Ненавижу песни о любви

      Тёмные облака клубились над небом, когда я встретил её — предвестницу бури, грозы, что поразила меня в самое сердце и заставила понять, что любовь действительно пышет разными красками и способна на многое: излечивать от душевных болезней, покорять города и спасать все звёзды в нашей необъятной галактике.       Мы жили в мире, где каждый человек от рождения всё видит в чёрно-белом цвете, потому у нас редко кто пишет картины, но при этом находятся энтузиасты, как я, фотографировавшие всё на фотоаппараты или снимающие фильмы. Смысл, если всё вокруг монотонное, монохромное, но особые красоты всё же были, ведь природа не может обойтись без раздольных просторов, где само воображение подсказывает, какие цвета надо брать. Конечно, значения всех увиденных мельком, будто бы подсмотренных из-за плеча цветов узнаёшь потом, но как же красива голубая вода, как же красива зелёная трава! Увы, но я способность видеть цвета утратил, и всё это связано с одной-единственной девушкой, которая была как и моим началом, так и моим концом.       С Шин Хесон мы познакомились в кафе: она работала за одним из столиков, в то время как я в перерыве между лекциями заскочил купить кофе себе и небольшой кусок морковного торта для своего одногруппника Джисона. Я ни о чём не думал в тот день: стресс перед не закрытой до сих пор сессией затмевал взор, руки тряслись, когда я заказывал привычный макиато без сахара, чтобы потом при помощи горечи хоть немного прийти в себя, а как получил стаканчик с напитком вместе со сладостью и вышел, так понял, что у меня началась резь в глазах. Боль была нестерпимая — я выронил на асфальт всё, что купил, и присел на ступеньки, лишь чудом не закричав от того, что чувствовал. Кофе коричневой лужей растекался по тротуару, бело-оранжевый с милой рыжей морковкой кусок торта смялся, сплющился, стал совершенно не аппетитным. В голове будто бы плашка загорелась: «Поздравляем, Хван Хёнджин, вы встретили своего соулмейта!» — а я был не рад этому, потому что мучился и знал, что такое состояние будет длиться ещё несколько минут. Ненамного хуже было и Хесон, ей пришлось снять очки, ведь цвета разъедали ей глаза, заставили расплакаться, а через секунду она поняла, что её руки совершенно не серые, а весьма приятного светлого карамельного оттенка.       — Кажется, встретились два соулмейта! — далеко ходить не пришлось — меня, со слезами на глазах и испачканного в торте и кофе, нашли на крыльце и посадили напротив Хесон, что старалась сделать вид, будто что-то видит без очков. У неё было ужасное зрение, и только надев нужный аксессуар, она вздрогнула, уставившись на меня — я поразил её, а она молнией в сердце поразила меня.       Раньше я всегда удивлялся, когда люди реагировали на объединение соулмейтов: это был бурный восторг, радость за абсолютно не близких людей, искренние поздравления и объятия. Зачастую своего соулмейта встречали единицы, всю жизнь бродя по чёрно-белому миру в поисках того или той самой, а я не ходил нигде, просто жил, учился, мечтал зарабатывать, а годам к тридцати полюбить кого-нибудь, кто даст ответные чувства. Не редкостью были браки, в которых оба партнёра не являлись истинными, у них тоже рождались дети, но мир увидеть цветным никто не мог; порой появлялись и исключения — если это была сильная любовь, настолько, что кости ломало и внутренности разрывало, то пара могла увидеть все краски этого мира. Это редкость, отклонение от нормы, но я слишком скучен для этой жизни, чтобы попасть в счастливую лотерею исключений. Вместо этого — стандартно, как и другие счастливчики, я встретил своего соулмейта, юную девушку, пышащую здоровьем и улыбками, и влюбился, как неразумное дитя, практически с первого взгляда. Играла какая-то попсовая песня о любви и распитии алкогольных коктейлей, мелодия, нежная, разливающаяся, дополняла образ девушки, сидящей передо мной и борющейся с дискомфортом в области глаз, а как только наши взгляды пересеклись, я понял, что она — моя судьба.       