IV.
9 октября 2023 г., 17:00
Июнь. Шестнадцатое.
Не знаю, зачем начал вести этот дневник. Моя жизнь не так интересна, чтобы тратить на неё бумагу. Но отец говорит, что это поможет дисциплинировать мысли и начать лучше анализировать собственные поступки, ведь записав их, я смогу перечитать позже, ещё раз взглянуть на собственные впечатления, но уже под другим углом. Возможно, он и прав, но… эта поездка. По сути — ссылка, в которую меня отправили, чтобы просто не тратить на меня время. Может, так будет и лучше? У него сейчас новая жизнь. Новая жена. Семья. Новые дети, с которыми он сможет ещё раз попытать себя в качестве отца. Меня же, точно неудавшийся образец, ссылают в забытую богом деревушку, обосновывая это тем, что здоровье моё не очень и свежий горный воздух поможет укрепить слабый организм. На деле же, он, как и его новая жена, просто хотят избавиться от меня — напоминания о прошлой жизни моего отца. Я ведь так похож на мать. Те же светло-карие глаза и те же чёрные волосы. Та же болезнь, которая, скорее всего, так же не даст мне дожить и до сорока лет. В какой-то мере я понимаю его. Он лишь не хочет наблюдать за тем, как я постепенно умираю на его глазах. И этаИюнь. Семнадцатое.
И всё-таки вести дневник было не такой плохой идеей. Я второй день в дороге, а проклятый поезд словно едет по кругу — пейзаж почти не меняется: бесконечный лес, от чистоты воздуха в котором я почти задыхаюсь. Признаться, мне уже порядком надоели эти горные ущелья и непроходимые чащи, через которые мы проезжаем, и тем более необычными становятся те редкие города, в которых останавливается наш поезд. В отличие от шумной и напыщенной столицы, они напоминают яркие открытки, которые я любил собирать в детстве — такие аляповатые и наивные, в пёстрых нарядах местных жителей, которых мне приходилось наблюдать из окна, гудящие на множестве непонятных мне языков. Хотел бы я однажды выучить их все, увидеть столько мира, сколько только удастся. Сколько успею. И я постараюсь это сделать. Оставленное матерью наследство перейдёт полностью в моё распоряжение через пару лет, когда мне исполниться двадцать пять, пока же я должен послушно следовать отцовской воле и ехать «восстанавливать здоровье» к одной из дальних родственниц по материнской линии. Я уже получал пару писем от этой милой старухи, и ещё одно забрал на станции, когда наш поезд делал очередную остановку и пассажиры могли выйти немного размять ноги и отдохнуть от уже порядком надоевших спутников. Так вот. Эту родственницу, у которой мне бессрочно предстоит жить, зовут леди Грейс, но она настойчиво просила обращаться к ней тётушка Грейс. Очень мило с её стороны. Кажется, на сегодня записей достаточно — уже довольно поздно, и я замечаю, что почерк мой становится небрежен. Доброй ночи.Июнь. Девятнадцатое.
Вчера пропустил один день. Слишком увлёкся разговорами со своим новым соседом по купе. Поезд, в котором я еду, относится к довольно презентабельным, а потому и билеты на него стоили немало — почему-то мне это только лишний раз доказывает то, что отец пытается от меня откупиться. Не суть. В том вагоне, где разместился я со всем своим не слишком большим багажом, в купе ехало по два человека. Ещё позавчера это был довольно хмурый мужчина, с которым мы за три дня пути не перемолвились и десятком слов. Вчера же мой молчаливый попутчик вышел на одной из станций, а буквально на следующей его место занял другой — вот именно этот господин и заболтал меня настолько, что я вспомнил о своём решении вести дневник только сейчас, когда он ушёл в вагон-ресторан. Меня аппетит посещает довольно редко, а потому я могу пока написать эти несколько строк в его отсутствие. Нового соседа моего зовут К., и за то недолгое время, что мы знакомы, он показался мне чрезвычайно интересным человеком, обладающим воистину прекрасным талантом рассказчика. Он занимается тем, что ездит по миру и собирает легенды и рассказы жителей разных регионов и культур. Он говорил, как правильно называется его профессия, но моя память не удержала этого. По странному стечению обстоятельств оказалось, что К. возвращается приблизительно из тех мест, куда лежит мой путь. Я не стал ему рассказывать обстоятельства, которые вынудили меня тащиться в такую даль, но он, кажется, относится к тем людям, которые больше любят говорить, чем слушать, и я очень этому рад, ведь являюсь его полной противоположностью в этом вопросе. Как я и сказал, К. очень интересный рассказчик. Я бы даже сказал, что профессиональный, хотя, так оно на самом деле и есть. Нужно будет при возможности почитать его уже изданные книги. Мы проболтали почти до поздней ночи, точнее проболтал он, я же слушал взахлёб, только завидуя тому, сколько этот человек путешествовал и видел. Некоторые его истории были настолько удивительными, что едва ли можно было поверить в то, что такое вообще существует в нашем цивилизованном мире. Но ещё интереснее моему попутчику удавалось пересказывать те истории и легенды, которые он коллекционировал, точно азартный нумизмат редкие монеты. Особенно меня заинтересовали те из них, которые касались местности, в которую я еду сам. По сути они являлись всего лишь пересудами старух, которыми те пугали своих внучат, чтобы они не сбегали играть в лес или на реку без спросу, но, возможно, тут своё сыграло то, как К. рассказывал свои истории — я слушал едва ли не раскрыв рот, пусть и понимал, что это всего лишь сказки. Хотя… Мне ли не верить в упырей, если я сам бледен и тощ, точно живой мертвец. Что же. Не самый удачный каламбур. Но на сегодня это всё — мой сосед здесь, и мы снова вернёмся к нашим разговорам. На часах уже начало шестого, но мне, наверное, стоит попрощаться? Доброй ночи.Июнь. Двадцатое.
