и обмениваемся мнением о ситуации в стране, о замедляющейся экономике, падающем курсе юаня и зажравшихся, продажных политиках. Это наши типичные вечера. Часто посиделки переходят в секс. Иногда в нежный и медленный, иногда в страстный и дикий, а иногда… В один из таких вечеров он размазывает своим проворным языком горько-сладкий вкус по моему рту, целуя всё глубже и яростнее. Да, он яростен и несдержан, он берёт меня грубо и иногда без подготовки, но я ему позволяю. Я слишком устал сомневаться. Меня наполняет его возбуждённое естество, когда я оказываюсь зажат бёдрами в неудобной и уязвимой позе, придавленный к комоду. Столешница больно упирается мне в живот, а вход разрывается от жгучей боли. Я вырываюсь и скулю, но у меня не хватает сил, руки не слушаются. Сознание плывёт от выпитого алкоголя и неожиданной грубости. Но я всё ещё возбуждён, на грани удовольствия и боли. Он кусает меня за лопатку, потом больно тянет за отросшие волосы, заставляя выгнуться, и размашисто, ритмично вбивается в меня. Я кричу. В ответ Вэнь Чжулю зажимает мне рот одной рукой, а другой обхватывает мой член и начинает энергично дрочить. Я проваливаюсь в иррациональное нечто, когда его рука отпускает мои опухшие губы, спускается на шею и надавливает на сонную артерию. Я изливаюсь и падаю в пустоту. Нахожу себя на нашей кровати, переодетым и чистым, но задний проход всё ещё пылает огнём. С досадой думаю, что ближайшие дни сходить в туалет будет большой проблемой. В комнате приятный полумрак, беспорядок прибран. Вэнь Чжулю лежит рядом и читает книгу, потом поворачивается и интересуется: — Как ты себя чувствуешь? Ты отрубился сразу после того, как кончил. Наверное, переборщил с алкоголем. Дурацкий вопрос. Отвечать не хочется. Я отрубился, потому что меня кто-то придушил. Я был просто не готов к такому. — Задница болит, — честно отвечаю я, не вдаваясь в подробности. — Извини, я не хотел. Купи себе мазь. Будет легче, — говорит он и возвращается к книге. А я думаю, что он врёт. Он хотел. Я давно замечал, как он не любит меня подготавливать, как делает это — лениво и поспешно. Поэтому я стараюсь справляться сам. Но иногда я просто не предполагаю, что это произойдет именно сейчас. Я смотрю на него и удивляюсь: как может человек так, в одночасье, меняться? По каким законам природы этот чудесный, заботливый мужчина, который варит мне вкусный кофе по утрам, делает массаж и нежно целует меня в самые интимные места, доводя до оргазма губами и языком, иногда может быть таким жестоким и безразличным? Но я готов мириться — быть может, у него проблемы на работе или что-то ещё. Я не знаю, но обсуждать это сейчас я не хочу.