У девушки, что предназначалась мне небом, были тёмные тяжёлые локоны волос цвета кофе, что разлился по асфальту, а глаза — как горький шоколад, и я в них растаял сразу же, ещё не зная её имени и того, сколько ей лет. Бесформенная бежевая толстовка скрывала практически всё её тело, и я не видел, какого цвета её штаны и обувь — я хотел насладиться каждым моментом, когда стал видеть краски, девушкой, что сидела напротив, а потом сообразил, что стоит первому открыть рот и начать что-то говорить.       — Привет, меня зовут Хван Хёнджин, и я, видимо, твой соулмейт, — я протянул руку в ожидании рукопожатия, и девушка, чихнув и прикрывшись от меня локтем, пожала ладонь.       — Меня зовут Шин Хесон, и я рада, что нашла своего соулмейта, — и с тех пор мы стали неразлучны.       Хесон была первокурсницей в том же университете, где учился я, и мы оба удивились, узнав об этом, только вот наши факультеты различны, как и цвета наших волос, — она типичный айтишник со своими тараканами в голове и ноутбуком под мышкой, я же изучал режиссуру и готовился к постановке своей первой короткометражки. Технарь и творческая личность до мозга костей — могут ли такие быть парой и разделять на двоих увлечения, жизнь? Мы на своём опыте доказали, что можем, ведь оба пропустили пары и явились в университет сразу после них. Стоило ли говорить, что Джисон обиделся на меня, ведь я не принёс ему любимый торт, но он сразу меня простил, как увидел Хесон?       Я не мог сдержаться от радости: прыгал и скакал по всей квартире, когда связывался по видеосвязи с родителями, а потом не мог надышаться свежим воздухом, мечтая о новой встрече со своим соулмейтом. Весь Сеул обрёл свои краски, он стал разноцветным: вот жёлтые дома, вот коричневые, а вот привычные серые, и я не мог этим не наслаждаться, ведь голова кружилась от восторга, а тёплый ветер уносил мои вздохи далеко за пределы города. Я теперь мог сказать, какого цвета вещи надеты на людях, какие у них глаза, волосы, и млел, словно кот, от своей новой реальности, разделённой на двоих: для меня и Шин Хесон в этом мире было мало места и много красок, я знал, что такое красота, ведь её глаза, — карие океаны, виделись мне теперь везде. Она протекала в голубой реке Ханган, она лежала под золотым солнцем в объятиях зелёной травы, она же растворялась в ослепительно-белой штукатурке домов; я же находился где-то рядом, кошмарно близко, а как только пелена первых впечатлений спала с глаз, я задумался.       Почему я ни разу не видел Шин Хесон в университете?       Я встретился с девушкой только на выходных, ведь всё это время она была занята на работе, а я готовился к съёмкам, что выжимали из меня все силы. Засев в кафе и сделав заказ, мы уставились друг на друга, будто бы больше никого рядом не было, и я заметил одну очень милую особенность, заставившую сердце вздрогнуть. Хесон каждый раз, когда я на неё смотрел, поправляла руками пряди, но они всё равно выбивались из-за уха, нервируя и заставляя цокать юрким язычком. Ей не нравилась длина волос, хотелось всё обрезать, и я знал, что однажды она не утерпит, но не пойдёт к парикмахеру, а самостоятельно отрежет столько волос, сколько ей надо, и вздохнёт с облегчением. Она ведь такая — раз скажет, что надо подстричься, два скажет, что надо подстричься, а на третий счёт просто возьмёт да самостоятельно обрежет волосы, радуясь, как маленький ребёнок.       — У меня, наверно, странный вопрос, — принесли кимпаб и пибимпап — за всё обязалась платить девушка, сказав, что зарабатывает достаточно, и я кашлянул, скрыв то, что до ближайшей зарплаты сам нахожусь на мели. Хесон слушала меня, набирая небольшие закуски-салаты в тарелку, и кивала, готовая поддержать разговор; но тем не менее позывы желудка были сильнее любопытства узнать, какой же вопрос я хотел задать. — Но почему я тебя ни разу не видел в нашем университете?       — Я учусь на заочном, работаю, сама оплачиваю квартиру, да и всё остальное тоже, — я чувствовал скованность в её движениях и словах, ей даже пришлось прочистить горло и очень слабо мне улыбнуться. — Это не сложно, нет, я ни в чём не нуждаюсь и ни в чём себе не отказываю…       — Ты будто бы оправдываешься, — проговорил я, чётко чувствуя её настроение и рассматривая на рукавах её кофты небольшие сине-фиолетовые капельки. В тот момент, я помню чётко, играла та самая песня о любви, что транслировалась по радио в наш первый день знакомства. Я узнал, что это за трек, благодаря Хесон — это была песня Тейлор Свифт «Delicate», и она очень подходила нашим свиданиям. — Пожалуйста, не оправдывайся, нет ничего постыдного в том, что ты стараешься всё делать сама…       — Я вынуждена это делать, — девушка резко поправила очки и отвернула голову. — Я пока не готова тебе это рассказать, но обязательно расскажу позже.       Тайны — это её любимое, она была мастером создавать их и никому не рассказывать, ни с кем не делиться и вести себя так, будто эти секреты ничего не значат. Действительно ли ничего? Нет. Зачастую люди смеясь рассказывают о боли, чтобы преуменьшить масштаб проблемы в чьих-то глазах, а сами потом плачут в подушку, потому что никто их понять не может. Хесон была такой: пряталась за своеобразными масками и боялась, что кто-то узнает, что она сирота, которая выстроила себя из тоски и тлена и вырвалась в бой с реальностью, что не была к ней особенно справедлива. Да, снаружи она могла показаться совершенно другой, не освещающей своих слабых сторон, но слабостей у неё было полно, как и много хорошего, что она пыталась скрыть. Я любил её такой: со всеми слабостями, со всеми плюсами и минусами, — что ж, именно такой и должна быть любовь. Она долго не хотела мне рассказывать, что её мать и отец покоятся в земле, считала, что это стыдно — быть без родителей, но когда она мне открылась, поняла, что такого стесняться не надо.       Мы были счастливы — не сказать, что долго, но счастливы безмерно: ходили целый месяц на свидания, обсуждали планы на будущее, я даже познакомил её со своими родителями, что восприняли девушку очень даже хорошо, с долей позитива и улыбок. Я говорил, что это здорово, что мои родители приняли её как свою родную дочь, и именно тогда я задал животрепещущий вопрос:       — А когда ты познакомишь меня со своей семьёй?       Говорят, что серьёзность отношений девушки с парнем исчисляется её желанием познакомить с родными: родителями, братьями и сёстрами, тётями и дядями, если повезёт — с бабушками и дедушками. Только я не учёл, что кристаллики слёз покинут глаза Хесон, как только она услышала слово «семья» — это больная тема, запретная, но я не знал, мне простительно. Именно тогда сквозь слёзы и разорванную душу девушка и рассказала мне всё обо всех, начиная с её мамы, что сгорела от рака, заканчивая отцом, который разбился в автокатастрофе вместе с младшей дочерью. Именно таким образом семьи Шин не стало, а Хесон, которой на тот момент было девятнадцать, пришлось скрываться от органов опеки у подруги до своего совершеннолетия, до которого оставалась всего пара недель. Она охарактеризовала этот период так: «перманентное чувство ужаса, смешанное с апатией и депрессией», а потом с трудом и при помощи таблеток, что принимала, пока я не видел, смогла выбраться из собственного эмоционального ада и зажить новой жизнью.       А потом в этой самой жизни появился я.       