Долгое падение

- Кони-Айленд – Стилуэлл-Авеню, конечная, - объявляет равнодушный механический голос, и Баки вздрагивает, просыпаясь. Слепым движением подхватывает вещмешок, наугад вываливается из освещенного теплого нутра вагона на полутемную платформу. Вечерний сентябрьский воздух заставляет поежиться под легкой армейской курткой. Надо пересесть и двигать обратно в Бруклин-Хайтс, но краем уха он уже слышит настойчивый рокот океана, чувствует едкий запах соли и водорослей. Когда он был здесь в последний раз? В детстве? Вот сверкающий куб Аквариума, эхо аплодисментов и смеха, значит, там еще дают представления; в закусочной Нейтан Феймос, куда он бегал истово болеть на чемпионаты по поеданию хот-догов, уже опускают жалюзи, он едва успевает перехватить последнюю горячую булку, щедро сдобренную горчицей. И, наконец, деревянный настил променада, уходящий в черную просоленную темноту, с зазывно мигающим чертовым колесом. Баки кажется, что с каждым шагом он все глубже проваливается в дыру во времени. Яркая, как свадебный торт, карусель, покачивающаяся в такт заунывным звукам каллиопы. Зазывала перед пестрым шатром гадалки, силач в полосатом трико, карлик в цилиндре, - Баки не покидает головокружительное ощущение, что он ненароком попал в цирк Барнума. Он бредет наугад, пока не утыкается в разгоряченную толпу под самодельной растяжкой, на которой соблазнительная красотка в одном купальнике подставляет оголенное плечо под угрожающего вида машинку в руках бравого морского волка. «МАСТЕР ТАТУ», кричат алые буквы поверху и скромно прибавляют «Собственной персоной». Персона эта, должно быть, впечатляюща, потому что толпа неистовствует. Баки протискивается вперед, щедро раздавая тумаки, пока не оказывается в первых рядах. Первое, обо что спотыкается взгляд, это деревянный ящик, из-за расписных стенок которого выглядывают пузатые пузырьки с пигментом и перекисью, сплетенные пучком иглы, поверх доисторического блока питания – поблескивающая медью старомодная электрическая тату-машинка. Такому место в музее, едва успевает подумать Баки, как армейские инстинкты подсказывают: что-то не так. Ощущение такое, словно не хватает чего-то существенного. Баки, наконец, переводит взгляд на татуировщика. И понимает: не слышно стрекота машинки. Татуировщик работает в напоенной напряжением тишине, нанося длинной иглой с изогнутым навершием рисунок, капля за каплей. Оторваться от этого зрелища никакими силами невозможно. Контуры татуировки отмечены, и, кажется, какие тут могут быть сюрпризы. Но под пальцами мастера она постепенно наполняется содержанием, словно на скелет наращивают плоть. Татуировщик ставит последнюю точку, и Баки выдыхает вместе с толпой, чувствуя, как от недостатка кислорода плывет голова. Он натыкается на светлый, словно обволакивающий взгляд мастера и отворачивается с пунцовыми щеками. В фокус попадает рыжеголовая девица, настоящая королева пин-апа: алые губищи, талия перетянута так, что фигура образует идеальные «песочные часы». Несмотря на игривый наряд, есть в ней что-то опасное, так что даже пистолет для прокола ушей кажется в ее руках снайперской винтовкой. - Презентация окончена, дамы и господа, - стальным голосом объявляет она, втискивая в потные ладони зрителей визитки, - не забудьте посетить наш салон! Толпа начинает редеть, и Баки остается один на один с татуировщиком, который стаскивает перчатки и потягивается всем своим длинным поджарым телом, так что белая футболка чуть не трещит по швам. Не то чтобы Баки смотрит. - Наташа! – кричит блондин, и рыжеволосая кидает ему бутылку с водой. Он делает глоток, другой, а потом, словно отчаявшись насытить жажду, резко опрокидывает бутыль над головой, встряхивая короткими волосами. Баки замирает, упираясь взглядом в мокрую ткань, облепляющую рельеф мышц, ловит отблеск капли, скатывающейся с упругого предплечья в ложбинку локтя, чтобы затеряться в пестром рукаве татуировок. - Приглянулось? – усмехается блондин, утирая ладонь