Литомор

Кровь на камнях от движения ладони застывает размашистым бурым крылом. Хищным, встопорщенным, хоть и рваным. Ричард замечает это вскользь, продолжая пытаться одной рукой остановить идущую из носа юшку, одновременно про себя проклиная навозника. Четвероклятый Колиньяр! Он опять… Он опять оказался сильнее. Быстрее. Ловче. Лучше, раз ему удалось его ранить. И именно это, то, что подобный выскочка посмел поднять руку на Человека Чести, то, что ему удалось пролить кровь в сотни раз дороже собственной, задевает сильнее боли. Жжет и колет, отдаваясь недовольным каменным гулом в висках и дрожью в пальцах. Тех самых, что сейчас против воли скребут по камням, по крови, выводя ломкий, чёткий узор: крови не надо много, она знает сама, как и что. Нужен лишь толчок, импульс, определяющий, для чего и кто станет ее целью. - Ричард, ты в порядке? - уточняет, подойдя ближе Арно. Ричард рычит, машет головой, смаргивая злато-багровую, точно герб, пелену перед глазами и тонкий, словно идущий откуда-то изнутри, снизу зов. Певучий и звонкий, совсем не похожий на камни, больше на…птичью трель. - Да. Уже… все хорошо, - выдыхает он. В голове, точно перышки, оседают отзвуки, глушат злобу ласковым шорохом. Ричард отталкивается от стены, вставая на ноги и пытается улыбнуться. Арно не особо верит ему, подставляет плечо. - Давай на всякий случай заглянем к отцу Герману, пусть тебя осмотрит. Этот медведь совершенно не умеет сдерживать силу… При упоминании Колиньяра всё внутри вспыхивает, но быстро стихает. Ричард кивает, позволяя себя увести. Дом укладывает под их стопы кратчайшую дорогу до чужой кельи, растворяя в себе ржавый росчерк крыла. *** - Так-так, кто же у нас здесь? - голос вкрадчивый, мягкий, точно перышки, окутывающие его черным дождем. Ричард подставляет руку под очередное, но те тают искрящимся пеплом, едва коснувшись кожи. Он чувствует взгляд - пристально-хищный, но не несущий угрозу. Пока. Он не видит, но знает эти глаза, знает, что они горят, как гранат в свете огня или кровавый янтарь, поймавший луч в свои грани: ярко-желтый с сочным оранжевым бликом. - Птенец, уже покинувший гнездо, только… Вблизи они кажутся ещё ярче, ещё светлее и чище. Ричард вязнет в этих глазах настолько, что приходит в себя, лишь когда челюсти бережно касаются когтистые пальцы, очерчивая контур, удерживая взгляд. Тонкие черненые губы размыкаются на выдохе, когда тот склоняется ближе, шепча: - Почему ты никак не взлетишь? Он изучает, он ищет: пальцы скользят по щекам и скулам, по шее, плечам, ключицам, оставляя невидимые следы линиями приятного, живого жара - как если бы огонь мог быть жидким и его капли скользили по коже Ричарда. И вскоре глаза недовольно щурятся, а ладони обхватывают лицо юноши, поднимая его к другому, остроскулому и точёному, с знакомыми до боли, до удивленного выдоха чертами, и тот сам отвечает на свой вопрос: - Тебя не учили… Не беспокойся, Повелитель, - он взмахивает густыми угольными ресницами, улыбаясь: - Со мной ты покоришь небеса и этот мир. Его голос протекает под кожей лавой, а по ней - шелковым жгутом. И Ричард, хоть и видит его впервые в жизни, верит ему, как никогда не верил. Потому что хочет ему верить. Потому что чувствует, что он, в отличие от многих, исполнит всё, о чём сказал. Потому что всё в нём откликается на отчаянное раболепное торжество, золотом топящее птичью радужку глаз. - Но… кто ты? - всё же спрашивает Ричард и слышит совсем не обидный, а даже мягкий и теплый, как уголья в жаровне, смех. - Повелитель, неужели ты забыл? - он отступает на шаг и кланяется, прикладывая ладонь к покрытой темными перьями груди. - Я - твоя Птица. *** Ричард начинает видеть его и наяву: в контурах пламени факелов и свечей, в угольных бликах оживающих по углам теней, в шорохе перьев по камням. Дом становится роднее замка, в котором он родился. Ричард ощущает его псом, подзабывшего своего хозяина за долгую разлуку, и теперь, узнав, безмерно радостно льнущего ближе, подставляя лобастую голову под ласкающую длань. Дом убирает засовы и распахивает двери. Сводит мышей с троп и делает факелы ярче. Ставит кости-камни веером, позволяя спустится к собственному сердцу. Ричард осматривает своды древнего храма, не веря, что видит его наяву, а не во снах, гладит колонны пальцами, обводя знакомые, родные символы: бык, вепрь, медведь и пёс, нет, не пёс - волк. Трогает гладкий, аспидно-черный алтарь с золотыми жилами и искрами, что при прикосновении вспыхивают ярче, рассматривает изображённого на стене мужчину. Тот похож на отца настолько, насколько сам Ричард - на Эгмонта. В черных с золотом доспехах, в плаще с кровавым подбоем, тот смотрит на Окделла строгими серыми, как зимнее небо Надора, глазами, держа на локте большую чернокрылую птицу с багрово-огненным хохолком. Ричарду даже стыдно, что он не узнал Птица сразу. Ну да, конечно, кем ещё тот мог быть? Он тянет руку, но так и не решает коснуться, чувствуя жар и мягкость уже в пяди. Прослеживает взглядом чужой остро-золотой взор, снова опуская глаза на алтарь. Вспоминает тусклый кровяной росчерк крыла на камне, и, озарённый, прикладывает к