* * *

Когда он вваливается домой в три часа ночи, от него разит алкоголем и женским парфюмом, а на губах размазана мерзко-розовая помада. Я не в силах на это смотреть: хочу выбежать на улицу. Я ещё не знаю, куда направлюсь. Мне некуда идти. Я хватаю телефон в надежде дозвониться до одного из коллег, кто сможет приютить меня, — не дома, а уже на улице, чтобы Вэнь Чжулю не знал, где меня искать. Но меня резко хватают за наскоро накинутую куртку, тащат по коридору и впихивают в гостиную. Я падаю и крепко прикладываюсь головой о журнальный столик. Слышу звон в ушах. Трогаю больное место — вижу кровь. Кажется, рассёк кожу, но кости целы. Он стоит надо мной и шумно дышит. — Ты куда собрался? — рычит он и подходит ближе. Я рефлекторно закрываю лицо и стараюсь отползти подальше. Мне страшно. Страшно впервые за нашу совместную жизнь. Его глаза полыхают тёмным гневом, а все черты лица становятся жёсткими и хищными. «Я его добыча, я не смогу убежать, я полностью в его власти», — подсказывает мне мозг. Я жалобно и трусливо бормочу и ненавижу себя за это: — Ты не в себе, пожалуйста, не трогай меня! Иди проспись. Меня хватают за волосы и тащат в спальню: я чувствую, как трещат и обрываются пучки волос, а кожу головы словно обжигает электрическим разрядом. Он берёт меня за загривок и яростно бросает на кровать. Я морально готовлюсь к боли. И она, безусловно, накрывает меня от каждого его несдержанного прикосновения, каждого толчка. Мои внутренности словно меняются местами, когда меня одновременно сжимают за талию, оставляя красные отметины на коже, и таранят длинным твердокаменным членом. А когда я извиваюсь от боли, кричу и прошу остановиться, разворачивают лицом, и я чувствую опаляющий удар в челюсть — такой силы, что во рту появляется железный привкус крови, а в глазах всё искрит. Я погружаюсь в темноту. Утром меня будят ласковым поцелуем. Я ошарашенно отстраняюсь. В памяти вспыхивают воспоминания прошлой ночи. Я не хочу поцелуев, я хочу, чтобы он ушёл. Но он нежно притягивает меня, обнимает и шепчет: — Прости, прости, прости! Я не знаю, что на меня нашло. А-Ин, пожалуйста, прости. Что я могу сделать, чтобы мы забыли об этом и смогли двигаться дальше? — Лю-гэ, отпусти, — твердо приказываю я. Но это не работает. Мои слова больше не имеют значения: он уже решил, что мы можем двигаться куда-то «дальше». — Милый, прошу тебя! Я выпил лишнего — ну с кем не бывает? Я сам не понимаю, как такое могло случиться. Я не смогу без тебя, я тебя люблю, ты мой А-Ин, а я твой. Давай мы не будем делать из этого трагедию? Я уже сходил, купил тебе лекарства. Зато я понимаю, как такое могло случиться. Да и трагедия уже произошла — он просто решил закрыть на это глаза. Боже! — Тебе не кажется, что мне нужно к врачу? У меня, может быть, сотрясение и сломана челюсть, какие могут быть лекарства? — Я пытаюсь выпутаться из его хватки. Челюсть действительно сильно ноет, а голова непривычно тяжёлая и заметно кружится, как будто я отчаянно вливал в себя алкоголь неделю напролёт. Я уже не говорю о состоянии моей многострадальной пятой точки, которую простреливает режущей болью от каждого движения, словно в ней образовалась кровоточащая рана. — Нет, с тобой всё в порядке, — говорит он бескомпромиссно и продолжает ластиться и гладить меня по спине и рукам. Тело ноет, и его прикосновения не приносят привычного успокоения. Мне хочется оттолкнуть, но я боюсь. Я больше не уверен, что знаю этого человека и что мнимое его спокойствие не обернётся сценой насилия — сейчас или спустя несколько мгновений. Он же продолжает: — Я тебя осмотрел, я умею. Мы все проходим курсы оказания первой помощи. Трещин нет, только ушибы. Ты содрал кожу на затылке, когда ударился об стол. Это всё. Ну конечно, я содрал. Не он меня толкнул, а я содрал. Я внутри себя горько ухмыляюсь. — Ты не