Мы съехались на четвёртый месяц отношений, когда я наконец-то добился близости с ней и был уверен, что мы на том самом доверительном уровне, когда рассказываем друг другу все секреты, — Хесон была счастлива, что теперь я не отходил от неё ни на шаг, позволял трогать свои отросшие светлые волосы, которые осветлял самостоятельно, готовил для нас двоих и поддерживал её во всех начинаниях. Конечно же, девушке без родителей было тяжело, не у кого спросить совета, что делать в той или иной ситуации, и мои мама и папа заменили её родню, а маленькая сестрёнка Йеджи напомнила ей о том, как это важно — иметь младших, которые всегда хотят быть рядом. Хесон влилась в нашу семью, стала её частью, и я выдохнул облегчённо, так как боялся, что она не сможет без слёз смотреть на то, как мы проводим время, как мы развлекаемся. Но она смогла — сильная духом девушка стала участвовать во всём наравне с нами, и именно так весело прошёл первый год её обучения в университете.       В каникулы я сделал ей предложение, всё было весьма скромно и цивильно, при родителях, которые сразу же одобрили нашу помолвку. Колечко, небольшое, с прозрачным камнем, сидело на безымянном пальце как влитое, и я знал — как только мы окончим обучение, сыграем свадьбу, а пока будем жить вместе, наслаждаться тем, что у нас есть, и учиться.       Со второго года обучения начались трудности, и они были связаны далеко не с оплатой университета или же отсутствия заказов для разработки сайтов. Шин Хесон носила очки для улучшения зрения — у неё была близорукость, но она при этом мечтала от неё избавиться. Копя деньги на операцию, она знала все риски: могло ничего не получиться, из-за пересадки хрусталика (были показания, вроде как астигматизм, Хесон много мне рассказывала об этом, но уже половину забыл) к ней могло вернуться чёрно-белое зрение. Но мы не рассматривали всерьёз один побочный эффект, написанный мелким шрифтом в самом конце, мы не думали, что всё так произойдёт, потому что были молоды, наивны и хотели быть вместе навсегда, не зная, что «навсегда» часто не длится долго.       В назначенное время, сразу после своего двадцать второго дня рождения, она уже была на операционном столе, а я слушал Тейлор Свифт, её песню «Delicate», что так нравилась Хесон, на повторе и работал над очередным проектом. Я не замечал, как пролетало время, прошло порядка пяти часов, когда я забеспокоился и понял, что всё должно было давно закончиться, а девушка мне так и не позвонила. Тем более странно, у меня устали глаза и краски начали тускнеть, терять свою яркость, которой я напитывался уже второй год подряд. Я занервничал, в горле запершило, а потом, как только набрал номер Хесон, мне позвонила она же. Я обрадовался, но всё же внутри был какой-то червячок, говорящий присмирить радость, ведь…       — Здравствуйте, вы записаны у Шин Хесон как «Любимый», — в глазах помутнело, я сжал руки в кулаки, а потом выдохнул через рот. — Мы хотели бы вам сообщить печальные новости.       — Меня зовут Хван Хёнджин, — проговорил я еле-еле, потому что язык не хотел ворочаться, а в горле встал ком. — И я очень надеюсь, что вы не скажете мне, что Хесон умерла.       — Именно это мы и хотели вам сказать. Приносим наши соболезнования. У неё есть родственники?       Осложнения начались прямо во время введения анестезии — никто, оказывается, не знал, что у Хесон аллергия на неё, такая вот странная штука — организм. Произошёл анафилактический шок, а адреналина не оказалось во всей клинике, следом пошёл отёк Квинке, и моя девушка, моя невеста, мой соулмейт просто задохнулась на операционном столе. Это произошло быстро, слишком быстро, за считанные минуты, никто не успел вызвать врачей из соседней клиники с найденным адреналином, а я же среагировал молниеносно — подал заявления в нужную инстанцию и выиграл суд против врачей, которые не сделали комплексное обследование пациента перед тем, как он лёг под нож. Принесло ли мне это удовлетворение? Нет. Вернуло ли это мне соулмейта и нормальное зрение, когда видишь всё не в чёрно-белом цвете? Нет. Все деньги, что я получил в компенсацию, потратил на покрытие кредита похорон.       