лицо. - Что? – хрипло выдавливает Баки, от которого суть вопроса совершенно ускользнула. - Что-то приглянулось? – парень кивает на рабочий стол, и Баки замечает, что все это время судорожно сжимал в руках портфолио. На развороте киноварью сияет сердце, перевитое лентой с надписью «Мама». - Нет, Стив, - вклинивается в разговор рыжая красотка. – Этот парень не из тех, кто набивает «Не забуду мать родную». - Я больше по биомеханике, - неловко отвечает Баки и получает в ответ удивленный вздох. - Ну, ты попал, парень, - обреченно мотает головой Наташа. – Добро пожаловать в Церковь Непорочного Олдскулла. Никаких богомерзких шестеренок и коленвалов… - Только чайки, корабли и кинжалы, увитые розами? – с невольной улыбкой продолжает Баки и чуть вздрагивает под обрушивающейся на плечо чужой ладонью, от которой жаркими волнами разбегаются мурашки. – Ты машинкой-то работать умеешь? - Попробуй и узнаешь, - на лице Стива лукавая добродушная усмешка, и Баки не знает, куда себя деть, что сказать, чтобы не поддаться ему здесь и сейчас. - Мне пора. - И нам, - спохватывается рыжеволосая. - Ну вот, - разочарованно тянет Стив, - а я-то хотел попасть на распиливание женщины… - Если ты меня хорошенько попросишь, - смеется Наташа, но Баки уже не слушает. Повернуться спиной почему-то больно, и, если бы Стив не позвал, Баки бы ни за что не обернулся. - Эй, - негромко зовет тот, - приходи. Баки уходит от них по песчаной косе в темноту. Улыбка у Стива как маяк, думает он, как обещание. Он достает визитку, черную, словно кусок ночи, на которой затейливым серебристым шрифтом вытеснено название: «Капитан и Вдова». *** Приземистый кирпичный дом номер 7 по Олд Фултон ничем не выделяется среди типичной застройки Бруклин-Хайтс. Нижние этажи тут сплошь витрины да тяжелые резные двери, а верхние – в длинных прорезях старомодных окон в частом белом переплете. Квартал начали застраивать лет двести назад, когда появился паром через Ист-Ривер на Манхеттен. Стоит завернуть за угол, и засияют навстречу ослепительные небоскребы и Бруклинский мост. А тут осенние сумерки едва разгоняет пара подслеповатых фонарей. Баки стоит здесь уже добрых пятнадцать минут. Он в подробностях разглядел знакомую по измятой визитке надпись, запомнил часы работы, уделил должное внимание витиеватой архаичной вывеске на фронтоне, зазывающей «матросов, солдат и портовых ребят, дамам – скидки», изучил все плакаты, облепившие витрину: «За нытье – пятерка сверху!», «Любовь живет вечно, а тату – на полгода дольше!», «А ведь мама говорила – не ходи!». Никаких материнских предупреждений на эту тему Баки не припоминает, но заходить не торопится. Вот сейчас, только утихомирит разогнавшийся пульс и разыгравшееся воображение, от которых голова идет кругом. Слишком тут тихо, нереально как-то. Он замечает припаркованный под деревом допотопный мотоцикл. Надо же, Харлей, военная сборка, годов этак сороковых. Все точь-в-точь, разве только бак и закрылки вместо зеленого выкрашены в черный. Баки стряхивает прилипший к сиденью кленовый лист, но даже ощущение влаги на кончиках пальцев не делает общую картину более достоверной. Он решительно убирает выбившуюся прядь за ухо и дергает на себя дверь, словно в омут бросается. За стойкой у ярко освещенного входа – никого, и только из полутемной глубины доносится негромкий стрекот и музыка вполголоса. - Эй, - вместо приветствия с нервным смешком кричит Баки, двигаясь вглубь, - вы в курсе, что ваше название больше подходит английской пивнушке? - Ты пришел! – радостно отзывается Стив, а Наташа цокает языком: - Бритты зовут это пабом, парень, - и Баки против воли улыбается. Сердце салона поделено на две половины. В левой - Стив, на котором сегодня очки, а в руках, неожиданно для Баки, вполне современная тату-машинка, сосредоточенно наносит узор на лопатку длинноволосого, словно хиппи, клиента. В правой царит Наташа. Баки хватает одного взгляда на ее рабочий стол, где хищно блестят скальпели, а канюли подмигивают разноцветными