сможешь обнаружить трещины на костях, нужен рентген, — не унимаюсь я. Мне всё же не безразлично собственное здоровье. — Нельзя тебе выходить в таком виде из дома. Тебе придётся потерпеть. А-Ин, ты же понимаешь, у меня карьера, — хмурится Вэнь Чжулю и отстраняется. — Посиди тут, я заварю чай. Он уходит, оставляя меня в растерянности. До меня начинает доходить, что он никуда меня не выпустит. Он слишком дорожит своей карьерой, а подобные травмы очень сложно объяснить случайным падением. Если же я попрошу полного обследования, то бытовым насилием тут не ограничится. Я начинаю ощущать себя в ловушке: в чужом доме, с человеком, который может делать со мной всё что угодно. Я, шатаясь и облокачиваясь на стены в поисках опоры, иду в туалет, рассматриваю себя в зеркало. На меня смотрит бледный растрёпанный призрак с опухшей и синеватой левой щекой и красным белком глаза. Впрочем, это не так страшно, как я думал, но я всё же понимаю, что завтра идти на работу в таком виде нельзя. Хотя какая работа? О чём это я? День проходит в тишине. Вэнь Чжулю проявляет чудеса заботы и внимания. Готовит вкусный обед, меняет постель, укладывает меня и оборачивает одеялом, приносит таблетки и воду. Я немного расслабляюсь, но, когда под вечер решаю позвонить на работу и отпроситься на пару дней, не могу найти свой телефон. Я иду в гостиную и нахожу этого тирана за просмотром какого-то фильма. — Ты не знаешь, где мой телефон? — боязливо спрашиваю я его. — Я его убрал, — спокойный и будничный ответ. — И?.. — я смотрю на него с тревогой. — Что «и»? — Давай его сюда. — Я злюсь, но стараюсь этого не показывать. — Зачем он тебе? — Мужчина смотрит на меня, как на неразумное дитя, словно речь идёт не о моём личном телефоне с рабочими чатами, заметками и фотографиями. — Эй, это мой телефон, он мне нужен. Почему ты вообще об этом спрашиваешь? — Он тебе пока не нужен. Иди ложись спать, уже поздно, — назидательным тоном отвечает он. Я стою с широко распахнутыми глазами и не понимаю, что мне делать дальше. Он и правда решил полностью отрезать меня от цивилизации? Это всё усложняет. Но я смогу поискать завтра, когда он уйдёт на работу. Я возвращаюсь в постель. Остаётся только ждать. Позже он заботливо приносит таблетки. От них боль действительно утихает и становится лучше. Видимо, он знал, что покупать. Спустя несколько минут я засыпаю. Меня будит пение птиц за окном. Я с трудом размыкаю тяжёлые веки: в комнате полумрак, портьеры опущены. Тело затекло, состояние опять словно с похмелья и болит челюсть. Я пытаюсь пошевелиться и вздрагиваю от лязгающего звука цепей и ощущения холодного металла на запястьях и щиколотках. «О боже! Он приковал меня к кровати». Я судорожно хватаюсь за стальные браслеты, стягивающие мои конечности. Это не наручники — это именно широкие держатели, закрытые на замок, пристёгнутые к массивным цепям, а цепи, в свою очередь, натянуты к изголовью и изножью кровати и накрепко соединены наручниками. Я паникую: никакой возможности выпутаться из них нет. Я дёргаю в надежде, что кровать развалится, но вместо этого металл впивается в кожу, и я от бессилия реву: — Сука! Сука! Сука! Эта ебучая кровать, кажется, была сделана именно для того, чтобы к ней приковывали людей. Из массива дерева и в хромированном металлическом каркасе, за который так удобно цепляются наручники. Я ещё, когда только заселился, удивился тому, как она не сочеталась с остальной мебелью спальни. Не удивлюсь, если я не первый, кто оказался тут, в таком положении. Остаётся надеяться, что те, кто были до, благополучно покинули сие злачное место на своих ногах. Ха-ха-ха. В какой момент я так проебался? Почему я не ушёл, когда он только начал проявлять агрессию? У меня было несколько месяцев, когда я видел его несдержанность и собственничество по отношению ко мне. Да, он компенсировал