Я всеми силами цеплялся хоть за что-то, чтобы не умереть самому, в особенности тогда, когда в четвёрке молодых людей, близких Хесон, нёс её гроб на своём плече. Я возненавидел всё в этом мире: его чёрно-белый ландшафт, всех воющих гостей, себя и песни о любви, потому что они мне подарили моего соулмейта и с такой же лёгкостью его отняли. Голова кружилась, когда гроб с моей невестой, на безымянном пальце которой до сих пор было золотое кольцо, опускался в землю и закапывался, но я не мог выдавить из себя ни единой слезинки. Стресс навалился на плечи так, что я перестал что-либо чувствовать, а когда ко мне подошла Йеджи и взяла за руку, я ощутил всю тяжесть ушедших дней, всю тяжесть своего состояния.       — Это пройдёт, — произнесла сестрёнка, — наверно.       — Ничего не пройдёт, — сказал я, поклявшись самому себе возвращаться на могилу к Хесон каждый раз, когда мне захочется, каждый раз, когда я захочу воскресить с ней счастливые воспоминания.       И сейчас, спустя пять лет после её смерти, я шёл на её могилу, держа в руках букет белых лилий. Хесон как-то мне говорила, что хочет быть похороненной на холме в простой могиле, где нет венков и надписей, чтобы только избранные знали, где она покоится. Так получилось, что только я и навещал её могилу, ведь приходил к ней каждый праздник, приносил лилии и разговаривал. Холм за городом, обдуваемый всеми ветрами, встретил меня, как всегда, гостеприимно и дружелюбно, и я встал прямо напротив белого надгробия. Шин Хесон прожила счастливые двадцать два года, два из которых были рядом со мной, и я ощутил, как снова скатились по щекам слёзы — я не мог удержаться, каждый раз становилось тоскливо и плохо.       — Привет, Хесон, — я присел на корточки и положил на мраморную крошку букет. — Прошёл всего месяц, как мы не виделись, и я до сих пор вижу мир чёрно-белым.       Я каждый раз говорил ей это, сидя на холме рядом с могилой, и каждый раз вздыхал, потому что осознавал — никакое лекарство не поможет мне избавиться от тоски и полюбить хоть кого-то. Но в то же время я чувствовал, что ветер, грозный и яростный, обволакивал меня, словно объятия Хесон, и я ухмыльнулся. Надо же, забавно, даже спустя столько времени я помнил, как она меня обнимала, и сам обхватил себя за плечи, будто бы придерживал её нежные руки. Я услышал твой зов, любимая, ощутил твои объятия, твою любовь, и понимал одно: нас объединяло то, что мы были связаны раньше, а сейчас нас объединяло то, что я грустил по тебе, а ты тосковала по мне.       Я встал с травы, покачивая головой, — не хотелось ничего больше говорить, я истратил весь свой словарный запас, как только Хесон умерла, как только я её похоронил. Был ли смысл говорить с ветром, который уносит слова и не доводит их до адресата? Нет. Не было. Я хотел напоследок ей спеть ту самую песню о любви, «Delicate», но как только я начал вспоминать первые строчки, ветер подхватил их и унёс за холмы, будто бы хотел, чтобы меня слышали в каждом уголке Земли. Я спою, обязательно наберусь сил и спою, но не сейчас, когда моё сердце развалилось на осколки и заставляет всё тело кровоточить от боли.       — Я вернусь к тебе. Как всегда.       Мир не развалится, если я перестану навещать Шин Хесон, свою первую любовь, свою невесту, своего соулмейта. Мой мир уже давно раскрошен и полыхает жарким пламенем машины, что мы как-то взорвали для съёмки фильма, и мне самому просто жизненно необходимо к ней возвращаться. И я вернусь — с пением птиц, с отблесками солнца, с завыванием вьюги. Я всегда буду возвращаться, Шин Хесон. Я всегда буду только с тобой, моя любимая.