haemo

Когда Сакура захотела стать ирьёнином, Цунаде отнеслась к этому скептично. Не твое, сказала. Таким тут не место. Но Сакура девочка умная и старательная — схватывает все на лету. Наставница радуется, гладит мягкие волосы ученицы, и нахваливает её. Столькому научиться за три месяца — это талант, не иначе. Последней такой была Шизуне. — Я хочу стать такой, как вы, — тихо говорит Сакура. В глазах её мелькает восхищение, граничащее с обожанием. Цунаде не возмутилась, не съязвила что-то вроде «попробуй отдать этой работе столько, сколько отдала я», а просто посмотрела тяжёлым уставшим взглядом. — Не нужно. Сакура тогда ещё перебивалась исцелением животных и перевязками ран джоунинов (чистых — до грязных девочку ещё не допускали), иногда ассистировала на операциях, но единственное, что там позволяли делать, это подавать инструменты. Харуно, хоть и старалась, все равно жаловалась наставнице, что всё это даже близко не похоже на то, чем занимаются настоящие ирьёнины Цунаде отвечает, что прежде чем идти, нужно сначала научиться стоять на ногах. Сакура ещё не знает, что ее ждёт.

***

Она хотела стать сильнее, догнать сокомандников и чтобы к ней относились, как к равной. Не к той, которую надо защищать. Не к той, которую придётся прятать за спиной во время атаки вражеского шиноби. Сначала девочку захлёстывают эмоции. Когда она видит переломанные конечности и воющих от боли ниндзя, её всю трясёт от отчаяния и она часто запирается в кабинке туалета, чтобы слёзы, брызнувшие из глаз, разделяло с ней только отражение в пыльном зеркале. Цунаде, вправляя вывих плеча маленького генина, даже не дёргается от крика. Шизуне, резво управляясь со скальпелем, лишь устало вздыхает, когда кровь брызгает на хирургические перчатки и фартук. Сакура полна энтузиазма: радостно бежит в больницу, как только появляется такая возможность, вызывается помочь в любой манипуляции и до утра сидит за учебниками. Все запоминается тяжело, быстро забывается, даже если девочка придумывает ассоциации. Цунаде трогает пальцы повреждённой руки джоунина и наблюдает за его реакцией. Спрашивает, чувствует ли он ее прикосновение, и, получив утвердительный ответ, поворачивается к идущей ученице. — Чувствительность какого нерва я проверяю? Сакура останавливается, как вкопанная. В голове лихорадочно проносятся мысли, из пучин памяти всплывают строки учебника анатомии, пляшут перед глазами картинки нервных сплетений, заштрихованные жёлтым, но девочка не может ухватиться за то, что приведёт её к правильному ответу. Она ждёт минуту, смотря на наставницу, и нервно заламывает пальцы. — Я..не помню, Цунаде - сама, — на грани шепота произносит девушка и стыдливо опускает глаза в пол. — И вот такие медики будут нас лечить? — раздраженно замечает шиноби. Взгляд Цунаде строгий, но не осуждающий. Она шикает на джоунина, передавая его подоспевшей Шизуне, и подходит к молчащей Сакуре, кладёт руки на хрупкие девичьи плечи. — Шиноби могут чего-то не знать, а нам — непростительно. Щеки Сакуры становятся пунцовыми, по оттенку приближаясь к цвету её волос. — Мы не можем ошибаться, Сакура, потому что наша ошибка — это чья-то жизнь. Сакура навсегда запоминает это — выжигает на обратной стороне черепа. Даже когда ей удаётся вылечить Канкуро, раскусив состав яда Сасори, даже когда она лечит десятки — нет, тысячи — шиноби на войне, ей все равно кажется, что этого недостаточно.