Ну вот. К. сошёл на предыдущей станции, и я снова остался в купе один. Прежде чем попрощаться, он оставил мне свой адрес и говорил писать, если мне вдруг станет скучно в том месте, куда я еду. Он невероятно мил, жаль, что нам довелось так мало провести времени вместе. Проводник сказал, что до самого конца пути ко мне в купе никто не присоединится, а значит теперь я буду предоставлен сам себе. Хорошо это или плохо? Не знаю. Почему-то, чем ближе к тому месту, тем мрачнее мне кажется погода и тем гуще тучи заволакивают и без того серое небо. Оно кажется бесконечно тяжёлым и готовым в любой момент зацепиться о тянущиеся ввысь редкие скалы. Всё вокруг такое молчаливое. Сонное. Точно ожидающее чего-то. Может меня?Июнь. Двадцать первое.
На станцию прибыли с получасовым опозданием. Как выяснилось позже, всего за несколько часов до нашего прибытия один из мостов, что находился почти на самом подъезде к городу, обрушился, и наш поезд был перенаправлен по другому пути. Почему мне кажется это плохим предзнаменованием? Моё настояние не слишком радужное. Возможно, всё дело в погоде, которая совершенно испортилась, возможно — в усталости. Почти пять дней в дороге, особенно для такого слабака как я — не самоё лёгкое испытание. Сейчас сижу в привокзальном кафе — или как можно назвать подобное место в глуши? — и жду, пока за мной приедет экипаж, присланный тётушкой Грейс (пожалуй, стоит привыкать называть её именно так). Чувствую себя полностью вымотанным. Всё же столь длительные переезды — не моё. И всё-таки заснуть на новом месте не получается, потому попробую писать — быть может, мысли успокоятся, и я смогу отдохнуть. От того городка, где находилась станция, до небольшой, но довольно милой деревушки, где располагался особняк тёти, было ещё пять часов езды по не самой ровной дороге. Старик-возница, который правил двумя резвыми тёмно-серыми лошадьми, был на удивление неразговорчив и мне не удалось от него практически ничего разузнать о том месте, куда я еду. Тётка переехала сюда около десяти лет назад, когда у неё начали проявляться симптомы той же болезни, что и у моей матери, её троюродной сестры, — возможно ей просто повезло с более сильным здоровьем, а может дело и вправду было в целительном горном воздухе деревушки, в которую она уехала, но болезнь точно отступила, а тётка так и не захотела покидать уютное поместье, которое уже успела обжить. Именно её необъяснимое исцеление и послужило для отца отличным предлогом, чтобы сослать меня сюда. Хоть я и склонен думать о том, что дело было именно в том, что тётя, в отличие от матери, обладала более крепким иммунитетом, а потому и смогла противостоять болезни. Подтверждение собственных размышлений я получил при личной встрече с тётушкой. Она совершенно не выглядит на свой почтенный возраст и буквально пышет здоровьем и жизнерадостностью. Наверное, на её фоне я выглядел точно бледная тень, о чём она не преминула пару раз сказать, пообещав при этом, что позаботится обо мне. Могу пожелать ей только удачи. Если с этим не смогли справиться чуть ли не дюжина лучших докторов столицы, то тётушка с провинции точно сможет преуспеть. Вслух я, само собой, не сказал ей этого, не желая расстраивать, но от собственных мрачных размышлений избавиться не так-то просто, особенно когда они давно уже являются частью тебя самого. Я не очень оптимистичен по своей природе, но даже осознавая это, не вижу смысла обманывать себя. Сколь бы боевым ни был настрой тётки, я знаю своё будущее. Непродолжительное и могущее оборваться в любой момент. Знаю и пытаюсь жить. Мысли опять отвлеклись от главного, хоть я и хотел описать особняк тёти и его окрестности. Оставлю это на завтра. Глаза уже слипаются. Кажется, теперь я смогу уснуть.Июнь. Двадцать третье.
