Сквозь записки на стенах

Вниз по лестничной клетке, Как ожоги на побелке, Непонятны, как и я.

***

Саше казалось, что он неутомляемо вставлял палки в колёса своей жизни. Казалось, что мир оскалил на него свои гнилые зубы, а прохожие испытующие взгляды, выворачивающие его наружу в попытках узнать правду, затаённую глубоко в груди, под полой потрёпанного пальто. Вот только отличить своих внутренних демонов от человеческих лиц вокруг отнюдь не получалось. Эти маски смешались в единую массу; на улице, в кафе, в баре он видел одно и то же. Ему тошно. Его нигде нет. Но действительно ли он хочет найти его, только чтобы дёрнуть на один жалкий разговор? С его точки зрения, явиться на эту квартирную вписку – поступок крайне эгоистичный. Знал ведь, на что соглашался, тогда, в переписке с Мишкой. Был в курсе того, с кем его друг поддерживал связь. Лишь поэтому он стоит перед дверью в чужую квартиру, как истукан с острова Пасхи, рассматривая несколько бутылок в полиэтиленовом пакете. Входить внутрь просто страшно. Засевшая капля здравого рассудка убеждает его в том, что бежать отсюда нужно, и как можно быстрее. Выпить чёртов алкоголь в гордом одиночестве и задремать на кухне одинокой квартиры. Но не тут то было. Обратного пути нет. В порыве собственной веры он нажимает на гадко скрипящую кнопку дверного звонка. За дверью, словно из под воды слышится громкая музыка, сквозь которую пробивается весёлое «Андрюх, открой!», и это мутит душу. Тёзка? Как вариант. Он уже жалеет. Не стоило ему здесь появляться. Леонтьев, как только дверь открывается, тут же замирает. На пороге стоит он, ещё смеющийся от собственных шуток, придуманных секунду назад. Возбуждённый от банкетного веселья и держащий в руке жестяную банку. Со вновь перекрашенными волосами и хриплым голосом. Андрей прекращает смеяться, когда встречается до боли знакомые глаза. Он дёргается, секунду переваривая происходящее, и ёжится под чужим взглядом — ровно также, как и Леонтьев. Александр давно хотел найти его; поговорить, объясниться. Но Князев, никак не ожидая увидеть его здесь, спустя столько лет, смотрит на мужчину своими пытливыми глазёнками, лихорадочно сжимает в руках край безмерной толстовки и шумно сглатывает вязкую слюну. Точно как тогда, когда в компании друг друга ощущалась полная эйфория. Пригрел змею на шее, сука. Леонтьев выпадает из реальности на эти долгие, бесконечно долгие секунды, когда пересекается глазами с тем, кого так давно не видел, не слышал. Он так и не подготовил себя к этой встрече, которую мог бы избежать, не мучать себя и его (если ему вообще было какое-то дело до Саши), но не захотел вопреки здравому смыслу, который так и вторил: «беги, дурак!». Андрей ушёл — вот только воспоминания о нём никуда не делись, и все они искрой пролетели перед глазами в этот короткий миг; казалось, сейчас весь мир остановился лишь для них двоих. Всë, что осталось и имело значение: Леонтьев, постаревший и утомленный своей жизнью, и Князев, в полном расцвете сил, проживающий свои лучшие годы — но уже без него. Князев тут же отходит, ничего не сказав. Саша сжимает губы, опускает взор и, лишь бы абстрагироваться от взгляда Князева ненадолго, развязывает шнурки и мигом проходит на кухню с пакетами, не смотря более на парня, но всей плотью чувствуя его столь близкое, и при этом столь далёкое присутствие. На кухне он падает на стул. Леонтьев не знает, что делать — безусловно, он был осведомлён о том, что Андрей будет здесь, но наивно полагал, что справится с этим, ведь ему хотелось просто увидеть его хоть разок, возможно, последний, ничего более, но в глубине души прекрасно понимал, что этим дело не ограничится. Это всë так глупо — так на что же он надеялся, когда шёл сюда? Он не может ответить на этот вопрос. В то время, как Леонтьев собирался с мыслями на кухне и разбирал пакет, Андрей почти потерялся в пространстве. Он перестал понимать, что говорят другие — только растерянно оглядывался, будто в пустоте найдутся ответы на вопросы, а заодно и спасение; дыхание участилось, а из самых тёмных и непроглядных закоулков