это лаской и вниманием. Всегда просил прощения. Даже приносил пару раз букеты цветов. И вот во что это вылилось. Я лежу на кровати, избитый, с разорванной жопой, прикованный за ноги и руки цепями — таким образом, чтобы их длины мне хватало только добраться до утки, которая стоит рядом, на ковре. Он даже прикроватные тумбочки отодвинул. Весь пиздецкий пиздец начал доходить до меня, когда я осознал, что те таблетки, которыми он меня поил, видимо, были либо жёсткими транками, либо убойным снотворным. Как иначе я мог не почувствовать такие манипуляции с собственным телом? Захотелось кричать, но я почему-то передумал. Во-первых, если даже меня услышат соседи, войти в квартиру они не смогут. Во-вторых, он — коп с безукоризненной репутацией: кто из жильцов будет с ним ругаться и станет настаивать на том, чтобы зайти к нему в гости? В-третьих, за такие выкрутасы я могу здорово поплатиться, а усугублять ситуацию не хотелось. Я всё ещё плачу от беспомощности, от своей тупости и от безысходности. Жалею себя: я ведь хотел, чтобы всё было хорошо, как у нормальных людей — семья и всё такое. Но, видимо, судьба рассудила иначе. Судьба сказала: «Хуй тебе, Вэй Ин, а не человеческая жизнь. На, пожри говна!» Он приходит вечером: видимо, нигде не задерживается. Хотя я мог об этом судить только примерно. Часов у меня нет, телевизора в спальне тоже нет — собственно поэтому я весь день смотрел в потолок и продумывал свои дальнейшие действия и пути побега от этого монстра. Я решил, что нужно просто с ним поговорить и притвориться, что я его простил и не собираюсь от него уходить. А дальше уже смотреть по обстоятельствам. Не сможет же он вечно держать меня так, прикованным к кровати. Он заходит в дверь и, прислонившись к дверному косяку, жалостливо смотрит на меня. Меня это нисколько не трогает. Думаю: «Чтоб ты сдох, ублюдок». А сам ласково, с улыбкой говорю: — Дорогой, нафига ты это сделал? Неужели ты думал, что я с таким опухшим лицом куда-то выйду? Давай, не дури, отстегни меня. Никуда я не денусь. Вэнь Чжулю хмурится и смотрит на меня подозрительно. — Пока посидишь так. Представь, что у тебя постельный режим, пусть все раны заживут. — Он подходит ко мне, а его выражение лица становится мягче. Он треплет меня по волосам и уносит грязную утку. «Ёбаная извращенская тварь!» — мысленно срываюсь я. Но лицо держу. Не хватало сейчас поддаться эмоциям. Ублюдок возвращается с бутылкой вина и большой коробкой пиццы. — Проголодался, наверное. Извини, утром не успел ничего приготовить. Завтра обязательно оставлю тебе еду. — Хорошо, спасибо, — благодарю я. Я вообще решил пока во всём с ним соглашаться и за всё благодарить. Такова тактика. Он достаёт из шкафа маленький накроватный столик, ставит на постель, раскладывает еду, наполняет стаканы вином и садится рядом. Я очень хочу есть, поэтому сразу хватаю большой кусок пиццы и жадно жую. Он посмеивается. — Не подавись смотри. Я смотрю на него, и у меня возникает мысль переебать ему этим столиком, но я знаю, что не смогу: не хватит ни скорости, ни силы — поэтому улыбаюсь прямо с пиццей во рту и говорю: — Я постараюсь. Когда я проглотил три куска, то почувствовал облегчение. Теперь я хотя бы сыт. Он открывает окно настежь, протягивает мне сигарету и даёт прикурить своей модной металлической зажигалкой. Затягиваюсь. Горький дым наполняет лёгкие. Это хорошо. Делаю крупный глоток вина. И вроде бы тяжесть от всего случившегося немного блекнет. Вино лечит. Люблю вино. Красное сухое. Он это знает, поэтому и купил именно его. Я курю и через каждую затяжку делаю маленький глоток. Но всё равно ненавижу этого монстра. Ненавижу! Позже он отводит меня помыться, а после возвращает кандалы на место. Я не сопротивляюсь. Когда ложится спать — не пристаёт, а только целует в губы и обнимает. Я отвечаю. Мне нужно отвечать.