Снова пропустил один день. Всё же я слишком безответственен в ведении этого дневника. Надеюсь, что никому никогда не придётся читать мои записи, иначе мне будет стыдно перед этим человеком, ведь увидев мою непоследовательность, он наверняка посчитает меня человеком несобранным и возможно даже ленивым. Что же, дорогой читатель (если ты есть), прошу простить мне мою неаккуратность. Почему-то хочется оправдаться за подобную небрежность. Сам не понимаю почему. Ведь, если быть реалистом, эти строки никто никогда не увидит, и я могу писать хоть раз в неделю, но почему-то именно сейчас меня посетила эта странная мысль. Глупости, да и только. Эти несколько дней я лишь тем и занимаюсь, что пытаюсь обжиться на новом месте. Уже несколько раз ловил себя за тем, что бездумно переставляю собственные вещи с места на место, стараясь устроить так, чтобы всё выглядело на своих местах — особо пока в этом не преуспел, ведь даже сейчас, сидя за этими записями, моё внимание то и дело отвлекается на расположенные в полупустом шкафу вещи. Тётушка уже зовёт к ужину, поэтому на сегодня, пожалуй, стоит закончить. Доброй ночи.Июнь. Двадцать четвёртое.
Перечитав недавние записи, я вижу, что хотел сделать описание места, где мне предстоит жить ближайшие… не знаю сколько лет. Забавно получилось. Как я уже и писал, особняк тёти находится в совершенно крошечном городке, даже можно сказать деревне, которая спряталась в прелестной долине, почти со всех сторон окружённой густыми лесными чащами, что находятся чуть на возвышении. Сейчас, когда на улице уже почти конец июня, вся долина тонет в зелени и самых невероятных ароматах. Мне, как городскому жителю, пока довольно тяжело воспринимать это огромное количество запахов, что окружают меня — уже который день из-за этого у меня жутко болит голова, но тётка обещает, что я скоро привыкну. Может она и права. Сама деревушка, или всё же очень маленький городок (я пока не определился, как стоит называть это место), очень опрятна, и в сущности её можно обойти за день. Местные жители, на первый взгляд, показались мне довольно приветливыми, как, наверное, и все жители подобных глубинок — они широко улыбались на мои неуверенные приветствия и почти каждый счёл своим долгом попросить меня передать привет тёте. Как мило. Не знаю, стоит ли это упоминать, но раз уж я решил быть внимательным в собственных записях, то, наверное, должен более подробно описывать произошедшее со мной за день. Так вот. Уже почти возвращаясь вчера домой после своей небольшой прогулки, я разговорился с одним из стариков, местных старожилов. Когда-то этот мужчина был школьным учителем, а сейчас активно занимается тем, что нянчит своих многочисленных правнуков, а также разводит овец, одна из которых, к слову, чуть не сбила меня с ног, когда выбежала за ворота — именно благодаря этой случайности мы со стариком и разговорились. Он много рассказывал о местной жизни, о том, куда мне стоит сходить, чтобы развеяться или насладиться видами. Сама по себе долина уже являет собой невероятно живописное зрелище, но старый учитель рассказал мне о местах, уже от одного описания которых становится интересно. Нужно будет обязательно все их посетить. А ещё он рассказал мне о том, что стоит обходить стороной. На севере деревни есть довольно мрачная на вид роща, за которой, по словам старика, находится обширное болото, ходить на которое довольно опасно. Чем именно оно опасно, мужчина так и не сказал внятно, лишь рассеянно упомянул, что ходить туда не стоит, особенно после заката. Я пытался выспросить у него побольше, но старик, очевидно, решил напустить туману и запугать меня местными сказками, наподобие тех, что мне рассказывал К. в поезде. Но я не ребёнок и не впечатлительная дева, чтобы воспринимать всё это всерьёз. Думаю, что на сегодня достаточно — благодаря дневным прогулкам мой ночной сон необычайно крепок. Кажется, я даже сновидений не вижу. Спокойной ночи и до завтра.Июнь. Двадцать пятое.