камню ладонь, проводя с нажимом. Камень точно плавится, поглощая в себя кисть наполовину, пульсирует гулом, быстро, но бережно размыкая кожу, обнажая крови путь, точно чужой язык рассекает губы в поцелуе. Крови не надо много - лишь напомнить, месту и ему, кто они друг другу. И когда та, вторя жилам, растекается по алтарю древесным корнем, золото начинает пульсировать в такт его сердцу. Закат на стене загорается ярче, а луна прямо на глазах поднимается выше, ведя за собой ночь, пока не замирает над головой Лита. Пращур смотрит на Ричарда, смотрит в душу, но уже теплее, благостней, чуть заметно кивая и одновременно приподнимая уголки губ. Птица на его руке дрожит, оживая, вертит головой, разыскивая его, пока не ловит чужой взгляд. Ричард улыбается ему и тянет вперёд исходящую кровью руку под довольный клёкот. И в миг, когда Ричард прикасается, мир накрывает тьма его крыльев. *** …Жил-был Птица. На свою беду, был он силён и горд, красив да смел, а потому - обречён. Однажды ночью Птица попал в грозу, летя над морем. Ветер пытался закружить его, Молнии стращали, разбиваясь в небе там, где он был миг назад, Волны рычали пеной, желая его поглотить. А на Скалах впереди стояли Четверо, наблюдая за его борьбой… *** Первым это заметил Паоло. Тень, накрыв его, мгновенно исчезла, бесшумно стелясь чернью по земле. Перетекла на колонны, обрамляющие двор, на кровлю, становясь чётче и быстрее, пока не поднялась выше, неподвижно замерев на шпиле и в последний раз взмахнув огромными крыльями. Кэналлиец прищурился, вглядываясь, и ахнул: - Что это такое? Стоявший в стороне Ричард любовался Птицей и ответить не успел. - Это литомор, - не найдя в лицах других понимания, Эстебан фыркнул, но продолжил: - Иначе называемый рыжим или надорским гамаюном. Одна из самых редких крупных и опасных птиц, обитает только в Надоре. Пабло, как и остальные, повернулся к крылатому, заново его осматривая. По поводу крупности вопросов не возникало, тварь была минимум в три бьё высотой, а крылья - и вовсе в десяток! - Большой птиц, - с уважением кивнул Йоганн, баюкая в руках мушкет. - На всех хватит. Интересно, вкусный? Колиньяр, закатив глаза, прыснул, но тут уже в беседу вмешался Ричард, мягко положив свою руку на чужое плечо. - Йоганн, не надо. Литомора не стоит убивать. - Почему? - Ну, во-первых, его кровь может расплавить твои кости, - хмыкнул Ричард. - А во-вторых… - он оглянулся на Птица, улыбаясь. - … просто не стоит убивать того, кого в сказках моей родины называют Глашатаем Смерти. *** Четверо следили за Птицей, всё больше наполняясь злым азартом. Глаза Астрапа горели молниями, Унда - тёмной пучиной, Анэма - штормовыми вихрями. Лит, стоявший неподвижно, молча смотрел за живым силуэтом в небе. Пока ещё живым. И вот, одна из молний наконец достигла цели. Птица закричал, охваченный пламенем, почти как человек, но полёт не остановил, сдаваясь на волю стихий. Он, наоборот, ускорился, спеша к берегу - если уж ему суждено сегодня умереть, он сам выберет свою смерть. Не от предавшего его Ветра, не от жестоких в своей игривости Молний и точно не от голодных Волн. Птица выбрал Скалы, грудью бросаясь на острые базальтовые кромки. И Скалы выбрали его в ответ, мягко обнимая крупными и теплыми ладонями. *** Вторым с литомором, после унар, познакомился внезапно Арамона - кошки до сих пор изредка донимали его, хотя настойку кошачьего корня слуги давным-давно вымыли. Вот и этой ночью, услышав подозрительные звуки за окном, капитан, вместо того, чтобы накричать, распугивая безобидных кошаков, на свою беду встретился с огромной крылатой тварью с горящими золотом глазами. Совершенно не стесняясь криков и ругательств упавшего на пол капитана, гамаюн слетел с подоконника на накрытый к ужину стол, где, оглядев убранство, выбрал запеченную баранью ногу, которую, подхватив клювом, забрал с собой и вальяжно улетел прочь. С тех пор яркая птица стала такой же частью жизни в Лаик, как и суетливые мыши-слуги. Разве что встретить его, парящего над старым аббатством, было куда приятнее, хотя с наступлением холодов унары поглядывали в небо всё более голодно. Они ещё помнили рассказанную Окделлом легенду о том, что литомор - вещий питомец Лита и посланник Смерти, которая за верную службу сделала его кровь ядовитой, начисто лишая мясо съедобности, и не собирались ему вредить, но… Арно, смотревший вверх, сглотнул слюну. - Судари, да он издевается! На крыше одного из крыльев здания гамаюн был занят трапезой. Очень аккуратно, можно даже сказать, воспитанно и деликатно, тот отщипывал когтями от добычи кусочки, медленно их поглощая. - Как не посмотрим, так он жрёт! Окделл, чем он у вас в Надоре кормится? Ричард пожал плечами, отвечая: - Литомор, несмотря на внешнюю хищность, в основном падальщик и редко охотится сам. Так что, сомневаюсь, что его добыча придётся тебе по вкусу. - А я наоборот, сомневаюсь, что тухятина будет хуже той бурды, что нам дают на завтрак! Кляча твоя несусветна, дожил - завидую птице! - возразил Арно, вызвав всеобщий смех Ричард, улыбнувшись, добавил: - Хотя, в голодные годы, бывало, люди видели, как те нападают даже