* * *

Через пару дней он приходит позже обычного и пьяный. Я слышу это по неуверенным и шумным шагам. Я в панике. Я не понимаю: если он меня так любит, то наверняка это очень странная и больная любовь. Он хватает меня, стаскивает с себя брюки и впивается мне в губы, начиная грубо мять мои бёдра. Я не сопротивляюсь. Да, вы скажете, что это должно быть противно, и я с вами соглашусь. Это не просто противно, это мерзко. Но человек — сволочь приспосабливающаяся. Цепи звенят и царапают кожу, а он шумно дышит и лапает меня, целует жёстко, до боли, оставляя отметины от зубов. Потом хватает меня за вялый член. Вот это уже проблема, потому что, если я сам мог поддаваться и изображать покорность и даже удовольствие, моё мужское достоинство заставить откликнуться я не могу. Вэнь Чжулю злится: он всегда злится, когда у меня не встаёт или я не могу кончить. Будто этот чудо-мужчина должен вызывать возбуждение и провоцировать оргазм одним своим присутствием, вне зависимости от действий. — У тебя не стоит на меня, — хрипло рычит он. — Милый… ты… ты просто слишком больно меня сжимаешь — будь нежнее, и всё будет, — запинаясь, оправдываюсь я. — Нежнее? Раньше ты не жаловался. — Он уже орёт и шумно выдыхает пары перегара мне в лицо. Я в ответ тянусь за поцелуем. Но он отстраняется, а потом, глядя мне в глаза тёмным и бешеным взглядом, хватает меня за член, сильно сдавливая его, тянет на себя и начинает делать резкие поступательные движения. Он в бешенстве и не контролирует силу. Давящая и тянущая боль внизу выводит меня из состояния принятия реальности. Я кричу от боли, а из глаз брызгают слёзы. Это слишком для меня. Я не могу терпеть такое. Я пытаюсь скинуть этого урода с себя, сильно бью плечом ему в челюсть, а потом отталкиваю руками. Вэнь Чжулю отстраняется, и его лицо искажается звериной ухмылкой. Не хватает только клыков. В наказание мой член отпускают, приподнимают за бёдра, и начинают толкать крепко стоящий орган в мою только что начинающую заживать задницу. После нескольких толчков я понимаю, что он меня рвёт. Но боль почему-то отступает. Я лежу и констатирую факт того, что мне точно потребуется медицинская помощь, но, скорее всего, в ближайшее время я врачей не увижу, а ещё что в комнате сильно воняет потом и дерьмом. Я удивляюсь, почему ему не больно входить в меня без подготовки — там слишком узко и сухо, или ему больно, но это ему и нравится? А ещё я осознаю, что я очень устал и хочу спать. Моё сознание не справляется со стрессом и проваливается в бездну. Я просыпаюсь, когда уже светло. Один. Все вокруг необычайно яркое и красочное. Мне хорошо и ничего не болит. Тяжело двигаться — да и двигаться вообще не хочется. Я помню всё, что было вчера, но мне безразлично. Где-то на задворках сознания я понимаю, что это странно и так быть не должно. Но думать об этом мне лень: лучше лежать вот так, не чувствовать боли и свободно дышать. Желательно, чтобы больше никто никогда не приходил и не дотрагивался до меня. И пусть я буду просто валяться, как овощ, на грязных мокрых простынях, но зато так лучше, чем вчера. Но всему приходит конец. Вэнь Чжулю тут живёт и будет приходить сюда каждый вечер. К тому моменту, как он появляется, я уже достаточно уверенно соображаю. Утренняя эйфория прошла, и я понимаю одно: если такие вечера, как вчера, будут регулярно повторяться, я никогда не выберусь из этой чёртовой комнаты. Это очевидно. Травмы не залечиваются, а только прибавляются. Например, сегодня я нашёл пару новых кровоподтёков на груди. Возможно, они были оставлены уже после того, как я отрубился. Играть комедию больше не имеет смысла. Нужно