Почему-то садясь за это дневник, я напоминаю самому себе примерного ученика, который усердно выполняет домашние задания изо дня в день. Надо же, а ведь я никогда не замечал за собой подобного рвения к чему-либо, особенно в ведении записей. Наверное, мы все и вправду меняемся с возрастом. Сегодня я планировал описать особняк тётки, но сейчас вдруг понял, что совершенно не хочу этого делать. В нём нет ничего интересного — просто скучное трёхэтажное строение, похожее на те, что занимают любой из презентабельных районов моего родного города. Наверное, тёте стоило немалых денег отстроить что-то подобное в такой глуши, ведь сама доставка материалов уже должна была являться большой сложностью. Моя комната находится на третьем этаже, и окна её выходят на северо-восток долины. Она немного меньше той, что была у меня дома, но это и не столь важно, ведь вид из неё куда живописнее того, что был у меня раньше — особняк находится чуть на возвышении над остальным городком, а потому почти вся долина прекрасно просматривается даже с моих окон. Из интересного, мне даже видна часть той рощи, о которой говорил тот старик. Сегодня я проснулся довольно рано, когда солнце только начало подниматься на небосвод, а потому смог оценить красоту ещё спящей природы. Всё блестело от росы и словно ещё дышало в полудрёме. С той стороны, где расположилась роща, постепенно таяла туманная дымка — точно постепенно пряталась в густой чаще, испуганная первыми солнечными лучами. Так завораживающе. Я долго любовался тем, как солнце осторожно будит долину, чувствуя странное, почти убаюкивающее умиротворение во всём, что видел. Её жители, само-собой, уже давно не спали, и когда я только проснулся, уже можно было заметить множество снующих туда-сюда фигурок. Уж не знаю, столько я так просидел, бездумно наблюдая за всем этим, но вскоре в мою дверь постучали и позвали ко столу. Тётка решила дать активный бой моему плохому аппетиту, но я-то знаю, что это бессмысленно, хоть при ней и стараюсь не показывать собственный скептицизм. После завтрака отправился бродить по окрестностям — ведь по сути другого занятия здесь у меня нет. Через пару дней приедет вторая часть моего багажа, среди которого книги. Признаться, я уже несколько раз успел пожалеть, что не прихватил с собой сразу несколько из них — тёткина библиотека довольно скудна, а мне не особо интересны сборники рецептов, книги по садоводству, собрания местных сказок и легенд или медицинские справочники. Поэтому в ближайшее время придётся занимать себя чем-нибудь, пока не привезут всё остальное. Жалею, что так и не брал уроки рисования — местные пейзажи в правду выглядят завораживающе, но боюсь, что мои навыки слишком смехотворны, чтобы пытаться отобразить их простую, но невероятно притягательную красоту. Следующие несколько недель владелец дневника либо попросту пропускал свои записи, несмотря на то, что обещал так не делать, либо отписывал лишь по несколько строк, упоминая то свои прогулки по деревне и её окрестностям, а то и вовсе занимался лишь тем, что по целому дню читал, не выходя за территорию особняка своей родственницы. Перелистнув очередную страницу, Сонхва наткнулся на довольно незамысловатый, выполненный простым карандашом пейзаж деревушки с несколькими домами, окружёнными со всех сторон неровным частоколом какого-то забора, который, скорее всего должен был изображать лес. Разглядывая эту наспех набросанную картинку, писатель не спешил перелистывать страницу, пытаясь благодаря чужому наброску понять, как выглядело то место, куда прибыл неизвестный автор. Представить размеренную тихую жизнь небольшого городка, потерянного среди старинных молчаливых дубрав; с красивыми кукольными домиками и милыми жителями, которых не заботит и не знает суета больших городов и которые связаны с природой куда более крепким переплётом, чем кто-либо другой. В этом была неуловимая, не поддающаяся описанию прелесть. Манящая своей простотой утопия. Читая чужой дневник, Сонхва не испытывал почему-то стыда за то, что возможно лезет не в своё дело, хотя в обычной жизни он бы ни за что не позволил себе подобного. Но судя по состоянию страниц и некоторым деталям, всё описываемое — давно ушедшее прошлое, точно такое же пожелтевшее и ветхое, как и бумага, сохранившая его. Скорее всего, автора дневника давно уже нет в живых, но благодаря его наследию, Сонхва невольно мог стать свидетелем тех далёких времён. В подобном времяпрепровождении таилось ни с чем не сравнимое очарование. Как машина времени, которая могла помочь увидеть чужую жизнь когда-то давно. Посмотреть на мир чужими глазами, проникаясь мыслями и переживаниями совершенно другого человека. Это не было похоже на придуманный автором сюжет, который прописывался исключительно с целью заинтересовать читателя и удержать его внимание. Незначительные мелочи чужой повседневности. Возникало странное чувство, что он становится невольным наблюдателем