на медведей. - Медведей? - встрепенулся Колиньяр. Придд нахмурился, очевидно, прикидывая размеры птицы и животного. Та, конечно, была крупна, но не настолько. - Не целиком. Обычно литоморы просто быстро подлетают к ним, оглушают крыльями, и так же быстро улетают, вырвав кусок плоти - когти у них что надо. Ну а зимой, когда те спят, теми же когтями могут расковырять берлогу сверху и вытащить новорожденных медвежат. Те, хоть и крупные, но сопротивляться им не могут, вот гамаюны и убивают их, прячут неподалёку и постепенно поедают. Одного медвежонка гнездовью может хватить на несколько раз. Эстебан всё равно поморщился, поведя плечами, про себя радуясь, что эта тварь обитает только в Надоре. Валентин, ещё более задумчивый, снова посмотрел на птицу, точнее, на её огромный, в полтора роста её самой, причудливый хвост, аж свисающий с крыши. - Как он вообще с ним летает? Разве тот не должен мешать? Ричард рассмеялся, качая головой: - Я тебе больше скажу - он не то что летать, он нырять умеет! Даже примета такая есть: приход весны начинается с того момента, как гамаюны начинают рыбалку. Хотя обычно они летают не с таким хвостом, да. В норме хвост у гамаюна не очень длинный, чтобы не мешал в полёте, а такую красоту он отращивает только в брачный период. Хвост - их единственная ценность для человека. Ричард вспомнил, как последние три года селяне летом и осенью всё чаще собирались к скалам в поисках гамаюнов - не для того, чтобы убить, конечно, нет. Длинные, иссиня-чёрные с алой кромкой и очином мягчайшие перья очень ценили купцы. Да и убивать птиц ради их добычи не нужно было: гамаюны, точнее, их самки, сами вырывали их, когда, найдя партнёра, создавали гнездо и сносили яйца. Вот как раз, чтобы их сберечь, гнездо и устилалось мягкими и тёплыми перьями. Несмотря на устрашающую внешность и некую пылкость, литоморы “позволяли” людям забирать из гнезда пару-тройку перьев, если это им не вредило, а человек мог с ними договориться, например, предложив какое-то лакомство - эти птицы были редкими сладкоежками. Но горе тому, кто из жадности позарился на большее, например, на все перья разом или даже на драгоценное яйцо: охваченные яростью родители не знали пощады, а надорцы - хоть одного человека, что вернулся бы живым, выполнив задуманное. И то, что эта птица - Литов последователь, говорило уже то, насколько все жители свято чтили негласный уговор с ними, не трогая их и не вредя. Даже матушка, самого Лита считавшего демоном, завороженно замирала, смотря за полётом литомора над замком. А жители многих дальних, скрытых в самом сердце гор поселений, до сих пор, нанося боевую раскраску на лица, использовали тот же узор, которым природа одарила гамаюна. - Вообще-то, её придумал один из твоих предков, - в одну из ночей, когда Ричард засыпал его вопросами, рассказал Птица. - Он подумал, что раз всего из-за полосок на морде безобидную птицу так боятся, то раскрашенные так деревенские увальни смогут испугать армию. И, кстати, он оказался прав. Точно так же прав, как древняя легенда, расказываемая Ричарду как детская сказка: Птица, спасенный Литом от божьего произвола, поклялся тому в верности, став одним из его слуг. И из-за своей преданности позднее и пострадал, заточенный одним из потомков своего Повелителя в святилище под Лаик. - Но за что тебя так наказали? - удивленно качает головой Ричард. Птица полезен, очень. Он его учит, наставляет, показывает: как сделать так, чтобы не только слушать камни, но и они слушали тебя, как управлять Домом, как набирать силу среди людей. Учит быть сильным, учит охотится, учит… думать. Ведь не зря же Лит считался самым умным среди Четырёх. И Ричард учится. Первым делом - задавать нужные вопросы. Например, по какой причине такой полезный и верный слуга, как Птица, оказался заточён в святилище под Лаик. Тот жмет покрытыми черными перьями плечами, но отвечает, больше устало, чем зло. - Я сказал, что следовать за Раканами - глупость. - Что?! - вскакивает Ричард с кресла. Птиц, склонив голову к одному плечу, без всякой почтительности, но с привычной, невозможной для хрупкого облика силой, упирает ладонь в его грудь, легким толчком отправляя его обратно, поясняя: - От Раканов в нынешних одно название. Сам подумай, два Эрнани были бездетны из-за серой лихорадки - как же они смогли оставить потомков? Ричард задумывается, хмуря брови. Действительно, даже в хрониках говорится, что оба с детства не могли иметь детей, но… - Неужели их род угас? - с ужасом шепчет он. Вся его короткая, полная обещаний вернуть престол настоящим властителями жизнь проносится перед глазами острыми, режущими душу осколками. Птиц смеётся, запрокидывая голову. Ладонь его, погладив грудь Ричарда, поднимается выше, щекочет кончиками когтей кромку его челюсти, заставляя повернуть к нему лицо. В его изящно обрамленных чернотой глазах мягко плещется нежное золото, готовое поглотить Ричарда с головой. - Птенец, кровь бога не так легко уничтожить… Конечно, нет: Раканы до сих пор живут в мире, хоть и под другим названием. Если хочешь, я смогу их отыскать, но на деле… Оллары не так уж и плохи. Ричард