колпачками, чтобы не любопытствовать далее. Она отрывается от своей жертвы и машет Баки окровавленной перчаткой. - Заканчиваю сплит, - поясняет она, голос звучит глухо сквозь марлевую повязку, - у Стива тоже последний клиент. Осмотрись пока. Баки выдыхает. Вот и рассеялось наваждение. Все в этом месте современно и профессионально, и Баки непонятно почему грустно, словно жаль неоправдавшейся надежды. Он оглядывает потрепанный диван, кулер, неоштукатуренные кирпичные стены с черно-белыми пятнами фотографий. Всматривается в выцветшие изображения и вздрагивает. Фотография запечатлела момент открытия Фултонского парома. На фоне празднично разодетой толпы улыбается пара, чьи лица кажутся Баки невероятно, абсолютно похожими на.. Нет, невозможно! Украдкой он кидает взгляд на Стива, который аккуратно протирает тампоном готовую татуировку. Очки в темной пластиковой оправе делают его моложе, из-под сбившейся белой футболки видна ключица с завитком чернил. Хочется проследить ее до конца, прочитать подушечками пальцев, как слепые – шрифт Брайля, а лучше языком… Баки почти сминает пластиковый стаканчик, в который пытается набрать холодной воды. Противно ноет плечо. - Ты там в порядке, парень? Он кивает и интересуется, кивая на динамики: - Это джаз? - Сегодня очередь капитана выбирать музыку, - пожимает плечами Наташа, - приходится терпеть всякое ретро-барахло! - Это Чарли Паркер, женщина! - с притворным негодованием возмущается Стив и добавляет специально для Баки, словно извиняясь за свой очевидный выбор, - «Осень в Нью-Йорке». - Знаешь, у твоей любимой Эллы Фитцджеральд есть песня про тебя, - подхватывает перепалку Наташа, не отрываясь от обработки инструмента. – Называется I’mold-fashioned. - Для тебя у нее тоже найдется кое-что в репертуаре, - не отстает татуировщик. – Слышала Lady, BeGood? Баки наблюдает за ними молча и немного надеется, что они и ему подберут песню. Баки уверен, эти двое вместе. Баки крепко стискивает зубы. И тошно ему от проклятого плеча. - Почему капитан? – спрашивает он, игнорируя жгучие змейки боли, плотно оплетающие руку. – Служил? - Бывало, - загадочно улыбается Стив и подходит ближе. – Вот, смотри. Оставил на память об одной пьяной драке в порту. Еще бы чуть глубже, и печень насквозь. Он задирает правый край футболки, демонстрируя широкий застарелый рубец, пересекающий живот по косым мышцам вниз, до самого края низко сидящих джинсов. В коллоидную ткань умело вплетен яркий, словно вчера нанесли, рисунок: взрезающий плоть кинжал с брызгами крови. Поверху вьется ленточка с легкомысленной надписью “Dumb Luck”. Алые капли кажутся Баки излишне натуралистичными. Как и сверкающие грани кинжала. Он словно продолжает вспарывать кожу, погружаясь все глубже в беззащитное тело. Баки смаргивает, но наваждение не проходит. Да что же это такое, лихорадочно несутся мысли, неужели это нельзя остановить, ведь Стив сейчас истечет кровью, надо немедленно вынуть – Пальцы застывают поверх татуировки. В довольно интимном месте. Баки, наверное, никогда не сможет больше посмотреть в лицо Стиву. - Поздравляю, парень, - тишину ломает хриплый смех Наташи. – Еще никому не удавалось заставить Стива так покраснеть. - Меня зовут Баки, - некстати представляется тот и морщится от очередного приступа боли. - Эй, только в обморок не падай, - он оседает на пол, пытается отмахнуться, но лишь вскрикивает. - Позволишь? – тихо спрашивает Стив, дотрагиваясь до ворота рубашки. Баки едва хватает сил кивнуть. Стив осторожно расстегивает пуговицы, одну за одной, бережно стягивает вниз и застывает. - У меня вот, - усмешка у Баки явно не получается, потому что никто не улыбается в ответ. Левая рука у него выглядит так, словно ее сперва погрызли неведомые чудовища, а потом какой-то коновал небрежно приштопал ее к телу на суровую нитку. Баки рискует поднять глаза. Лицо у Стива печальное, как будто он проглотил собственное сердце. Он легонько проводит пальцами по шрамам, и Баки не может сдержать дрожь. - Мы это