чужой жизни, в которой прямо на глазах происходят перемены. В другом времени, с другим человеком. И у него, Сонхва, есть возможность не просто увидеть это. Понять, что человек думал в тот или иной момент, увидеть события через призму чужого восприятия. Это чувство было странным, но одновременно захватывающим и заставляло лишь жадно вчитываться в чуть небрежный, но до невозможности красивый почерк, в ровных строках которого человек без имени просто рассказывал свою жизнь. Было интересно узнать, как сложилась жизнь автора дневника, ведь, если он начинал свои очерки, приехав в гости к тётушке, то как и почему его записи оказались здесь? «Может, позже расспросить Ёсана о дневнике и его авторе?», — предположил Сонхва, но тут же отказался от этой мысли. Кажется, в нём проснулся азарт исследователя: захотелось непременно самому узнать всю историю. Прочитать из первоисточника, а не услышать чужой пересказ. Мельком открыв последние страницы, которые, впрочем, кажется заполнялись не так старательно, как в самом начале, Сонхва понял, что материала для прочтения у него оставалось достаточно много, а потому, если ему повезёт, он сам сможет разобраться во всём этом. «Если же к концу дневника так ничего не пойму, — продолжал свои размышления писатель, — тогда уже признаюсь Ёсану, что влез в эту комнату и нашёл записи». Придя к выводу, что так будет лучше всего, мужчина, чуть отодвинул стул от края столешницы и потянулся, разминая затёкшие от сидения в одном положении мышцы. Только в этот момент он с удивлением заметил, что уже опустились сумерки. Подавшись вперёд и отдёрнув штору у окна, Сонхва понял, что солнце, начавшее клониться к закату, давно уже обогнуло здание, и крыло, в котором располагалась комната, теперь не находится в теневой стороне. Потерев глаза и понимая, что каким-то чудом просидел над чужими записями столько времени, Сонхва осторожно закрыл дневник, возвращая его на место и закрывая стол. Про себя, он уже знал, что ещё вернётся в это место. Хотя бы для того, чтобы снова вчитываться в красивый почерк человека, имени которого он не знал. Когда Сонхва спустился в сад, там уже никого не было. Во всяком случае в той его части, где ранее он из окна видел чей-то силуэт. Прогуливаясь вдоль высоких выстриженных в виде лабиринтов живых изгородей, он невольно раздумывал о той комнате, которую недавно оставил. О её сдержанной холодности и настоящем сокровище, которое она в себе прятала. Вдыхая свежий, ни с чем не сравнимый запах вечерней зелени и цветов, Сонхва всё ещё казалось, что он чувствует чуть сладковатый запах обгоревшего дерева; видит в окружавших его пейзажах другие — серые неясные силуэты, прячущиеся за чёрными кромками истерзанного когда-то огнём полотна. На одном из ажурных мостиков, перекинутых через искусственный пруд, заполненный прозрачной сверкающей в дневном свете водой, в которой, юрко лавируя между толстыми стеблями кувшинок, плавали разноцветные карпы, величественно усевшись на самом краю каменных перил, дремал, выгревая свои пушистые бока, небольшой чёрный кот. Или скорее уже довольно взрослый котёнок. Золотистые глаза с вертикальными чёрточками зрачков посмотрели на Сонхва без особого интереса, тогда как сам писатель невольно затаился, боясь сделать ещё шаг и спугнуть животное. Но котёнку, кажется, не было особого дела до переживаний человека. Сладко потянувшись и широко зевнув, демонстрируя уже вполне себе внушительный набор резцов и прочих кусачих орудий, животное всё же приняло сидячее положение, с явным недовольством, как показалось Сонхва, несколько раз постучав роскошным пушистым хвостом. — Я не хотел тебя будить, — примирительно поднял руки писатель, сам отлично понимая, что извиняется перед кошкой. Но взгляд янтарных глаз был столь пронзительным, что он не смог удержаться. Казалось, что сейчас животное презрительно фыркнет и закатит глаза. Но, само собой, это была обычная кошка, ну или кот — Сонхва не мог определить вот так сразу, а потому, не внимая чужим извинениям, животное молчаливо и всё так же с чувством собственного достоинства повело чёрными пушистыми кисточками на ушах, но продолжило сидеть. Восприняв чужое спокойствие как разрешение, Пак сделал медленный шаг вперёд — котёнок не сводил с него глаз, но с места не двинулся. Когда Сонхва оказался на расстоянии всего одного шага и уже наивно протянул ладонь, чтобы прикоснуться к гладкой и явно ухоженной шёрстке, котёнок всего одним плавным движением словно стёк с перил и снова мирно сел, теперь оказавшись почти у самого конца мостика. «Я ведь не буду бегать по всему саду, пытаясь погладить кошку», — фыркнул Сонхва, распрямляясь, но лишь затем, чтобы снова сделать шаг и потянуться к пушистым ушкам. Не то чтобы он был прямо-таки заядлым кошатником, но не мог не признавать, что порой представители этого семейства выглядят слишком притягательно, чтобы можно было спокойно пройти мимо. Вот так шаг за