хмурится ещё сильнее, отводя взгляд. - Я… не знаю, что тебе ответить, это сложно. Слишком сложно, чтобы решать сейчас, когда истина, вроде бы и лежащая на поверхности, но так усердно всеми хранимая, ещё ранит. Когда осознание, что отец умер зазря, ещё слишком остро. Ладонь смещается на макушку, ободряюще поглаживая. - Не беспокойся, Ричард. Это не тот вопрос, на который нужно отвечать немедля. Всё же, можно не отдавать престол Раканам, а занять его самому - ты ведь тоже наследник бога. Эта мысль, простая и логичная, одновременно и восхищает, и ужасает Ричарда. Стать королём? Править? - Бррр… - Ричард трясёт головой, смахивая пугающе быстрое опьянение от этой задумки. Как легко, как пьяняще оказалось поддаться самой идее власти, будучи столько лет под долгом обязательства вручить её другому. Птиц смеётся ещё громче, искреннее, довольный своей каверзой и чужим ответом. - Да, власть, одна мысль о ней, дурманит, Птенец, пьянит и губит, как сакотта. Поэтому и отвращение к ней нужно лелеять с ранних лет. - Отвращение? - удивляется Ричард. Он знает, что Птиц хочет привести его к власти, дать силу, но зачем тогда… - Тот, кто наслаждается властью, на деле не способен использовать её. Власть, вне зависимости от вида, не более, чем инструмент для достижения цели. Простыв, ты пьёшь лекарство, но испивая его здравым и без меры, лишь отравляешь сам себя. Птиц вернулся на собственное место и взял кубок. Сделав глоток, смочив горло и губы, продолжил: - Власть следует использовать, а не злоупотреблять, но и пренебрегать без меры - глупо. Она похожа на нелюбимую, но благородную и хорошую супругу: не стоит портить с ней отношения, нужно лишь обозначить границы, выполняя обоюдный долг - и тогда сосуществование будет в радость для вас обоих. Ричард снова кивает, запоминая. Ему ещё рано думать о женитьбе, да и мало кто согласится на брак с нищим герцогом, у которого за душой лишь загнивающий от поборов феод и древнее имя. Это изменится. Не так скоро, как хотелось бы, но обязательно. А пока… Ричард закрывает глаза, засыпая крепче под ласковое мурлыканье гамаюна. *** Он не может их не сравнивать. Сходство, с одной стороны очевидное, осознаётся им не сразу, лишь когда уже другие отмечают, что он слишком часто задерживает взгляд на Эстебане. В очередной раз, во время прогулки Арно снова облизывается на литомора, пока тот неловко переступает лапами по ветке, прежде чем улететь. Ричард, как и прочие, смеётся от этого, точнее, от осознания того, что виконту, кажется, удалось смутить Птица. Однако проходит с десяток минут, и Арно чуть не падает на землю из-за того, что сверху на него рушится тёмная туша. - Разрубленный Змей! Что это за тварь! - Арно чешет затылок, разглядывая инстинктивно пойманное тело и быстро его узнавая. - Тетереф, - подтверждает общую догадку Йоганн. - Большой. И точно съедобный. Унары переглядываются, после чего переводят взгляд на гамаюна, усевшегося на ветку неподалёку. Тот вытягивает длинную шею понизу, высокой короной поднимает огненный хохолок, вопросительно клокочет, крылом указывая на добычу. - Это гад ещё и издеваться умеет?! - Скорее, ему нас жалко. Видимо, из-за черной формы, принял нас за птенцов, - выдвинул своё предположение Придд. По его лицу видно, что он и сам своим словам не верит, но… Ричард с улыбкой забирает тетерева, начиная общипывать. - А не всё ли равно, зачем он это сделал? Главное, у нас есть мясо, нужно только его приготовить! Унары снова переглядываются, после чего бросаются врассыпную. Благо, из-за скупости Арамона не нанимал садовника для ухода за землями, и сухостоя вокруг полно. Литомор, довольно жмурясь, наблюдает за ними сидя с ветки, и отблески пламени в его глазах горят даже ярче, чем сам костёр. *** - Почему ты похож на него? - спрашивает Ричард, снова оглядывая свой сон. Сон снова другой, точно Птица показывает ему каждый раз новые земли, новые… миры. Но они неизменно родовых цветов: черного, золотого, всех оттенков алого. Этот мир похож на город. Золотой город, с песочными мостами, золотистыми стенами, даже мостовыми. Внизу черные воды отдают серебром на гребнях, отражая полночное небо, усеянное алмазной крошкой звёзд, с далёкими бликами подаров по краям. Ричард стоит на вершине черной башни, наблюдая за огнями под собой, за живыми огненными реками. Город огромен, куда больше Олларии, и так красив с высоты полёта, так хрупок… Птица подходит со спины, укутывая от ветра своим крылом. Наклоняется, трётся лицом о плечо, мурлыча: - Мой облик зависит от тебя, Повелитель. А ты желаешь его. - Я не… - Ричард краснеет, спешно произнося, но не договаривает, когда коготь смыкает его губы. - Шшш… Желаешь, Птенец, ещё как желаешь! Так сильно, что пролил свою кровь, и она, вместе с твоим желанием, освободили меня… О, не стыдись, Повелитель - в этой жажде нет ничего постыдного. Человека можно желать по-разному: желать его поражения, желать его верности, желать его тела…А то и вовсе желать его всецело. - Но разве это не грех? Не противоестественно и не противно Создателю? - шепчет, сам себе не веря, Ричард, слишком завороженный чужими, такими непривычными, но