***

Какаши рассказывал ей о своей подруге детства, сокоманднице, которая наживую пересаживала ему глаз умирающего друга в тринадцать лет, а потом погибла, пожертвовав собой. Неожиданно для себя Сакура в моменты, когда все катится к чертям, приходит на могилку к Рин Нохаре и приносит белые лилии, меняя вчерашние цветы сенсея. Иногда она пытается представить, что должна была чувствовать девочка, беспрекословно выполняя такую просьбу своего друга, и к горлу подступает ком. Какое-то время Наруто пытается помочь ей, собирает лекарства. Они вместе выходят с рассветом на поле или в лес, окружающий деревню. Наруто, конечно же, вечно притаскивает что-то не то, хоть и сверяется каждый раз с её записями. Для него красный равнозначен розовому, синий — голубому, а на мелкие детали в виде формы листьев и высоты стеблей он и вовсе не обращает внимания. Сакура говорит «спасибо», принимая у него растения, и наблюдает за радостью, появляющемуся на его лице. Дома она перебирает их, складывает по пучкам и нужное — своё — приносит в госпиталь. То, что нарвал Узумаки, ставит в вазочки в своей комнате. Рука не поднимается выбросить. Когда есть время, они вместе обедают. Обычно Сакура прибегает к нему на перерыве, после очередной операции или тяжёлого пациента, и сидит, обнимая себя руками и безжизненно смотря вдаль. — Подожди — подожди, Сакура - чан! — скороговоркой говорит Наруто, наматывая на палочку лапшу, — Я быстро поем, потому что у меня потом тренировка и не успею, и с тобой вместе поплачем! Сакура, шмыгая носом, послушно кивает. Узумаки ест быстрее, давится — девушка в голове прокручивает приёмы первой помощи при обтурационной асфиксии — и потом, показывая большой палец, внимательно слушает подругу. Она начинает рассказывать о девушке, травмы которой были несовместимы с жизнью. Наруто держит ее ладони в своих, и Сакура ревет навзрыд. Он предлагает ей уходить из ирьёнинов, но подруга отрицательно мотает головой из стороны в сторону. Он подвигается ближе, продолжая ее слушать, и потом тоже начинает всхлипывать. И, обнявшись, они плачут о тех людях, что не успели спасти, и среди всех этих людей затесался один, которого они вдвоём оплакивают, будучи живым.

***

Первое, что ломает Сакуру, — это осознание, что нельзя помочь каждому. Потому что иногда организм оказывается слишком слабым, чакры бывает недостаточно, а кровотечение переступает отметку «массивное». Однажды Какаши и Генма притащили в отделение мужчину, решившего сделать себе харакири. Его прервали и тут же доставили в больницу. Несмотря на то, что мужчину прямо с приемного отделения забрали в операционную, он все равно умер через пару минут: малый танто зашёл слишком глубоко и повредил нижнюю полую вену. Сакура тогда помогала Шизуне и придерживала петли кишечника, пока та пыталась скрепить друг с другом разошедшиеся стенки сосуда. Давление мужчины стремительно падало, и Сакура ощущала, как вместе с багровыми волнами крови, текущими из брюшной полости, ускользает и его жизнь. — У нас не было и шанса, милая. Повреждение столь крупных сосудов бывает смертельным, — объясняет Шизуне, наблюдая за притихшей девушкой. В ее молчаливости угадывалась какая-то нервность. В ординаторской было пусто, желтый свет от настольной лампы делал лицо Шизуне более мягким, прятал бледность и следы изнеможения. Сакура тёрла воспалённые глаза, горящие не выплаканными слезами. На неё накатило чувство какой-то потери, будто она пришла домой, а на его месте порос сухой одичалый кусок леса. В настоящем медике должно было быть что-то такое, чему не научили бы ни в одной академии: бесконечное неиссякаемое сострадание, обостренное чувство справедливости и большое доброе сердце, которое должно болеть за каждого пациента. ..И при этом ему нельзя эмоционально привязываться к больным, нельзя проникаться ими, нельзя думать о них вне рабочего времени, чтобы не сойти с ума. Сакура не знала, как соединить две эти противоречивые вещи в голове и не слечь на койку с нервным срывом. Может ирьёнины такими рождались? С огромной раздутой аортой, перекачивающей целое море сострадания, доброты и любви ко всему живому? — Ты оставишь тут многое. Эмоции, эмпатию, куча нервов. Нельзя так убиваться по каждому пациенту — загнёшься. С каждым новым словом Шизуне губы Харуно кривятся в немой истерике, стянутые невидимыми нитями. — Ты привыкнешь, Сакура. Мы все привыкаем. Сакура все ещё чувствовала, какой горячей казалась кровь мужчины в могильном холоде операционной.