шагом это животное умудрилось сбегать от Сонхва ещё несколько раз, пока тот с едва сдерживаемым победным вздохом не почувствовал-таки под пальцами мягкое тепло. — И куда ты меня привёл, засранец? — беззлобно спросил Пак, уже всей ладонью оглаживая пушистую шёрстку, не слишком длинную, но густую и шелковистую на ощупь. Котёнок в ответ достаточно содержательно мурлыкнул и, к вящему удивлению человека, сначала просто шагнул к нему, а затем и вовсе прыгнул на согнутые колени, заставляя Сонхва невольно пошатнуться, пусть в лёгком тельце веса почти не ощущалось — слишком неожиданным был прыжок. Едва сдерживая неположенные его почтенному возрасту звуки умиления, Сонхва поднялся с ноги, не прекращая гладить котёнка, только теперь пытаясь понять, куда же его привела эта внезапная погоня. — Я ведь хозяина этого сада и дома собирался искать, — попытался упрекнуть он того, кто уже основательно улёгся на его руках, но котёнок вовсе не выглядел виноватым, оставляя всё прочее на человека. Выйдя из-за очередной зелёной стены, писатель оказался на круглой поляне, окружённой со всех сторон невысокими тонкими мраморными колоннами, часть которых была спрятана в зелёной изгороди или покрыта цветущими вьюнками, нежно-фиолетовые цветы которых казались почти прозрачными на фоне предзакатного неба. Вообще вся поляна была полным-полна самых разнообразных цветов и деревьев, но особенно много на ней оказалось белых роскошных бутонов на высоких стеблях, от которых в воздухе отчётливо тянуло сладким и одновременно свежим ароматом. Следуя по вьющейся дорожке вдоль беспорядочных рядов этих цветов, Сонхва вскоре вышел с одной поляны и попал на другую — ещё больше и цветистее, только в этот раз белые лепестки совершенно явно преобладали на фоне прочих. Чтобы рассмотреть их получше, мужчина присел, от чего котёнок в его руках сначала просто беспокойно пошевелился, а затем и вовсе спрыгнул на землю, присаживаясь рядом и сонно щурясь. — Упрямец, — коротко прокомментировал Сонхва, отворачиваясь и теперь внимательнее вглядываясь в окружающую его обстановку. Почему-то эту часть сада он не помнил, хотя вся его территория отлично просматривалась из комнат его спальни. На покрытой белыми цветами площадке не наблюдалось ни колонн, ни беседок, как в других частях сада. Только неисчислимое количество причудливых лепестков, название которых Сонхва почему-то никак не мог вспомнить. Цветы росли хаотично, точно в этом месте о них никто не заботился, и они произвольно занимали приглянувшийся участок земли, не повинуясь привычной архитектуре и порядку сада. А чуть вдали, почти полностью завитый плющом и глицинией, располагался обширный грот, вход в который было почти не разглядеть под скрывавшим его переплетением вьющихся стеблей. Тяжёлые белые гроздья благоухающих цветов пышными гирляндами клонились к земле, точно не выдерживая собственного веса, напоминая тяжёлую, расшитую драгоценным шёлком, портьеру. Не отрывая взгляда, Сонхва поднялся и сделал шаг вперёд, вглядываясь в чёрный провал входа, выглядящий как бездонный зёв какого-то огромного чудовища, скрытого под покрывалом из цветов. Сейчас, при дневном свете, Сонхва не испытывал страха, но всё равно не мог избавиться от чувства, что кто-то внимательно за ним наблюдает, уперев неотрывный взгляд в спину. Не удержавшись, он обернулся, но увидел лишь чёрного котёнка, рассеянно щурящегося на летнее солнце под тенью зелёной изгороди. Отмахнувшись от глупых мыслей, мужчина хмыкнул, вновь оборачиваясь ко входу в грот, но осёкся, встретившись с чуть отдающим кармином взглядом тёмных глаз. — Здравствуй, Сонхва. Звук его голоса заставил вздрогнуть, но не напугал. Кажется, за последнее время он уже успел привыкнуть к его звучанию. Не слишком ли быстро ему это удалось? — Чем занимаешься? Кажется, он впервые видел Ёсана при дневном свете, и сейчас в медово-золотой иллюминации опускающегося заката тот казался ещё нереальнее, чем раньше. Тёмные волосы, снова ничем не собранные, свободно спускались на широкие плечи. Те пряди, что были с левой стороны лица, сегодня были убраны за ухо, открывая вид на небольшое родимое пятнышко в уголке глаза. Сонхва невольно завис на этом зрелище, отмечая, насколько гармонично вписывается эта небольшая деталь в и без того запоминающуюся внешность юноши. Рукава светло-песочного свитера были закатаны, показывая сильные красивые руки, в одной из которых были зажаты длинные садовые ножницы, во второй — несколько уже срезанных сочных стеблей, на концах которых белые изящные цветы. — Как они называются? — невпопад спросил Сонхва, лишь после понимая, что полностью проигнорировал чужой вопрос. — Iris albicans, — без запинки отвечает Ёсан, сначала вызывая у собеседника лёгкое замешательство. — Ирисы? — неуверенно тянет Сонхва, но, видя утвердительный кивок, облегчённо выдыхает. — Никогда не видел, чтобы они так пышно цвели, — заметил он, присаживаясь у края тропинки, которая