манящими словами. Птиц фыркает, обдавая горячим выдохом шею, качая головой. - И думать забудь об этой чуши. Вот любят же люди искажать да приписывать Ему всякую дрянь… Ничего подобного Создатель никогда не говорил. Ричард уже знает его историю, знает, что Птица встречал Создателя лично, до того, как тот ушёл с Кэртианы, как и Четверо за ним следом, но ему ещё трудно осознавать это. Что всё, во что он верил, во что верит его мать, оказалось ложью. - Делать больше Создателю нечего, чем следить, кто с кем гнёзда собирает. Тем более, порицай он, как бы он позволил Раканам появиться? - В каком смысле? - В прямом, - Ричард не видит его глаз, но знает, что Птица хитро щурится, лукавство так и сочится в голосе. - Как думаешь, как Раканы могли унаследовать силы, если те передаются по мужской линии? Ричард представляет и краснеет пуще прежнего. - А как… - Не скажу, что это просто, но… - Ладонь мягко, чтобы не спугнуть, спустилась от груди к животу, прижимая Ричарда ближе к горячему Птицу, что уже поглаживал дланью юношу, нашёптывая: - Плоть покорна воле, и если воля крепка, если она принадлежит богу… Разве она может отказать? Ричард, не дыша, накрывает своей ладонью чужую, переплетая пальцы. - Думаешь, почему в легендах говориться лишь о жене Унда, а не прочих, и почему лишь она не смогла дать ему потомка? Унд берёг её, не желал смерти, но женское лоно было недостаточно сильно, чтобы в полной силе перенять его кровь… Ты же слышал о Марке и Лаконии? В древности подобные союзы не были пустой прихотью, о нет! Это было честью, это было страстью, способом вернуть силу крови, порождая по-настоящему мощных потомков… Пальцы сжимаются, царапают сквозь ткань низ живота, заставляя мышцы поджаться, задевая что-то внутри, не в плоти даже - в самой природе, ласковым жаром. Ричард со стоном впивается в парапет перед собой одной рукой, чтобы не рухнуть на Птица, продолжающего: - Ты желаешь его в том числе и потому, что чувствуешь в нём силу. Не бога, не крови - человека. Того, чей род поднял себя с самых низов, встав вровень с достойнейшими. Ты видишь его красоту, знаешь его ум и не можешь не думать о том, насколько прекраснее и сильнее он может стать, если будет принадлежать тебе. Ричард бессильно прикрывает глаза, не представляя, а видя под веками чужую улыбку и сверкающие от счастья зелёные глаза. Птица стихает, продолжая обнимать его, подрагивающего от ощущений и мечтаний, нежно касаясь кромки уха черными губами, шепча напоследок: - И коль ты так сильно желаешь его, Повелитель, обещаю - он будет твоим. *** На следующую ночь весь Лаик был разбужен громким и гневным, но не испуганным криком, чей источник просто не успевают определить. Однако днём Эстебан с красными, бессонными глазами, едва взяв в руки мушкет, направляет его на гамаюна и выстреливает. Литомор без особых усилий с насмешливым клёкотом уворачивается от пули, продолжая полёт, пока Ричард смеётся в кулак и качает головой. Эстебан не сдаётся так просто. Впрочем, стоило ли ожидать иного от того, кого за время учебы дважды чуть не придушили? *** - Хоррроший мальчишка. Горрдый, - распушившись от довольства, замечает Птица. - Одно удовольствие его приручать. Представляешь, он сегодня попытался изгнать меня рябиной и полынью, точно я какой-то выходец или тварь! - А разве нет? - через улыбку уточняет Ричард, вызвав у Птица фырк. - По своей природе я ближе к астертам, но воплощаю не одну стихию, да и… Птица поднимается со своего места, чтобы сделав несколько шагов опуститься на одно колено перед Ричардом и, прикоснувшись к его руке лбом и губами, произнести: - Пока существуют Скалы - существую и я. Ричард кивает, понимая, о чём он: пока существует род Окделлов, сам Надор, над его пиками будут летать гамаюны. Он гладит рыжие локоны и спрашивает, разглядывая острые, совсем как у осунувшегося от усталости Эстебана, черты. - Я хотел узнать… Неужели так обязательно изводить его? - О, способов много! - заверяет его Птиц, ластясь под руку, жмурясь. - Из простых, я мог бы просто занять его тело и место, но… - он приоткрывает глаза, смотря без всякой поволоки нежности. - Но тебе же нравится не только его тело, верно? Ричард кивает, одновременно выдыхая. Да, признаться себе, что ему действительно нравится Эстебан, было трудно. И ещё труднее - признать, что это не похоть, не описанное Птицей влечение силы к силе, а нечто большее. Нечто, что только зарождается в нём, не имея имени, пылкое, но ещё неокрепшее, хоть и сильное. - Вот. Поэтому, так важно показать Эстебану, что у него не так широк выбор действий. Впрочем, тот уже это понимает, раз обратился к тебе, верно? Окделл поневоле прыскает, вспоминая сегодняшнюю встречу, когда Колиньяр попросту зажал его в углу, тряся и требуя, чтобы Ричард отогнал от него “своего Птица”. Как раз обращение и убедило в том, что темные тени под глазами Эстебана и его взвинченность в последние дни - дело рук духа. - Разве так он не возненавидит меня сильнее? - Повелитель, он уже тебя ненавидит. И учитывая разницу в воспитании и положении в обществе, продолжайся всё так, как должно, скорей всего, один из вас убил