бежать, и у меня будет только один шанс, когда он оставит меня в ванной, а сам, как было раньше, уйдёт менять постель. Он заходит в комнату и молчит; его выражение лица ничего не отражает. Я тоже молчу — просто смотрю на него безэмоционально, даже притворяться особо не нужно. Зачем слова? Что тут неясно? Этот гондон ломает меня и одновременно ломает себя. Даже если мы сейчас договоримся и он меня отпустит, разве кто-то из нас сможет жить как прежде? Вэнь Чжулю отстёгивает наручники и, схватив меня за плечо, молча подталкивает в душ. Каждое моё движение отзывается болью во всём теле. Он впихивает моё тело в ванную комнату, и я слышу, что он стоит за дверью. Разглядываю себя в зеркало — я похудел. Да уж, еду он мне оставляет далеко не каждый день. А вчера вечером даже не покормил, сами понимаете почему. Моё тело усыпано синяками и гематомами. Задница разрывается от боли и саднит, как будто в неё вгоняли отбойный молоток, а не член. Я терплю. Включаю воду и тихо, на цыпочках подхожу к двери. Слышу его удаляющиеся шаги. Благодарю бога, что комната не закрывается с обратной стороны. Мне-то и нужно всего проскользнуть прямо, мимо гостиной, в прихожую, спальня — по коридору направо. Есть всего несколько минут, чтобы найти ключи, открыть дверь и выбежать из квартиры. Потом по лестнице вниз и на улицу. Сейчас тепло, нагишом будет даже эффектней: сразу народ подтянется, кто-нибудь вызовет полицию, кто-нибудь снимет меня на телефон. Может, с работы увидят, как я голый бегаю по улице, пребывая на липовом больничном, который мне оформил Вэнь Чжулю. Наверное, это стыдобища, но не для меня. Уж лучше попасть во все таблоиды, как сумасшедший голый мужик, рассекающий улицы Пекина, чем оставаться тут. От такой шумихи он точно не сможет отмазаться. Я осторожно открываю дверь: он ушёл. Высовываю голову и тихо, на цыпочках иду в коридор. Ключей в двери нет. В его куртке — тоже. Открываю ящик комода — вот они. Я чувствую победное облегчение. Свобода близко. Медленно, чтобы было тихо, проворачиваю ключ в замке, открываю дверь и несусь вниз по лестнице. Да, нагишом и босиком, но я счастлив. Чёрт, в эти секунды я испытал такую эйфорию — не сравнить ни с одним оргазмом. Вот сейчас все мои мучения окончатся, всё вернется на круги своя и не будет никакого Вэнь Чжулю. Но… Меня преследуют, и я понимаю, кто. Его квартира на пятом этаже, я успел пробежать два лестничных пролёта — значит, мне остаётся ещё три. Он догоняет, перепрыгивая через перила. Тренированный уёбок — ловкий и быстрый. Я кричу, не боясь сорвать горло, как учила мама в детстве: — Пожар! Пожар! Пожар! Меня хватают сзади и затыкают рот рукой. Я кусаюсь и брыкаюсь что есть мочи. Чёрта с два я так просто сдамся, когда я в шаге от избавления от этого кошмара. Он больно заламывает мне руки, но отпускает рот, и я опять что-то кричу. Он тащит наверх. Из соседних дверей показываются люди: они услышали мои крики. Но крепкая ручища опять сдавливает мои губы и челюсти, а другая рука перехватывает локти за спиной. — Господин Вэнь, что происходит? — интересуется взволнованная тётушка с четвёртого этажа и стыдливо старается не смотреть в нашу сторону. — Госпожа Ким, прошу прощения, это моя вина. Племянник разбушевался. Он болен, родители просили за ним присмотреть, пока они в отпуске. Но, кажется, я не справился. — Вот же беда какая. А что с ним? — голосит пожилой мужчина из другой квартиры, стоящий за дамой. — Аутоагрессия, запущенная стадия. Не хотят отдавать в лечебницу, и вот что из этого получается, — ничуть не смущается Вэнь Чжулю и плотно зажимает мне рот. Я не вырываюсь, а только мычу