концентрично извивалась среди высоких тёмно-зелёных стеблей. — Я ведь говорил, что раньше здесь было полным-полно болот, — пожал плечами Ёсан, наклоняясь вперёд и срезая очередной цветок. — Почва достаточно влажная, и мне даже не нужно заботиться о том, чтобы дополнительно их поливать. Когда-то я посадил здесь всего несколько, а сейчас — сам посмотри, — он провёл руками над самой кромкой цветочных бутонов, — они так пышно расцвели. Кажется, этим летом ещё больше обычного. — Может это потому, что я приехал, — фыркнул Сонхва, сам удивляясь своей шутке, и, чтобы скрыть смущение, тут же задал следующий вопрос. — Ты сам за ними ухаживаешь? — Сонхва поднял глаза от белоснежных с сизым узором прожилок, расходящихся от пушистых тычинок, непривычного, почти чёрного цвета. Хозяин дома рассеянно хмыкнул: — Можешь считать это капризом скучающего аристократа, — просто ответил Ёсан. — Так как ты попал сюда? — всё же спросил он. — Эта часть сада сильно отдалена от особняка. Заблудился? — Можно сказать и так, — смущённо признался Сонхва, усиленно делая вид, что рассматривает растения, и надеясь, что его щёки не сильно пылают. — Я пытался поймать котёнка и… — Котёнка? — переспросил Ёсан. — Да, вот тот чёрный… — Сонхва повернулся, чтобы указать место, где ещё несколько минут назад сидел кот, но то было пустым. — Сбежал, — с плохо скрываемой грустью констатировал он, снова поворачиваясь к цветам. — Откуда он у тебя? Кто-то подарил? — Нет, — Ёсан, вглядываясь в направлении, куда указал Сонхва, хоть там и было пусто, — его никто не дарил. — А как тогда? Сам прибился? — Можно сказать и так, — улыбка Ёсана стала чуть теплее. — Но в последнее время мы с ним редко видимся. Кажется, я ему надоел. — Ты говоришь о давнем друге, — не удержался от замечания Сонхва, параллельно пытаясь оттереть с носа пыльцу, в которой он испачкался, пока хотел ближе почувствовать сладкий запах ирисов. — Возможно ты и прав, — согласился Ёсан, подходя ближе. Садовые ножницы остались лежать на уже покрывающейся вечерней росой зелёной траве. Одна его рука была занята срезанным букетом, тогда как пальцы другой, прохладные и сухие, потянулись к лицу Сонхва. Мужчина почувствовал лёгкое, едва различимое касание к щеке, а затем к самому кончику носа. Осторожное. До обидного короткое. — Прости, — Ёсан быстро отдёрнул руку. — Я смутил тебя? — Всё в порядке, — поспешил заверить его Сонхва, хоть в душе и признавал чужую правоту. Смущение? Именно. Но, кажется, оно было вызвано вовсе не этим внезапным прикосновением, а собственной реакцией на него. Почему он так спокойно среагировал? Точно подобная близость не была чем-то из ряда вон выходящим и с этим человеком он испытывает подобное не в первые. «Пак Сонхва, ты чего?» Повисшее короткое молчание нарушил Ёсан, отступая чуть на шаг и подавая руку: — Думаю, нам пора вернуться в дом. Подождёшь меня? Сонхва без раздумий принял помощь, поднимаясь на ноги и отмечая, что хрупкий на вид юноша на самом деле куда сильнее, чем можно было подумать — предложенная ладонь перехватила его собственную и потянула вверх без явного усилия. Не говоря больше ни слова, хозяин сада двинулся вперёд, не отпуская чужой руки и указывая направление, а Сонхва лишь и смог, что послушно идти следом, непонимающе вглядываясь в странный контраст, который получался, когда кожа его пальцев, соприкасалась с чужой — бледной, напоминающей отточенный до гладкой сердцевины мрамор. Ёсан направился прямо ко входу в тёмный грот, но, остановившись на пороге, он всё же проговорил, точно усомнившись в правильности всего порыва привести гостя в это место: — Мне нужно несколько минут. Я оставлю цветы, и мы вернёмся в поместье — уже поздно. Ты, наверное, проголодался? — смущённо и совершенно непонятно сказал он, только теперь отпуская чужую ладонь и виновато глядя на Сонхва. — Я могу тоже войти? — выпалил Сонхва почти одновременно с последней фразой собеседника. Глядя на белый букет в чужих руках и видя неясные силуэты внутри грота. Он, кажется, догадывался, что там находится. — Конечно, — просто согласился Ёсан, чуть отступая в сторону и приподнимая свободную руку, делая приглашающий жест. Возможно Сонхва показалось, но он будто слышал, как замерло чужое дыхание. Внутри оказалось ещё прохладнее, чем снаружи, а потому, едва переступив порог, Сонхва почувствовал, как по коже пробежались мурашки, заставляя неуютно поёжиться и повести плечами. Как он и думал, внутри грота оказался склеп. Нет, не мрачный и пустой каменный помост, покрытый длинными эпитафиями или обветренными каменными изваяниями. Посреди залитого закатными лучами, которые пробивались сквозь сплетённые ветви растений, образующих арочный свод потолка, пространства была расположена одна-единственная каменная плита. Без каких-либо надписей. Без дат, указывающих год рождения или смерти. Пустое серое надгробие без имени и возраста. — Кто здесь похоронен? — почти шёпотом спрашивает