бы другого. Ричард не может не признать его правоту: продолжай он следовать навязанному долгу, Эстебан был бы для него врагом сродни Алве. Может быть, даже хуже, потому что Алва - это Алва, а Эстебан столько времени был рядом, хоть и не близко. - Однако нет ничего невозможного. И чем больше его мысли будешь занимать ты, тем быстрее он с ними свыкнется. С тем, что будет с тобой. Ненависть не обратна любви, наоборот, это лучший путь к ней от равнодушия. *** Вскоре Ричард замечает, что Птица был прав: взгляд Эстебана замирает на нём всё чаще, всё дольше, горя не только от злости, но от чего-то… чего он ещё не понимает сам. Ричард ждёт. Терпение - кольчуга сильного, и он даже удивляется, как ныне оно легко ему даётся, особенно после письма от Штанцлера. Да, в первую секунду он был зол и обижен, а потом задумался. Кардинал сколь угодно может запрещать брать его в оруженосцы, но на деле никто, никто, даже король, не может этого сделать. Выбирает не эр, а Талиг, и если кто-либо из Людей Чести назвал бы его имя на площади в день Святого Фабиана, Сильвестр не имел бы права ничего сделать. А значит, его так называемые товарищи и друзья просто не захотели рисковать своими шкурами. Ричард усмехается, сминая лист в кулаке так, что после тот рассыпается пылью. Лаик мерно гудит, насыщаясь его праведным гневом от чужой трусости, но… На деле, то, что у него не будет эра, даже к лучшему. Дома и Скалы помогут раскрыть силы, которых пока хватает лишь на мелкие фокусы. Главное, успеть передать в тессорию прошение о снижении налогов - всё же, восстание провёл предыдущий герцог, а не получивший титул Ричард, и народ уже начинает испытывать трудности. За три года, в которые остальные будут приставлены к наставникам, многое может измениться… И особенно сильно - он сам. После того, как Герман разводит их по кельям, а затем отправляется к Арамоне вправлять ему мозги (Птиц как-то признался, что клирик это делает необычным, хоть и эффективным и приятным для участников, образом), Ричард едва успевает снять дублет, как в комнату кто-то проскальзывает, плотно закрывая за собой дверь. Эстебан кажется тенью, мало чем отличаясь от виденных в галерее выходцев. Тихий, со склоненной головой, полный сомнений, он коротко смотрит на Ричарда перед тем, как снова опустить голову, одними губами произнося: - Ты… действительно желаешь меня? Окделл поворачивается к нему неспешно, давая время на размышление и себе, и ему. - Да. Но точно не собираюсь брать тебя силой, так что, если ты собираешься строить из себя жертву, то тебе лучше уйти. Вот теперь он смотрит прямо. И долго. По-звериному пристально, даже верхняя губа дрожит, ощеривая зубы. - Изсссдеваешшьссся? - слышать в его голосе шипящие, змеиные ноты… Волнительно. И нисколько не пугающе - Ричарда не удивить дикими повадками, спасибо Птице. - Немного, - с мягкой улыбкой подтвердил Окделл, а после, сев на свою нетронутую постель, похлопал ладонью рядом, предлагая. - Поговорим? Колиньяр поднимает бровь, оглядывая Ричарда с ног до головы, словно проверяя, не свихнулся ли тот окончательно, но подходит ближе, хоть и садится дальше желаемого, всё ещё подозрительно косясь, однако Окделл продолжает мягко улыбаться, нисколько этим не задетый. То, что Эстебан здесь, с ним и готов к переговорам - уже победа. Ричард любуется тем, что сейчас Эстебан, задумчивый, удивленный, измученный - рядом. Сам пришёл. И не считая нужным утомлять его ещё сильнее, говорит первым. - Да, я действительно питаю к тебе приязнь и желание, - чуть подумав, признаёт Ричард. - Можно сказать, я влюблён в тебя. Эстебан щурится и тянет: - Окделл, и ты так просто, открыто говоришь, что испытываешь тягу к мужчине, ещё и из нового дворянства? - А что из этого смущает тебя сильнее? Твой пол или родословная? - усмехнулся тот в ответ. Но Эстебан смотрел серьёзно. - Это должно смущать тебя. Точнее, стыдить и злить. Окделл, я отлично знаю, как эории относятся к таким, как я. Да и ты в первые дни отменно это демонстрировал. Теперь Ричарду уже немного стыдно, но показывать это, как и признавать - лишь уверять Эстебана в его правоте, а это нежелательно. - Как ты и сказал, это было в первые дни, - выдохнул Ричард, отвечая Эстебану не менее твёрдым взглядом. - У меня было время привыкнуть и принять себя. Колиньяр отводит глаза первым, тускло загораясь румянцем на скулах и шее. Пальцы нервно царапают ткань на бедре, стискивая её в кулак. У него времени не было, Птица не оставил, как и возможностей. - И поэтому ты натравил на меня…Этого. - Нет, - качает головой Ричард. - Я ничего не говорил ему и не приказывал. Он… он сам решил. Они снова замолчали, не зная, что ещё можно сказать, но минуту спустя, Ричард спросил: - Что он делает с тобой? Птица, когда речь заходила об Эстебане, распушался без меры, рассказывал, что успел узнать, и гордился им так, точно тот был его любимым учеником. Но он ни разу так и не сказал, как же сманивал его на сторону Окделла. Тот то ли шумно выдохнул, то ли усмехнулся, резко, с оскалом поворачиваясь к Ричарду: - Ты знаешь, как от жара кожа вместе с мясом, пузырясь и шипя, слезает с костей? Как