обязательно исправим. Обещаю. *** Баки просыпается в своей серой каморке. Тяжелый, выматывающий сон забывается, едва он открывает глаза. Остается лишь ощущение усталости, словно всю ночь махал киркой на рудниках. Он привычным движением начинает разрабатывать руку, стараясь не обращать внимания на тихий скрежет и топоток. Кажется, по комнате бегают крысы. Как будто физической боли недостаточно, Баки добавляет к ней вчерашние воспоминания. Как изменились лица Стива и Наташи, когда на вопрос, что случилось с рукой, он сквозь зубы процедил: «Не помню». Баки стонет в голос, куда проще сосредоточиться на мучительном усилии мышц, чем давать имена чувствам. Лучше держаться за то, что знакомо. Назойливое царапание раздается в районе входной двери, и Баки поднимается с твердым намерением проучить зарвавшихся грызунов. Но в этом нет нужды: прихожая пуста, только на пыльном полу белеет прямоугольник бумаги. Баки смотрит на конверт так, словно ожидает найти в нем как минимум споры сибирской язвы. К его полному замешательству внутри оказывается билет в Бруклинский музей на сегодняшнее число. Время открытия – 11 утра – подчеркнуто красным. Кто, стучит в висках, пока он по-военному стремительно собирается, накидывает куртку, быстрым шагом спускается по заплеванной лестнице, не дожидаясь ревматичного лифта, вливается в утренний городской поток. Кто, мозг судорожно ищет разгадку, пока он автоматически двигается в сторону Истерн Парквей, на ходу перехватывая пухлый ароматный бейгл и паршивый кофе в картонке, ныряет под своды мемориальной арки на Гранд Арми Плаза, если напрямик через парк, то скоро перед ним предстанет монументальное здание с колоннадой и кто? Стив. Баки не смел надеяться, но теперь, когда перед ним эта сияющая улыбка, теперь можно. На Стиве темно-синий бушлат, в руках блокнот и связка разномастных карандашей и маркеров, на щеке еле заметная чернильная клякса, которую можно принять за родинку, если не всматриваться. Но Баки смотрит под гулкий стук сердца и не понимает, зачем ему все эти подробности, в них слишком легко утонуть. Для других людей достаточно было и контура. - Я знал, ты эту выставку не пропустишь, - тем временем говорит Стив, и Баки, наконец, замечает растяжки, свисающие с фронтона. «Ганс Руди Гигер. Фотографии из ада» лаконично гласит надпись на фоне сюрреалистичного индустриального пейзажа. Налетевший ветер опутывает лицо Баки темными прядями. - Погоди-ка, - Стив торопливо срывает резинку с карандашей, и они с дробным перестуком рассыпаются по ступенькам. – О, черт! Оба приседают, как по команде, только Баки чтобы поднять, а Стив… Одной рукой он прихватывает пряди у самых корней, не туго, но ощутимо, а другой накидывает петли резинки, собирая волосы в хвостик. Баки растерянно замирает, потому что ладонь на затылке, а что, если Стив притянет его, ближе, к самым губам – Стив опускает руки. Баки начинает дышать. - Пойдем? – поднимается татуировщик. – Думаю, здесь мне с лихвой достанет вдохновения. - Ты ведь не поклонник биомеханики, - Баки неловко встает, протягивает Стиву рисовальные принадлежности, которые успел подобрать. - Это для тебя, - просто пожимает плечами тот, и Баки очень хочется сесть обратно на мраморные ступени и немного погреться в том чувстве, которое поднялось неизвестно откуда. - И никаких уговоров на олдскулл? - На тебе не приживется, - туманно поясняет Стив и заходит внутрь. Они следуют за указателями по полупустым коридорам. - Кстати, - с усмешкой произносит Стив, - в названии выставки скрыта доля иронии. Фотосъемкой Гигер никогда не занимался, но его картины отличались небывалой реалистичностью. Говорят, однажды его задержали на таможне, потому что служащие приняли его работы за фотографии. На что Гигер спросил, где, по их мнению, он мог снять такое? В аду? В этот момент перед ними открывается экспозиция, и Баки понимает. Вот что он видит каждую ночь во сне. - Я порисую немного, - словно сквозь пелену слышит он извиняющийся голос Стива. – Смотри, в