Сонхва. — Тот, важнее которого мир ещё не придумал. От чужих слов в груди что-то больно сжалось, но Сонхва не смог заставить себя сказать хоть что-то, лишь с какой-то необъяснимой беспомощностью он смотрел за тем, как Ёсан опускает собранный букет на стылый помост. Смотрел, как на сером камне сминаются белые хрупкие лепестки. «На твоей могиле никогда не увянут цветы. Я клянусь тебе». Что-то подсказывало Сонхва, что не стоит больше задавать вопросов, а потому он просто стоял за чужой спиной, украдкой наблюдая как меняются тени на чужом лице. Там не было скорби. Не было сожаления. Ёсан выглядел спокойным и расслабленным. Смирившимся и принявшим как должное то, что должно было произойти. — Когда-то, — наконец нарушил тишину его голос, — я расскажу тебе о нём, — пообещал Ёсан. — Но, думаю, сегодня нам следует вернуться в поместье — ты совсем замёрз. Только после этих слов Сонхва почувствовал, как дрожат собственные пальцы, хотя ещё мгновение назад этого ощущения не было. Невольно сжав ладони в кулаки, он поспешно согласился с предложением, и вскоре они уже покинули это странное место. Сонхва вспомнил о нём лишь на следующее утро. За поздним обедом с Ёсаном, который, кажется, почти ничего не съел, сославшись на то, что уже ранее пообедал, они вновь разговаривали о поместье. В этот раз хозяин дома рассказывал о том, как ему пришлось восстанавливать здание после, как он выразился, «прежних владельцев». По словам Кана, когда он вернулся, — откуда именно рассказчик не уточнил, а Сонхва не стал спрашивать — здание было просто в ужасном состоянии и требовало капитального ремонта. — Где-то в то время я познакомился с Хонджуном, — рассказывал Ёсан, рассеянно помешивая сахар в чае. — Именно он предложил мне восстановить поместье. — Он тогда уже работал архитектором? — предположил Сонхва. — Думаю, — после короткой паузы, ответил Ёсан, — именно это место вдохновило его начать изучать архитектуру и всё связанное с ней. Спросишь его когда-то о подробностях, — предложил он, хитро улыбаясь. — О, нет, — фыркнул весело Сонхва, прекрасно зная, что это предложение — хитрая ловушка. — Я отлично знаю, что этого парня хлебом не корми, дай поразмышлять о своей работе. Я конечно люблю слушать, как он рассказывает о себе, — немного задумавшись, продолжил Сонхва, сам не замечая, как неуловимо меняется собственный голос, когда речь заходит об этом человеке, — но двухчасовую лекцию о том, какой материал лучше сработает в постройке фундамента или о разновидностях арочных пролётов, не пережил бы даже бессмертный. Ёсан лишь тепло улыбнулся на его слова, всё так же лениво мешая давно уже растаявший сахар в остывшем чае. В этот раз они разошлись довольно рано. Закат только разгорался, когда Ёсан, точно вспомнив о чём-то важном, извинился и, сославшись на срочное дело, оставил Сонхва. Когда писатель вернулся в свою спальню, часы показывали всего лишь половину шестого, а включённый экран телефона — несколько входящих сообщений. Переписка с Хонджуном прошла в привычно-весёлой, но слегка сонной атмосфере. Нагулявшийся и наговорившийся Сонхва то и дело клевал носом, тогда как собеседник, удивительно бодрый и активный для такого позднего часа, быстро отвечал на сообщения и всё расспрашивал писателя о том, как его успехи и нравится ли ему особняк. Они проболтали до самого вечера, но вскоре даже увлекающийся болтовнёй Хонджун заметил, что Сонхва звучит устало — к тому времени ему уже надоело печатать сообщения самому и он без зазрения совести просто начал отвечать голосовыми, в которых уже труднее было скрыть собственную сонливость. Так что вскоре господина Пака, пусть не всемирно известного, но вполне себе успешного писателя самым категоричным тоном отправили «чистить зубки и топать баиньки», на что господин Пак смиренно согласился. Они договорились созвониться на следующий день по видеосвязи, а потому Сонхва ложился спать с покалывающим чувством предвкушения — Хонджун ведь до сих пор не видел его новое окрашивание. А ещё… Он сам давно уже не видел Хонджуна. «Быстрее бы он приехал». Пришедший к нему этой ночью сон, вопреки приятному и весёлому вечеру, вовсе не был спокойным и восстанавливающим силы. Это нельзя было бы назвать привычным для него кошмаром, ведь если Сонхва и снился подобный, он всегда включал обязательный пункт с пламенем — когда-то поставленный диагноз «пирофобия» был вполне однозначным. Но даже так, проснувшись следующим утром, Сонхва чувствовал себя совершенно невыспавшимся, точно проворочался без сна всю ночь. И этой ночью он видел себя, но будто бы со стороны. А может это и не он был? Просто человек с очень похожей внешностью. В странной, какой-то будто старинной одежде, с зажжённой тройкой свечей в невысоком позолоченном канделябре. Этот человек бродил по бесконечным тропам вдоль живой изгороди, срезая изящным ножом по дороге белые цветы ирисов и собирая их в букет. Когда же дорога закончилась, человек