молния сбегает по телу металлическими нитями, на которых каждая мышца дергается, точно марионетка на верёвочках в руках припадочного кукловода? Как дым и пепел от собственной плоти выедает глаза, а в глотке, несмотря на слезы и кровь, так сухо, что она идёт трещинами перед тем, как осыпаться хлопьями? Он… - Эстебан запинается, теперь вместо ткани обхватывая себя за плечи, но проговаривает твёрдо, даже не закрывая глаз: - Он показывает мне… разное. Так, что я чувствую это на себе. Так, словно это было со мной, но… Это не всегда ужасно. Он просто… рассказывает мне, что случается, когда идёшь против своей природы. Когда отторгаешь настолько сильную любовь. Колиньяр говорит ужасные вещи, но Ричард вздрагивает лишь на последних словах. Он никогда не говорил, что любит Эстебана, страшась этого, но теперь, хоть и косвенно услышав это от него самого, не может отвергать. И это действительно страшно. То, что испытываемое им - больше, чем просто желание, больше, чем он сам осмеливался думать. Ричард вздыхает, повесив голову. Смотрит на Эстебана искоса, прикусывая щёку изнутри. Ну, так что? Он угомонится, если я с тобой пересплю? Ричард царапает колено, чтобы не выдать волнение, произнося: Ты можешь попробовать. Эстебан прищуривается, но после фыркает раздражённо: Ну ты и сволочь! И нагибается, поцелуем прикусывая нижнюю губу Ричарда. Ты же сам знаешь, что я не прощу себя, если не попытаюсь… - шепчет он в губы, целуя их уже мягче. Колиньяр, как и всегда, не собирался мириться с восстающим против него миром, решив перейти в контрнаступление. Опомнился Дик уже лежа на кровати, с языком Эстебана на шее, и руками,стискивающими его бока. На секунду глаза Эстебана, нависшего над ним, вспыхивают самодовольной зеленью, но она быстро стихает, сменяясь пристальным, тяжёлым и почему-то грустным взглядом. Медлит, переводя взгляд с одной черты на другую, долго замирает на губах, опускаясь, но когда кончик носа касается кожи, он снова смотрит Ричарду в глаза несколько мгновений перед тем, как опустив наполовину веки, поцеловать. В этот раз прикосновение мягкое, хоть и более плотное, глубокое. Эстебан словно пробует, как это - целовать Ричарда. Не поцелуй даже, а попытка довериться. Хотя бы так, одними губами. Окделл мягко всасывает скользнувший между губ кончик языка, углубляя поцелуй. Сам не пробует, но охотно принимает всё, что даёт ему Эстебан, подхватывая каждое движение, отзываясь, как может, как умеет, прикосновением и стоном. Пальцы дрожат, стискивают ткань, силясь снять одежду. Эстебан, удерживаясь на локте, тянется помочь, отрываясь лишь для того, чтобы стянуть сорочку. Он был горячим, горячее самого Ричарда, и тот даже поднял ладонь, сначала прижимая её к шее, а затем ко лбу, проверяя,нет ли жара - трудно всё ещё было поверить, что тот решился, действуя в своем уме и здравости. Взгляд Эстебана дрогнул, потемнел ещё сильнее, когда он перехватил руку, начав осыпать её поцелуями от запястья к локтю, отчего Ричард ощутил, как загорается сам. От отчаяния, от очевидной обречённости этой ночи, хотелось выть, кусая подушку. Скулить, обвивая языком мозолистые пальцы во рту, что сейчас обводили по кругу ареолы. Рычать, прикусывая ключицы, плечи, шею, чтобы дышать в неё потом и солью, а после долго, виновато-нежно зализывать отпечатки. Хрипеть, сдерживая крик, когда ладонь, едва ослабив шнуровку, с нажимом проводит по животу, проникая под ткань, чтобы коснуться естества. Эстебан выдохнул ему в грудь, целуя чуть выше соска. Дрожащие ресницы по коже - крылья мотылька, зовущего бурю. -С-скотина, - выдохнул Ричард, облизывая губы. Собственные пальцы царапнули навершия тазовых косточек - штаны с Эстебана сползли непристойно низко, так, что было видно начало треугольника паха и светлое полотно, облепившее головку оттягивающего белье книзу члена. От вида маленького полупрозрачного пятнышка рот мгновенно наполнился слюной. - Что ж ты такой…- Эстебан сщурился остро, одновременно проворачивая руку, обхватывая фаллос Повелителя, заставляя Ричарда захлебнуться стоном. - …нежный? Не получалось, никак не получалось связать колкие слова, упрёки и издёвки с задумчивыми взглядами. Немногочисленные точные удары - с бессчётными поцелуями. Холодное пренебрежение - с трепетным голодом в прикосновениях. А потом Колиньяр снова смотрит на него, и в зелёных глазах Ричард видит то, чего не было, даже когда его душили у всех на виду. Эстебан боялся. Так боялся, что зрачки обратились в точки, несмотря на возбуждение. А у такого гордого, отчаянного человека, как он, страх мог становиться лишь одним - злостью. Губы неприятно, плаксиво и косо, точно от боли, скривились. Ровные дуги бровей нахмурились молниями, когда тот, потянувшись, снова начал осыпать лицо поцелуями, спешными и колючими: Чтобы ты, Окделл, не смог, не смел забывать! Ни меня, ни того, что … Вздрагивает, как от удара, хотя Ричард лишь обхватил руками голову, приминая медные кудри, прижимая к себе ближе, накрывая его губы собственными. Он никогда не видел Эстебана таким красивым. Для гордости нет ничего страшнее мягкости. Этой горячечной, безрассудной