Три заветных слова

Вове легко говорить "Я люблю тебя." Вова может сказать это просто так, посреди дня. Может шепнуть это Лёне на ухо, когда рядом стоит кто-то лишний, может сказать это нараспев, повиснув у того на шее, а может специально заглянуть в глаза и отчеканить с расстановкой, когда встречает Лёню после долгой разлуки. Ему нисколько не сложно. А Лёне нет. Лёне говорить красиво тяжело — всегда выходит какая-то запинающаяся чушь, всегда, даже если он полчаса слова на языке крутить будет и под нос их себе проговаривать. Он, отводя взгляд, пытается сказать свои три слова коротко — и что-то всегда процарапывает по горлу в последний момент. Это "что-то" никогда не даёт ему свободно рта раскрыть, всегда заставляет много думать, думать, думать, подбирать, тревожиться, оценивать. Всегда заставляет переживать и в себе сомневаться. Всегда давит на грудь и позволяет только самое большее — отвечать глупое "я тебя тоже" на очередное свободное Вовино "люблю". Вова ещё и так ясно свою любовь показывает. Обнимает открыто, в щёки целует, в губы, не стесняясь. Вова порывистый, Вова моментами дышит, ему на спину чужую запрыгнуть с разбега или в кончик уха чмокнуть — не стоит ничего. Ему только радостно так по-ребячески себя вести. И тоже не сложно, не страшно. А Лёне нет. Лёне всё ещё стеснительно, неловко. Он к Вове прикасается всегда аккуратно и сдержанно: если и обнимет, то только не крепко, со спины, чтобы смущённого лица его не было видно, если и возьмёт за руки, то мягко, невесомо, чтобы — если что — от него отдёрнуться легко было можно. Лёне всегда кажется, что от него отдёрнуться хочется. Всегда кажется, будто он своими руками может запачкать чем-то серым, чем-то грязным. Поэтому он каждый раз следит, не схмурится ли Вова, если к нему слишком, как Лёне кажется, близко подойти, если ему кучеряшки угольные с лица смахнуть или ладонью запястье с множеством фенечек накрыть. Но Вова никогда не хмурится. Он только улыбается широко, сам руки протягивает, показывая, что потактильничать не против. А Лёне всё равно каждый раз — как через себя переступать. Хотя ему к Вове хочется, тепла человеческого хочется, рук чужих в волосах хочется. Но страшно. Абсолютно тупая трусость. Из-за неё такая чёрная злость на самого себя берёт, что начинает казаться, будто ему лучше было бы и вовсе Вову не встречать и характером своим идиотским его не мучить. Да и самому от угрызений совести не мучиться. Лёня ведь любит сильно. Так сильно, что у него сердце до щемоты заходится. Так сильно, что иногда в жар бросает и глотка сохнет. Так сильно, что иногда даже пугает, а не сгорит ли он заживо от разгоревшегося внутри пламени. Но показать этого он не может и от своей же малодушности думает, что его Вове кто-то полегче нужен. Кто-то, кто самого себя в сомнениях не закапывает, кто-то, кто за эмоции собственные себя не корит без конца. Кто-то, кто не Лёня. Лёня боится того, что со стороны выглядит равнодушным. Боится того, что прилипший к нёбу язык не может даже пошевелиться лишний раз, чтобы не нарваться на острый прикус зубами. Боится, что когда-то он надоест своими загонами. Странно, что ещё не надоел. И не понятно, почему Вова не злится на него. Почему терпит, почему без конца показывает, что ему Лёнины трусливые шажки приятны. Почему каждый раз отвечает в сто крат увеличенной лаской на Лёнину дурость. Не понятно. Но в этот раз Лёня точно скажет Вове то, сказать должен был давным-давно. Он находит Вову на кухне: тот что-то нарезает, мурлыча под нос незатейливую песенку. Лёня мешкает всего секунду перед тем, как подойти к нему, но всё равно выдыхает и тихо обнимает со спины под удивлённое "А?" Объятие непривычно крепкое. Лёня укладывает голову Вове на плечо, жмурится от сладкого тепла, но всё равно прячет лицо, чтобы не выдать свои красные щёки. — Что-то случилось? — легко спрашивает Владивосток, не отрываясь от готовки. В ответ — отрицательное мычание. Говорить не хочется. — Салат с фунчозой будешь? — всё тем же тоном переводит Вова тему. Ответ тот же. Владивосток добродушно хмыкает. Гладит сомкнутые у себя на животе руки и замечает как бы вскользь: — Я чувствую, как у тебя сердце бьётся. Лёня сжимает руки сильнее. Волнение захватывает не только сердце — на шее выступает нервная испарина от поднявшегося жара. Он считает про себя до трёх. На три