том углу серия картин, посвященная Нью-Йорку, тебе, наверное, будет интересно. Баки бросает взгляд на Стива, примостившегося на банкетке посреди зала. Он здесь – единственное яркое пятно. Сам Баки вписывается в этот уродливый монохромный мир, как влитой: бескровное лицо, серые тени под глазами, угловатые движения сломанной заводной игрушки. Стив же напоминает Баки образ из далекого детства. Когда он болел, так что голова раскалывалась от чтения и телевизора, его любимым (и единственным) развлечением было смотреть на дерево во дворе. Иногда свет падал сквозь пожелтевшие листья так, что освещал всю его полуподвальную комнату. Уходить от Стива не хочется, но Баки послушно обходит помещение по периметру, двигается в следующий зал. Структурированное механическое безумие картин наполнено жизнью, но это жизнь калеки. Знакомый скрежет заставляет его обернуться. Краем глаза Баки замечает копошение в углу. Блестя хромированными конечностями, к его ботинку побегает паук. Биомеханическое насекомое. Баки вздрагивает, оглядывается. Возможно, это часть выставки, интерактивная скульптура или вроде того? Вокруг никого, даже служителя нет. Баки нагибается к странному существу, чье изящное стальное тельце венчают жуткие фасетчатые глаза и мохнатый хоботок. В основание шеи упирается дуло. - Так и думал, что ты не устоишь перед приглашением от старины Рамлоу, - произносит саркастический надтреснутый голос из-за спины, и у Баки темнеет в глазах. - Привет от Хозяина. *** Открыть глаза получается не сразу. Баки пару раз смаргивает, но картинка по-прежнему остается размазанной, словно смотришь сквозь запотевшее стекло. Полутемный вестибюль с облупившейся мозаикой на полу и изгибами готических арок напоминает то ли собор, то ли банк. Сто лет назад одинаково помпезно строили и то, и другое. Толчок в спину прерывает его размышления. Точно, Рамлоу. Баки шагает в кабину лифта, и она опасно прогибается под его весом. На вид лифт совсем древний, с чугунной дверью, затертыми поручнями красного дерева и затейливым плетением решетки. Когда она закрывается, Баки кажется, что он застрял в грудной клетке доисторического чудовища. Судя по тому, как долго они поднимаются, это все-таки «Вилли», самое высокое здание Бруклина, торчащее как оттопыренный средний палец в пику небоскребам Манхеттена. В другой ситуации Баки, возможно, оценил бы шанс оказаться внутри легенды, но он никогда не был любителем принудительных экскурсий. В последний раз натужно вздыхает лифт, и Рамлоу снова едва ощутимо подталкивает его вперед. Он не запугивает, не размахивает оружием и вообще держит рот на замке. Если в этом месте и есть угроза, то исходит она не от этого равнодушного солдата. Наверное, стоит быть начеку, но Баки шагает под гулкий аккомпанемент эха, ошеломленно оглядываясь, едва справляясь с головокружением от накатившего дежавю. Приглушенное освещение скрадывает огромные размеры помещения, свисающие с потолка медные лампы скупо бросают спасательные круги света на темный мрамор. Зазевавшись, Баки врезается в непонятное сооружение, больше всего напоминающее стальной кокон, оплетенный паутиной шлангов и проводов. Он быстро выпрямляется, но успевает расслышать, как кто-то стучит. Изнутри. Рамлоу ведет его вглубь, к небольшому возвышению, которое сияет, словно сцена, когда на нее глядишь из мрака зрительного зала. - Здравствуй, Джеймс. Баки щурится, пытаясь понять, откуда исходит голос. Доброжелательный, спокойный и очень знакомый. С губ почти что срывается привычное «Хозяин», но потом Баки замечает детали обстановки и замирает. Хозяин лежит в широкой мраморной ванне, наполненной жидкостью, мутной, как молоко. Над поверхностью лишь голова, выражение морщинистого лица расслабленное, а глаза сверкают холодом за оправой очков. Уголки губ приподняты, но Баки откуда-то точно знает (помнит), за этой улыбкой последует боль. - Зачем я здесь? - голос Баки трещит по швам, как и его показная бравада. - Визит вежливости, - голова склоняется на