нежности, пьянящей тело при одном лишь взгляде, брошенном вопреки всему. И страшно, так страшно из-за того, что даже себе объяснить не можешь, почему, как, за что всё это. Да что объяснить! - совладать не получается, забыть, с корнем выдрать - точно нет, не было, не будет! Он же не о Ричарде говорил, когда рассказывал, о себе. Только Честь есть у каждого, и у крестьянина и эория, у человека и зверя - просто разная. Та самая Честь, что предпочтет быструю смерть бессилию и безумию. Ведь сегодня он сам пришёл, сам. Эстебан выбрал его. Как Птица выбрал Лита, чтобы именно тот его убил, так Эстебан выбрал Ричарда, чтобы тот его уничтожил. Потому что лучше так, от его руки, раз и наверняка, чем каждый раз по капле обмирать, зная, что ничего не будет. Не может быть. Ричард царапает лопатки Эстебана, втискивая его в себя. Эстебан выбрал его. И Ричард не может его подвести. Не забуду, - шепчет он, обнимая Эстебана, ещё крепче прижимая его к себе. - Ни за что. Эстебан не отвечает вслух. Лишь резко выдыхает в шею, обнимая Ричарда в ответ. Гладит, переводя ладони со спины на бока, невольно щекоча кромку рёбер. Окделл улыбается, вздрагивая, выдыхая смешок, и снова тянет Эстебана на себя, целуя мягче, медленнее, пытаясь успокоить, одновременно приподнимая таз, позволяя сдернуть штаны и исподнее. Эстебан раздевается сам, неспешно, словно раздумывая, без стеснения и пыла. Откладывает одежду в сторону, аккуратно сложив по привычке, после чего поворачивается к Ричарду, и, поймав его взгляд, тускло, неуверенно, но улыбается. После Колиньяр замирает, задумчиво уложив ладонь на чужой живот, поглаживая. Жест тяжелый, грубоватый в проявлении, но сам по себе ласковый и Ричарду знакомый. Он вспоминает Птица. Вспоминает, как его хватка обжигала нутро даже сквозь одежду, но никогда не причиняла боли, только поддевала, как крюком, огненный шар внутри. Вспоминает его слова и не может не вспыхивать щеками, опускаясь взглядом по Эстебану всё ниже и ниже. Неужели, это правда? И всё, что говорил Птица, - возможно? И Эстебан может… Или не Эстебан, а сам Ричард? На горящую щёку легла ладонь. Эстебан, лаской привлёкший его внимание, улыбнулся, спрашивая: Это что же тебя настолько увлекло, что ты даже про меня забыл, Ричи? Мягкое, словно из детства, прозвище птичьим щебетом щекочет уши вместе с румянцем. Ричард смотрит Эстебану в глаза и осознает, что нарушит собственное слово - потому что сейчас он отчетливо понимает, что не отпустит его. Одно слово, сказанное столь ласково, кажется ему куда интимнее всего, что уже между ними было. Ричард не отвечает. Лишь снова тянется вперёд, целуя Эстебана, одновременно накрывая его сердце своей рукой. *** Жил-был Птица. Был он страстен, пылок и смел, а потому - обречен. Обречён на любовь к тому, кому уже отдал своё сердце вместе с верностью. И так велика была его любовь, что даже сейчас, века спустя, его потомки, земные и небесные, охраняют чужих, отдавая собственные сердца с первого взгляда… *** - Я не могу отпустить тебя. Эстебан, вопреки словам, сам обнимавший его, прижимая к себе, с фырчанием коснулся губами макушки. - Это я уже понял… - выдохнул он, поглаживая ладонями. - Мерзавец ты, Окделл! Совратил меня, ещё и в полон взял. - Но в его голосе, вопреки словам, ни злости, ни обиды не было, лишь хрипловатый от множества стонов тёплый бархат. Ричард в ответ слабо улыбнулся, целуя его в плечо. Слова признания распирали горло, но произнести он их не успел: - Ну, я же говорил, что он будет твоим. Ричард переглянулся с Эстебаном и только после этого они завозились, поворачиваясь на голос. Птица сидел на подоконнике, покачивая одной ногой, мечтательно смотря в небо. Эстебан прищурился, шипя: - Ещё скажи, что это благодаря тебе. - Но без меня вы бы ещё пару лет вокруг друг друга кружили, верно? - хмыкнул тот, вскакивая и стремительно приближаясь к ним. Дух улыбнулся, наклоняясь над ними и поглаживая по головам. - Упрямые птенцы. Эстебан, прикрыв один глаз, хитро покосился на него, но не отпрянул. А Ричард, зевнув, потёрся щёкой о плечо Эстебана и уточнил: - Зачем пришёл? Что-то мне не верится, что просто поздравить. - Правильно думаешь, Повелитель, - довольно кивает Птица. - Пролетал я тут, неподалёку, и услышал кое-что слишком занятное… Колиньяр и Окделл снова переглянулись, заставив Птица улыбнуться шире, и приготовились слушать. *** Алва хмыкает, замечая, что лицо Окделла даже не изменилось, когда он услышал его призыв. Видимо, его каменная голова всего не осознала, что ж, тем лучше - не придётся дважды пояснять. Главное, не дать юнцу самому расшибить голову в попытках его убить, а там свести с одной из племянниц, что посообразительнее, и никуда Надор не денется. Окделл быстро, точно задолбивший без смысла слова скворец, тарабанит клятву, кажется, даже пропуская несколько слов, но это почти никого не интересует. Ричард занимает своё место за чужим плечом, лишь тогда позволяя тени ухмылки быстро скользнуть по лицу и скашивает глаза вбок, к месту цивильного коменданта. Ответный изумрудный взгляд Эстебана украшает, обрамляя зрачок, резной венчик негасимого золотого пламени.