нужно будет разомкнуть челюсть и всё-таки начать говорить. Раз. Два. Три. — Вов, — шёпотом зовёт он и не узнаёт собственный голос. Вова заинтересованно оборачивается, это Лёня чувствует затылком. Вопросительно приподнимает брови, ждёт ответа и, наверное, улавливает что-то странное между ними, раз откладывает совсем свою готовку. Лёня неохотно поднимает потяжелевшую в миг голову. Заглядывает Вове в глаза, на автомате ищет в них что-то, что могло бы стать плохим знаком, но... не находит в них ничего: ни подозрительности, ни пугающего недоверия. В Вовины глаза смотришь — и видишь спокойное море без намёка на бурю. "Говори," — мысленно приказывает себе Хабаровск. Внутри снова начинает ворочиться что-то мерзотное, гадливое. Оно предупредительно выпускает когти, готовясь заткнуть одним ударом своей огромной лапы. — Я... — начинает Лёня. И затыкается. Царапины ещё не разодрали его изнутри, но кончик острого когтя уже впился куда-то под кадык. "Не молчи, говори, говори блять!" — шипит в ушах, подталкивая всё же закончить фразу. Лёня понимает, что не дышит. Что боится произнести лишний звук. Он находит свои зубы стиснутыми, делает короткий вдох, чтобы расслабиться, и открывает рот снова, как немая рыба. И будто бы забывает человеческую речь. Волнение поднимается из живота до мозга, и Лёня отвлекается на стук у себя в висках, на сгустившееся напряжение, на визжащий в голове голос, на поджавшиеся — недобрый жест — губы Вовы. — Тебя... — это не он говорит. Лёня не замечает, как у него получается сказать эти четыре буквы. Нет, он уверен, что это сказал за него кто-то иной, наверное, тот без конца ругающийся голос в голове. Теперь осталось последнее слово. А лапа медленно, растягивая свою пытку, ведёт коготь выше. Острая фантомная боль прорезает рваную рану и не останавливается, желая провести кровавую дорожку до самого кончика языка. Вова чувствует у себя на животе теперь не ладони, а подрагивающие кулаки. Неясная тревога вызывает в нём сначала недопонимание, а затем — желание развеять эту стягивающую атмосферу. Только не понятно, как. А Лёня уже теряется от того, что у него не выходит выговорить простецкое "люблю" —  всего пять букв и всего два слога. Это же легко, это же глупо. "Люблю." Это же хорошее слово, и ничего пугающего в нём не может быть. Но всё равно почему-то оно так тяжело ложится на душу, словно... словно не хочет, чтобы его проговаривал именно Лёня, словно нет у Лёни права сказать что-то такое светлое и обязанное быть привычным. "Люблю." Просто скажи это чёртово "люблю." Скажи и успокойся, скажи, давай. Ну же. — Я, — надрестнуто, ломано. Теперь следующее. — Тебя... Лёня дёргается, когда Вова заносит ему руку за голову. Почему-то кажется, что ничего хорошего это действие не принесёт, но Владивосток лишь нежно приглаживает ему светлые волосы, и Лёня думает, что это такая бессловестная просьба замолчать. Вова слегка надавливает на затылок, просто чтобы не дать Лёне возможности снова спрятаться, заглядывает последний раз ему в посеревшие глаза и сухими губами целует в лоб. Да так они оба и замирают. Вова — застыв с поцелуем, Лёня — вцепившись в чужой рукав. Боится, что если отпустит, то непременно рухнет из-за обмякших коленок. Из груди уже готово вот-вот вырваться то проклятое "люблю", но вместо него раздаётся ломающее напополам, жестокое, чёткое Вовино — Я тебя тоже. И звоном и эхом от стен. Лёня всё-таки падает — проваливается под землю, летит ниже и ниже, а по факту — роняет голову, раскалывающуюся сотнями трещин, Вове под подбородок. Владивосток не понимает, не чувствует этого разрушения и продолжает целовать макушку, а Лёне чудится — будто гвозди в гроб забивать. — Я тебя тоже, Лёнь. Становится так тяжело, что даже отпускает. Просто отпускает — с белым шумом в голове и улыбкой в Вовиных словах. Лёня прячет похолодевший кончик носа, а Вова этому не противится, наоборот даже, закрывает его ото всех теней из-за углов. Лёня обязательно это скажет. Когда-нибудь, когда станет смелее. Когда-нибудь, когда станет открытее. Когда-нибудь, когда перестанет бояться этого неосязаемого, но страшного, сковывающего чего-то внутри. Лёня даёт себе клятву, что скажет это, божится так, что его всё Небо слышит, но всё равно его голос из головы скучающе и равнодушно выносит свой припечатанный позорным клеймом вердикт: "Слабак."