бок, чуть шире растягивая в довольной гримасе рот. - Мы беспокоились. Ты внезапно пропал, не звонишь, не пишешь, - нахально ухмыляется Рамлоу. Хозяин затыкает его одним взглядом. - Как ты себя чувствуешь, Джеймс? – интонация у него отеческая. Есть что-то фальшивое в этой заботе, но интерес у него отнюдь не показной. - В последнее время мне кажется, что все вокруг какое-то ненастоящее, - принужденно отвечает Баки, словно слова из него силой тянут. - А это - настоящее? Баки медлит, почему-то он уверен, что это решающий вопрос. - Посмотри на меня, - Хозяин начинает подниматься из ванны, расплескивая на мрамор потоки мутной воды. С его затылка тяжелой косой свисают витые провода, вместо тела – жирный прозрачный мешок с жуткой мешаниной органов на стальном каркасе. – Я создаю реальность. И мне нравится управлять тем, что я создал. Баки хочется заорать, закрыть глаза, заткнуть уши, отвернуться, но он продолжает смотреть, словно участник автокатастрофы, который сквозь лобовое стекло бессильно наблюдает, как на него медленно и неотвратимо надвигается потерявшая управление фура. Баки что есть силы зажмуривается, но так клацанье по кафелю слышится еще отчетливее. Он вытягивает пульсирующую болью руку, понимая, что не остановит, чувствует ледяное прикосновение железа – Боль откатывает волной. Баки приходит в себя на сиденье такси. Дерматиновая обивка неприятно липнет к коже. Кто-то рядом прижимает его к себе, и он утыкается лицом в чужую ключицу. Стив. В груди становится горячо, и лучше сейчас не размыкать веки и не двигаться. Только незаметно взять его за рукав, чтобы никуда не пропал. Вдыхать его мелкими глотками. От него пахнет шерстью (пальто), графитом, сульфатом железа (чернила) и почему-то скошенной травой. Баки отчаянно хочет, чтобы именно это было настоящим. - Думал, ты прокатишь меня на своем шикарном мотоцикле, - пытается пошутить Баки, наконец отстраняясь. - Был вариант перекинуть тебя через сиденье, - кажется, у Стива на скулах расцветает румянец, - поверь, это только звучит романтично. Шутка не бог весть какая смешная, но Баки смеется, жаль, что Стив смотрит на него грустно и озабоченно. Все снова идет наперекосяк. Стив протягивает ему что-то блестящее на ладони. Игла. - Вот, из шеи вынул, - он напряженно вглядывается в лицо Баки. - Тебя в музее словно выключили. Что с тобой было? - То ли сон, то ли воспоминание, - его передергивает от одной мысли. - Как рука? - Не болит, - с удивлением констатирует Баки. Почему-то эта новость совершенно не радует Стива. Баки видит, как Стив сжимает пальцы его левой руки. Но не чувствует. Баки берет у Стива иголку и колет в подушечку пальца. В первые минуты они еще ждут, когда на коже выступит бисеринка крови. А потом перестают ждать. *** Стив называет таксисту адрес и обещает десятку сверху «за скорость». Баки слушает вполуха, апатично разглядывая проплывающие мимо кирпичные бока сахарной фабрики «Домино». Какого черта их занесло в Уильямсбург? Он механически потирает левое плечо, снова и снова, словно этот простой жест способен разогнать застывшую внутри кровь. - Ты как? – Стив перехватывает его ладонь, прерывая бессмысленное движение. - Как градусник в арктическом сугробе, - натужно шутит Баки, впитывая чужое тепло. - Надо поторопиться, - Стив нервно поправляет очки, которые неизвестно когда успел нацепить. – Хорошо, что тот инструмент у меня дома… - Дома? – переспрашивает Баки и почему-то смущается. – В смысле, я думал… вы в Уильямсбурге живете? Стив совершенно верно расшифровывает это «вы», и впервые за долгое время на его лице расцветает лукавая усмешка. - У Наташи квартира над салоном. У меня – своя. - И что мы… будем там делать? – беспомощно интересуется Баки, моментально жалея об этом идиотском вопросе. - Татуировку, конечно, - Господи, он еще и насмехается! Баки мгновенно становится жарко. Пару секунд Стив с удовольствием смотрит в его ошалевшие глаза, а потом милосердно отворачивается. Но ладонь не отпускает до самого конца