***

Сакуре Харуно шестнадцать, когда ей приходится в одиночку командовать ирьёнинами во время нападения Пейна на Коноху, потому что Цунаде разбиралась с ним на полномочиях хокаге, а Шизуне….О Шизуне думать было нельзя — оплакивать бойцов можно только после того, как выполнишь задание. Первое правило (第一項, Дайкё): «Никакой Ирьёнин не прекратит лечение, пока жизни его членов команды не прекратятся.» Они разбивают некоторые койки прямо на полу, потому что места забиты под завязку. Сакура бегает от одного раненого к другому, отбрасывая усталость, голод и зудящий в висках страх. Второе правило (第二項, Дайнико): «Никакой Ирьёнин никогда не должен стоять на передовой.» Эритемным пятном на стерильной повязке расползалась кровь. Кости белыми эпифизами выглядывали из ран. Чакра больше не могла заменять противошоковую терапию — Сакура, чтобы сохранить ее для новых поступлений, работала в операционной. Третье правило (第三項, Дайсанко): «Никакой Ирьенин не должен умирать, пока не умрут все члены его команды.» Она думает, что во всей этой боли виновата сама. Хлещет по щекам, по губам и по закрытым глазам «я должна спасти их», бесконечно крутящееся в голове, как пенящийся водоворот. Сакура проводит по векам погибшего шиноби дрожащими ладонями, закрывая их, и накрывает его сверху белоснежной простыней. Когда их количество переваливает за сотню, руки ее теперь больше не трясутся — уверенно и жестко, словно на автомате, она принимается за следующего раненого. Даже когда Нагато воскрешает всех шиноби и они растерянно оглядываются вокруг, выпутываясь из простыней, будто фениксы, рождённые из пепла, что-то умирает в Сакуре в тот день.

***

— Наш долг — людей защищать, — голос Цунаде звонко отражается от больничных стен. Началась четвёртая мировая война. Хвостик блеклых волос болтается между лопаток — Сакура не распускает их, потому что выпадают шмотками. Халат уже не может скрыть костлявость, пальцы в заусенцах со стриженными под ноль ногтями, которые Харуно по привычке пытается грызть. Она не ела со вчерашнего дня, помогая людям, и за ночь не сомкнула глаз. Сегодня вроде бы должны начаться месячные, но их Сакура ждёт уже восьмую неделю. Шизуне предлагает ей провериться: одна из ирьёнинов потеряла возможность иметь детей в будущем, отдав себя работе. Сакура качает головой, говорит, что обязательно все исправит, но все, о чем она думает, это о поступившем под утро пациенте с переломом позвоночника. Были ли жертвы, которые они отдавали взамен на спасение, оправданными? *** — Я хочу стать такой, как ты, Сакура, — признается Ино однажды, выходя следом за подругой из операционной. Подалась в ниндзя-медики недавно, ещё вся плещется желанием сжечь себя, чтобы согреть других. Сакура смотрит на неё с усталостью. Пытается улыбнуться, но получается только вымученное ее подобие. — Не нужно, — мягко говорит она. Позже Харуно, проходя мимо кладовой, слышит плач Ино из-за закрытой двери и не останавливается, чтобы успокоить подругу. Нужно совершить обход по больнице, назначить план лечения и проверить рентгеновские снимки — на лишние эмоции у неё просто нет ни времени, ни сил, ни способности их чувствовать. Вот, о чем говорила Шизуне. Привыкла. Отдала. Загнулась.