памяти выползли те воспоминания, которые Князев отложил в долгий ящик в надежде забыть про их существование, пока они терпеливо дожидались повода снова выйти наружу и дать о себе знать, чтобы кое-как зашитая на скорую руку рана вновь открылась. Не сказать, что Андрей часто припоминал то время, которое однажды довелось, можно сказать, по роковой случайности, провести с Леонтьевым. О том времени он вообще не любил говорить, да и никому не рассказывал, только если по пьяни, — хранил это где-то глубоко в сердце и запер ключом. И лишь в холодные вечера, которые не удавалось скрасить чужими объятиями (таковых было предостаточно), он думал о Саше; перебирал в памяти по очереди их разговоры, вспоминал его сильные, но всегда ласковые руки, полный любви взгляд и то, что когда-то чувствовал. Это было не более чем приступы мимолëтной меланхолии. Князев даже не и подумать не мог об возобновлении этих сумбурных отношений — их тропы давно свернули в разные стороны, которые навряд ли пересекутся. Андрея ждала насыщенная жизнь, окружённая интересными людьми, другие отношения — к чему ему вспоминать то, что прошло? Все равно, что стучаться в закрытые двери. Вот только что в свою очередь ждало Александра? Пустая квартира, где никого нет, вечно молчащий телефон и ненавистная работа. Никакой надежды на будущее. Что же остаётся ему? Крутить на репите воспоминания, когда всë было иначе. Поэтому эта встреча — очередная возможность вернуться туда, где уже никто не ждёт, снова посыпать соль на раны. Леонтьев открывает банку пива и пьёт залпом. Он добился того, чего хотел — но для чего?           – Вот блять. Перед глазами Саши искрой мечется груда воспоминаний, стоит вмиг протрезвевшему Князеву вновь появиться в поле его зрения. Он не хотел, так вышло абсолютно ненамеренно. Миха за закуской послал, а легкомысленный Андрейка всего–навсего не успел проскочить быстрее Александра. От самых сладких до самых тошных эпизодов суждения эхом отдаются в недрах подсознания, словно над ним повис кукловод, без устали дёргающий его за нервы, проверяющий, может ли он ещё хоть что–то чувствовать. Или Андрей выжал Леонтьева до предела, как старую тряпку? Князев окаменел перед ним, точно гипсовая статуя, не в силах осилить и шага. Возможно, лишь один – в бездну.           – Андрей, – холодно произносит Александр, – не хочешь...           – Хочу, – понимает Князев, молча склоняет взор и послушно кивает. Отказывать такому тону, чего бы его обладателю не пришло в голову бесконечно страшно.           – Покурить отойти... Пошли. Фраза ощущается пьяным бредом, но возможно ли настолько потерять связь с реальностью после первой выпитой бутылки? Саша ведь вполне здраво оценивает свое состояние, его не выдаёт даже лёгкое головокружение и бесцветный запах спиртного. До балкона они протискиваются сплошь не сразу – пол под ногами едва плывёт, а толпа незнакомых, кажется, даже Горшенёву людей передвигаются сугубо на ощупь. Они находят пару табуреток, на которые и присаживаются – это уже хорошо. Андрей, в отличие от Александра, головой вертит безбожно потеряно, смеряет взволнованным взглядом проезжающие снизу машины и дыхание выровнять пытается, да только натыкается на глаза напротив, взирающие в самую душу и судорожно вздыхает. Он даже не знает, что ему говорить. Впредь никаких импульсивных решений, Андрюх. Идея – дрянь. Долгое время они молча смотрят на восходящий закат. Александр закуривает, чтобы успокоить нервы и найти в себе силы начать непростой диалог. Андрей понимает это без слов, потому терпеливо дожидается — тот ведь всегда так делал, когда хотел что-то сказать, но сильно нервничал, и привычка не ушла за время их разлуки. Солнце медленно опускалось, становилось холодней, шум голосов за дверью не стихал, но, казалось, сейчас имеют значение только они вдвоём.           – Как ты вообще? Учишься ещё? – Леонтьев задаёт глупые вопросы, чтобы как-то начать разговор.           – Год назад уже выпустился, – тихо отвечает Князев, – подрабатываю пока, так, для опыта, чтобы потом нормальную работу найти.           – Похвально, – Александр выдаёт что-то вроде улыбки. Диалог снова заходит в тупик. Леонтьеву крайне тяжело говорить, голос дрожит – прямо сейчас хочется захватить Андрея в свои объятия и умолять больше никуда не уходить, остаться с ним, не бросать больше. Но он не позволит себе этого – он может только жадно рассматривать его, запоминать этот момент по секундам, вшить его в свою кожу. Леонтьев понимает, как это глупо – так долго бредить человеком, который уже тебе не принадлежит. Но ничего с собой сделать он не может. Саша так и не нашёл такой любви ни в ком другом, не почувствовал ничего подобного ни с кем другим. Душа рвётся на части от того, насколько глубоко он погряз в своих воспоминаниях.           – А ты как? – спрашивает Андрей, лишь бы не молчать.           – Да так... потихоньку, как обычно. Работаю там же. Особо нечего тебе рассказать. Ничего у меня не происходит.           – Нашёл кого–то? Этот вопрос застаёт Сашу врасплох. Андрей наверняка знает ответ — нет. Это ведь очевидно. Да и к чему такие вопросы? В сердце снова что-то кольнуло.           – Нет. Так, знаешь, как бродячая собака – то туда, то сюда перебираюсь... Андрею не менее тяжело говорить; он не хочет возвращаться в то время опять, ему это не нужно, в отличие от Леонтьева. Андрей хочет только усмирить душу, узнать ответы на вопросы, которые так долго его волнуют, и жить дальше с чистой совестью. Того же хочет и Александр, но, разумеется, не только этого. Он-то по-прежнему на что-то надеется.           – А ты?... – проглотив комок в горле неуверенно интересуется Леонтьев.           – Ну, нравится кое-кто... Не более. Леонтьев ничего не отвечает – ему снова нужна минутка, чтобы всë переварить и подготовиться к ключевым вопросам. Тяжко после стольких лет узнавать правду.           – Андрей, послушай... – Александр опускает глаза и глубоко вздыхает. – Я просто хочу понять кое-что...           – Я тоже.           – Почему ты тогда ушёл от меня, ничего не сказав? Что я сделал не так? Ты не представляешь, как долго я мучал себя этими вопросами. Я перебрал все варианты, но так и не понял... Князев весь сжимается. Его лицо в один миг принимает гримасу самого искреннего отвращения с нотками страха. Говорить особо нечего. Он ощущает себя беспомощнее новорождённого, разом выпалить всю рвущую сердце истину обыденно страшно. Саша ведь его не ударит? Свинцовый ком встаёт в горле, и Князев чувствует, как трудно становится дышать. Блять. Перед глазами плывёт одно единственное воспоминание, на котором он, схватив своего спутника под локоть, шёл с концерта, вход в который Александр по-джентельменски оплатил за Андрея, имеющего в кармане деньги, максимум, на проезд до дома. Какими оленьими глазами он смотрел на мужчину, полными обожания и отчаяния, и взгляд этот посмертно принадлежит только ему, Саше. Никто впредь не удостоился этих заплаканных глаз, полных разочарования и боли, полных любви и преданности. Больше он ни на кого так не посмотрит. Чёртов Хатико. Чёртовы глаза. Слишком интимно всё это для него одного. – Поцелуй меня. Князев по сей день не знает до чего глупо та улыбка выглядела со стороны, но в мыслях он Леонтьеву готов был отдаться полностью, без раздумий и капли сожаления. В тот день они действительно долго простояли под густым снегопадом, целуясь. Андрею тогда едва исполнилось девятнадцать. – Поехали ко мне? – Леонтьев мягко отряхивает андреевскую шапку от лишнего снега, заботливо целует в румяный нос и смотрит влюблённо донельзя. – Чай пить? – И не только. В своих мыслях Князев смеётся, так заливисто и искренне, словно никакого Саши перед ним и нет, но ощутив весь груз серой реальности на собственной шкуре, он начинает скулить похуже брошенной собаки. Не уберёг, Сашка. Роли обернулись на все сто восемьдесят градусов – доигрался. Андрей тогда ещё совсем невинным был, в колледж на электричке ездил, поздними ночами встречал с тёплым ужином и полным послушанием. А Александр, в противовес Князеву, не знал куда девать своё непонимание происходящего и полную потерю в пространстве. Не бывает все так хорошо, верно? Кажется, он разрушил все по собственной воле.           – Саша... – Андрей сжимает губы. – Тогда, столько лет назад, я не знал, как обсуждать то, что мне не нравится. Я всегда выбирал промолчать и стерпеть, но обида, она... Она накапливалась во мне, понимаешь? И в один момент пузырь просто лопнул. Я устал, Саша. Устал бояться твоей же неопределённости. Леонтьев хмурит густые брови.           – Но что? Что я делал не так? – Александр резко поднимается, повышая тон, отчего Андрей слегка пугается. Никаких сил трястись от страха не было. В глазах Леонтьева неизмеримое количество невышедшей боли. Ненависти ко всему живому примерно столько же.           – Много всего было, перечислять будет слишком долго. Возможно, если бы я сказал тебе об этом, ты бы изменился, но теперь я этого уже не узнаю... Я уверен, что ты пренебрегал мной не со зла, Саш. Ты просто не знал, как нужно, я понимаю, но... тем не менее, для меня это не оправдание. Я старался только для тебя, для меня существовал лишь ты. Мне было с тобой хорошо ровно также, как и хуево. Я не мог вечно просыпаться в объятиях, лежать с тобой до самого обеда и довольно урчать от каждого твоего прикосновения, а вечером убиваться от того, что ты не отвечаешь ни на один звонок и пропадаешь на несколько дней. Мы просто разные, понимаешь? Найти себе кого-нибудь более стрессоустойчивого.           – Нет, не понимаю. Андрей, я просто... Надеялся... на что-то.           – Саша... – Князев глубоко вздыхает и вытирает накопленные слëзы рукавом кофты. – Между нами всë, пойми. Перестань жить прошлым. Продолжать как раньше – ничем хорошим не кончится. Я пробовал заменить тебя, не получилось, не выходишь ты у меня из головы, слышишь? Я ведь не делаю тебе мозги, не умоляю вернуться. Я просто... Живу дальше, как живётся. Леонтьев вспоминает, как пережил расставание с Андреем. Раньше, до Андрея, он не придавал особого значения уходу людей из его жизни — ушли и ушли, значит так предначертано было. Тогда, вместо хоть каких-то объяснений, он получил одно сообщение: «прости, но я так больше не могу. Давай это закончим». Леонтьев не смог так просто отпустить человека, который был для него всем миром — сколько бы он ему не писал, умоляя ответить, проклинал и материл, бесконечное множество раз звонил — не получил не единого ответа. Князев резко и бесследно исчез из жизни Леонтьева, не попрощавшись. А ведь когда-то в шутку твердил, что, если уйдёт — то обязательно попрощается. После Александр ушёл в продолжительный запой. Он и раньше был склонен к алкоголизму (спасибо всему семейству за наследственную подверженность), и расставание дало повод уйти во все тяжкие бесповоротно. Отец давно спился по-чёрному, отчего и умер, а вслед за ним и мать. Некому было Леонтьева вытаскивать из этой ямы, немногочисленные друзья пытались как-то помочь, но это было бессмысленно. Вылезти оттуда он смог только через два года. Хочет ли он снова через это пройти? Определённо — нет. Только сейчас Леонтьев понимает, что всë действительно окончено. Он отказывался это принимать долгие годы. Адрей давал ему повод и стимул жить; ему нужна была не любовь, а опора, то, ради чего есть смысл существовать, вера в то, что он живёт не зря. То, отчего он мог почувствовать себя живым. Ушёл Андрей — ушло и всë остальное – та любовь, поддержка и элементарная забота. И поэтому они сейчас тут: Леонтьев надеется заново вернуть себя к жизни с помощью Андрея (хотя как прежде уже никогда не будет), а тот, понимая это, хочет открыть ему глаза. Всë кончено — ничего не вернуть. Их жизненные пути разошлись безвозвратно. Понять и принять это смог лишь Андрей, которому ранее прожужжали все уши.           – Но... Может быть, хотя бы попытаемся? – не унимается Александр, – Андрей, нельзя быть таки...           – Нет, Саша. Я не люблю тебя. Этого тебе достаточно? Я стараюсь разглядеть твою фигуру в каждом встречном, но каждый раз ухожу глубоко в себя и уезжаю к... – Саша жмурится, – неважно. Леонтьев, несколько секунд промолчав, резко встаёт и уходит, кинув последнее: «Да пошёл ты».

***