ему в руку, потому что он выворачивает мне локтевые суставы так, что они хрустят, а мои коленки подгибаются от боли. — Мы пойдём. Простите за беспокойство. Такое больше не повторится. Я беспомощно начинаю рыдать. «Вы охуели! Вы, тупые уроды! Почему вы верите ему? Вы должны вызвать полицию и убедиться, что я действительно его племянник и что у меня действительно эта ёбаная болезнь. Ублюдки! Тут, на ваших глазах, человека убивают, можно сказать, а вам похую», — я мысленно матерю их почём зря. Тем временем меня впихивают в квартиру и закрывают дверь. Мне пиздец. Первое, что происходит: я чувствую тупую боль от мощного удара под дых, отчего весь воздух покидает лёгкие и я, как рыба, выброшенная на берег, могу только открывать рот в надежде получить необходимый для жизни кислород, но лёгкие не отзываются. Меня волокут в ванную и кидают на холодный кафель. Я больно ударяюсь коленками. У меня мутнеет сознание, но в какой-то момент способность дышать возвращается. — Что, решил всё-таки сбежать? — Вэнь Чжулю стоит надо мной и плотоядно ухмыляется. Он открывает кран и льёт на меня из душа. — Ты думал, они смогут тебе помочь? А-ха-ха, наивный маленький А-Ин. Тут весь дом ко мне приходит за помощью. Моё слово для них закон. Что бы ни случилось, эти идиоты будут рады схавать мою ложь, лишь бы в следующий раз я отмазал какого-нибудь их сынка или мужа, подсказал нужного адвоката или прокурора, или записал на приём к нотариусу без очереди. Им насрать на тебя. Даже если ты тут сгниёшь. Я смотрю на него и вижу чудовище: в Вэнь Чжулю не осталось ничего человеческого. Он упивается властью надо мной. Он командует: встать и мыться — и я повинуюсь. Встаю и начинаю тереть себя гелем для душа. Он говорит, чтобы я вымыл себя там, и я, превозмогая боль, через стоны делаю это. Вода окрашивается красным, а когда всё закончено, меня сотрясает мелкая дрожь и хочется сложиться в маленький комочек и забиться в угол. А ещё мне хочется умереть, но я знаю точно: он бы мне не позволил это сделать. Не сейчас. Следующие недели… или месяцы, не знаю — я оказываюсь в аду. Он постоянно мне что-то вкалывает: это притупляет боль, но больше не избавляет от неё. Дни делятся на свет, когда я лежу и смотрю в долбаный потолок, и ночь, когда я погружаюсь в преисподнюю. Он впихивает в меня какую-то пищу, но я не могу есть, меня тошнит от еды. За это он меня колотит и силой заставляет открывать рот. Меня выворачивает наизнанку, за что он опять меня колотит. Это замкнутый круг. Потом он вливает в меня вино, я даже не плююсь. Вино — это хорошо. Но после он надевает на меня кляп, чтобы я не кричал. А повод кричать у меня есть всегда. Теперь он использует лубрикант. Я думаю, потому что из меня постоянно сочится кровь с гнилостным запахом. Но он всё равно меня трахает. И в эти мгновения я бы предпочёл, чтобы меня четвертовали. Никогда не предполагал, что это может быть так мучительно больно. Это пытка, которая повторяется каждый вечер. Постель провоняла дерьмом, мочой и кровью — не помогает даже водонепроницаемая простынь. Мой личный дьявол, видимо, безразличен к запахам. Думается, ему привычно потому, что в аду, откуда он родом, такие запахи — это цветочки. И как бы я ни молил всех богов, у него на меня стоит. Я вечно балансирую между отключкой и болезненной реальностью. Но в какой-то момент реальность рушится и я уже перестаю различать эти две составляющие моего существования. Темнота охватывает меня, и я чувствую бесконечную муку: чёрные грубые когтистые лапы давят меня и скручивают, в глаза смотрят перекошенные злостью лица, клыкастые пасти рвут мою плоть. Страшно ли