поездки. - Это не дом, а гараж какой-то, - мстительно бурчит Баки, когда такси тормозит у двухэтажного ярко-алого здания, напоминающего огромную обувную коробку, обитую рифленым железом и украшенную звездно-полосатым флагом. - Предпочитаю термин «мастерская», - Стив пожимает плечами и одним движением поднимает роллету. Баки топчется на пороге и начинает неловко: - И часто ты… берешь работу на дом? Стив сбрасывает бушлат и затягивает Баки внутрь: - Никогда. - Насчет денег, - они стоят слишком близко, и Баки с трудом удается формулировать мысли. - Можешь пригласить меня на кофе, - предлагает Стив, которого внезапно заинтересовала верхняя пуговица рубашки Баки. Баки ощущает себя пловцом на глубоководье, которому каждый глоток воздуха дается с огромным трудом. - Раздевайся, - коротко командует Стив и отходит, и лишь спустя минуту, видя, как сосредоточенно он собирает необходимый инструмент, Баки понимает, что время пришло. Все-таки это гараж, рассеянно думает он, кидая рубашку поверх верстака. Где еще чинить сломанный механизм? Не отрываясь от ворожбы над пузырьками с пигментом, Стив кивает ему на видавшее виды кожаное кресло. - А эскиз? – внезапно вспоминает Баки. Стив наводит на оголенное плечо лампу и глухо отвечает: - Уже нет надобности. Когда Баки поворачивает голову, чтобы посмотреть, к горлу подступает тошнота. Кожа на омертвевшей руке прозрачна, словно калька, сквозь которую легко разглядеть цепляющиеся друг за друга шестеренки, поршни, стыкующиеся друг с другом в локте, блеск капель машинного масла. - Это для тебя достаточно настоящее? – гулко звучит в голове издевательский голос Хозяина. - Давай, - сквозь зубы цедит Баки, и Стив ставит первую чернильную точку. В тишине четко слышен взвизг металла о металл, там, где игла задела шарнир. Баки вскрикивает, как от ожога дергается. Непонятно, как что-то мертвое может так адски болеть. - Дальше будет легче, - Баки не верит, но на секунду, пока ладонь Стива лежит поверх его судорожно трепыхающегося сердца, боль отпускает. А потом благословенная передышка заканчивается. С каждым уколом шквал боли нарастает. Баки вспоминает, как тогда на ярмарке Стив, колдуя над татуировкой, словно обтягивал плотью скелет. Сейчас же ощущение такое, будто ему растят новые кости, плетут новые мышцы, нанизывают на суставы, и в какой-то момент это становится предельно невыносимо, картинка перед глазами плывет- И Баки упирается в лучащееся холодным самодовольством лицо Хозяина. - Не самые прекрасные воспоминания, не так ли? – он продолжает, не дожидаясь ответа. – Когда кто-то, кого ты любишь, причиняет тебе боль… - Вон из моей головы, - сил хватает только хрип. Хозяин лишь снисходительно цокает языком и наклоняется ближе, цепляет когтем за подбородок. - В ней действительно много лишнего. Но ведь мы можем это исправить. Дадим тебе безболезненную контролируемую жизнь… - Контролируемую кем? – через силу ухмыляется Баки и прежде, чем Хозяин успевает разинуть рот, прихватывает его механической рукой за горло. – Я выбрал свою реальность. Прощай. Шея хрустит под пальцами, но звук какой-то ненастоящий, словно бумагу рвешь. Снова подкатывает тошнота, в глазах рябит, как перед обмороком, а потом- Баки выныривает в другую реальность, где Стив бережно протирает ваткой готовую татуировку. - А свою первую наколку я набил еще в школе, - интонация у него такая, словно сказку рассказывает. От этого голоса заполняется пустота внутри, и Баки готов слушать его часами. – Стащил у мамы швейную иглу, купил в лавке на карманные деньги китайские чернила… И стерлась она буквально за ночь. Но я был парень упорный. Наколол еще раз, а потом еще. Где-то день на седьмой встаю утром – а рисунок на месте! Ну, мать мне тогда и всыпала… - Покажи, - внезапно просит Баки, ему бы чуть больше сил и сцапал удивленного Стива в охапку. А впрочем… - Для этого мне придется раздеться, - что ж, теперь очередь Стива смущаться. Баки подтягивает его к себе и улыбается прямо в губы: - Я обеими руками «за».