мне? Несомненно. Я пропитываюсь страхом. Теперь страх — это я. Потом вдруг становится как-то странно светло. Я не понимаю, где я и что со мной. Кажется, я лежу на кровати и смотрю в чёртов потолок: белый, матовый, хрустальная люстра-блюдце по центру. Я уже видел это раньше и не хочу здесь находиться, но шевелиться не могу, поэтому и уйти, как следствие, тоже. Мысли путаются. Зрение расфокусировано. Всё тело болит и саднит. Я был в аду и вернулся? Но что-то мне подсказывает, что тут тоже ад. Хочу закричать, но издаю мычание. Рот чем-то закрыт. Сколько я так пролежал, я не помню. День сменился ночью, а потом опять наступил день. Значит, сутки? Я дремал время от времени, но каждый раз просыпался потому, что во сне меня опять тискали чёрные лапы, а уродливые морды кусали меня и сосали мою кровь. Потом мой страшный сон рушится, и я вздрагиваю, когда слышу шаги и спустя мгновение вижу его. Я его узнаю. Этот страшный, уродливый человек стоит у шкафа с пистолетом в руке. И я рад — я надеюсь, что он в меня выстрелит. Хочу попросить его об этом, но не могу. Опять забыл, что не могу говорить. Он направляет на меня дуло. Я молился об этом. И, наверное, боги услышали меня. Но он безумно смеётся, а в его глазах какая-то обречённость. Выглядит дико, когда губы смеются, а глаза словно не принадлежат этому лицу. — Блядь, А-Ин, я, похоже, и правда тебя так сильно люблю, что даже не могу пристрелить. Живи и прости за всё, — произносит он с сумасшедшей улыбкой, а потом засовывает себе дуло в рот и стреляет. Меня оглушает этот объёмный резкий звук, отдаваясь неистовым гулом в голове. Я запоздало закрываю ладонями уши и зажмуриваюсь. Рядом что-то падает, а когда я открываю глаза, то вижу, как мой личный дьявол со стеклянными глазами лежит, привалившись к глянцевой поверхности шкафа; изо рта льётся кровь, а над ним по дереву стекают ошмётки кроваво-бежевого. У меня внутри всё переворачивается. Я в отчаянии разглядываю эту картину, а мой мозг констатирует: лёгкой смерти мне не видать. Теперь мы оба будем гнить в этой комнате пыток. Почему он просто не пристрелил меня? Почему этот чёртов уёбок меня не убил? Блядь, какое «люблю», какое «прости меня»? Меня это бесит, из глаз льётся тёплое и мокрое. Я даже не думаю о том, по какой причине он себя убил и что шум выстрела из пистолета без глушителя, наверное, слышал весь дом. Я злюсь и бьюсь в цепях, насколько хватает сил. Оковы не поддаются. Из-под браслетов сочится кровь, я обессиленно падаю и тяжело дышу. Тело начинает сотрясать крупная дрожь. Меня тошнит, но желудок мой давно пуст, поэтому я захожусь приступом сухого кашля. Я натягиваю на себя вонючее одеяло и сворачиваюсь в позу эмбриона. Нужно поспать.

* * *

Приближающийся шум и шаги вырывают меня из тревожного сна-кошмара. Я в панике бьюсь на кровати. В комнату забегают какие-то люди с перекошенными лицами, что-то мне кричат. «Хватит! Отвалите! Не трогайте!» — оголтело мычу я в кляп. Мне одного было достаточно, а тут целая куча демонов. Они тянут ко мне руки, хватают за ноги, лязгают цепями, снимают с меня кляп. Мне больно. Они что-то мне говорят, но я их не понимаю. У меня в голове звучат набатом чугунные колокола. Я хочу выпутаться из чужих рук, но моё освобождённое тело не слушается. Я — вата. Я кричу на них то, что хотел, но из меня вырываются еле внятные хрипы. Один из демонов колет мне руку. — Суки! — рычу я. Опять темнота.

* * *

Я выныриваю из очередного кошмара и слышу отдалённые голоса. Кажется, человеческие. Я их понимаю. Удивительно! — Доктор Лань, он, хоть и слабый сейчас, но буйный. Нельзя его развязывать. — Я сказал, развяжите.