Vampires. A story of three lives and one death.

Наши дни.

С момента исчезновения Хонджуна прошло почти две недели. Всё это время Ёсан метался между домом и поисками, одновременно с этим обеспокоенный состоянием Сонхва, которого временами всё ещё тревожили возвращающиеся воспоминания, и тем, что с Хонджуном может что-то случиться. По ощущениям тот не уходил слишком далеко. Но даже так Хонджун всё равно умудрялся раз за разом сбегать, заставляя Ёсана теперь почти ненавидеть факт того, как он сам раньше гордился тем, что его новообращённый оказался таким быстрым в сравнении даже с ним самим. Каждый раз, когда казалось, что он наконец-то нашёл его новое укрытие, Ёсан вновь видел лишь оставленные в спешке мелочи вроде смятых клочков бумаги или забытой курточки, у которой всё ещё отчётливо можно было различить чужой запах. Это приносило боль. Злило и вместе с этим заставляло раз за разом ругать самого себя. Почему не предусмотрел? Почему позволил случиться? Почему не может исправить теперь? В который уже раз за свою жизнь ему приходится испытывать это ощущение краха? Когда чувствуешь себя неспособным остановить разваливающийся на куски мир, который просто утекает словно песок сквозь пальцы. Только он вновь обрёл Сонхва, как потерял Хонджуна. Стоило найти, казалось, последний важный осколок, чтобы всё стало на места, как то, что он собирал столькие годы, вновь рассыпалось. И вновь по его вине. Сонхва видел, что происходит с Ёсаном. Чувствовал его боль точно и отчётливо. Она была так похожа на его собственную. Не нужно было владеть вампирским чутьём, чтобы понять чужие эмоции. С каждым разом, возвращаясь после очередной неудачной попытки, Ёсан выглядел лишь мрачнее, а Сонхва понимал, что не способен никак это исправить. Он не может сам участвовать в поисках, не может помочь хоть чем-то. Всё, что ему остаётся — беспомощно ждать, надеясь хоть на какие-то новости. Жалкая роль наблюдателя, от слабости и беспомощности которой порой хочется просто крушить всё, до чего только дотягиваются руки. Вот только это ничего бы не изменило. Он ничего не способен исправить. Обречённый на это иссушающее ожидание, он лишь и мог, что ждать. Ждать, бродя по огромному особняку точно бабочка под стеклянным куполом, вглядываясь в предметы и комнаты вокруг себя, словно видя их впервые, находя во всём отголосок того, о ком скучал так сильно. Хонджун восстановил это место по просьбе Ёсана. Он разрабатывал фасад и внутреннее обустройство всех комнат. Он полностью перестроил те обгоревшие руины старого аббатства, создав из них что-то совершенно иное. Идеальное место, в которое позже сам же и привёл Сонхва. Точно своими руками отдал его Ёсану, чтобы, лишь дождавшись возвращения чужой памяти, сбежать. Исчезнуть, почему-то веря в то, что никто не погонится следом. Почему он так поступил? Испугался того, что окажется лишним? Этот ответ виделся самым очевидным, но одновременно Сонхва казалось, что он упускает ещё что-то. Какой-то важный элемент этой мозаики, отсутствие которого не позволяет увидеть всё целиком. Как с той картиной. Как с зеркалом в комнате отеля, в котором не было чужого отражения. Как во всех тех грозах, которые приходили, стоило юному вампиру потерять ещё слишком хрупкий самоконтроль. Сонхва понимал всё это лишь теперь, когда вспомнил своё прошлое, но теперь даже вернувшаяся память никак не могла ему помочь. Поэтому он вновь ждал. Снова беспомощно искал спасения в других, надеясь, что поиски дадут хоть какие-то результаты, пока он сидит в построенном Хонджуном доме, не находя себе в нём места, переходя из комнаты в комнату без какого-либо толку и ожидая, когда вернётся Ёсан с хоть какими-то новостями. Ища ответы и не находя их. Бессмысленно перебирая пальцами разные мелочи, что хоть как-то были связаны с Хонджуном, но понимая, что без его присутствия всё это не имеет смысла. Огромный красивый дом. Ухоженный сад без единого сорняка. Фонтаны и белый мрамор статуй. Бесчисленные комнаты, наполненные самыми разнообразными безделушками, способными удовлетворить даже самого требовательного гостя. Мягкие ковры и изысканная мебель. К чему всё это, если теперь в нём не ощущалось жизни, а сами Сонхва и Ёсан казались лишь заблудившимися тенями, что порой бродили пышно украшенными коридорами, робко ища тепла друг в друге, но находя лишь точно такую же печаль и скорбь разлуки за тем, о ком скучали так сильно. Забредя однажды в мастерскую Хонджуна, Сонхва почувствовал, как внутри что-то в очередной раз ломается, а в груди словно кто-то прокручивает острую иглу боли, появившуюся в тот день, когда вампир исчез. «Почему ты причиняешь мне эту боль? За что это наказание и… для кого оно? Для меня? Для Ёсана? Либо же ты так пытаешься искупить что-то… но что? Что заставило тебя пойти на это?» Но в этой комнате ответов было ничуть не больше, чем во всех остальных. В ней были лишь десятки полотен, натянутых на рамы, мольберты, и кисти, старые палитры с засохшей сумятицей красок и абсолютно чистые холсты, сиротливо жмущиеся к пустым стенам и словно всё ещё ждущие того, что хозяин комнаты вернётся к ним однажды. Как и Сонхва с Ёсаном. Они ждали. Посреди мастерской всё ещё стоял мольберт с почти законченным портретом. Теперь Сонхва вспоминал, как Хонджун спешил завершить его, а на вопрос о том, к чему эта спешка, тот лишь отмахивался и привычно-легкомысленным тоном говорил, что просто привык ловить момент. «Я лишь хочу нарисовать Сонхва, которого знаю и который знает меня. Ты позволишь мне это?» Сонхва, которого он знает… тот, с кем он переписывался все эти годы. Тот Сонхва, с которым они могли разговаривать долгие часы по телефону, пока не оказывалось, что за окном почти уже рассвет. Сонхва, которого он нашёл спящим на диване, укутанным пледом по самые глаза и который по пробуждении испугался горящего в камине пламени. Сонхва, с которым они вместе ужинали на террасе торгового центра и тот, с которым они целовались в отельном номере, пока за окнами лил дождь. Сонхва, который не помнил своей прошлой жизни — вот кого он так спешил нарисовать. Смотря на собственное изображение на полотне, Сонхва почти чувствовал к нему отвращение, граничащее с ненавистью. Почему он не замечал всё это время? Почему был так слеп? Почему утонул в собственных чувствах так сильно, что не видел, насколько хрупким было это счастье? Хотелось схватить один из лежащих тут же перед мольбертом острых шпателей и разрезать туго натянутый лён. Искромсать в лоскуты лицо того, кто не смог сохранить что-то настолько важное. Он ненавидел себя самого и собственную беспомощность. Лицо на портрете смотрело с улыбкой и нежностью, как он сам смотрел на Хонджуна, рисовавшего его. Не способный выдержать этот взгляд и чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, Сонхва отступал назад, едва переставляя ноги, но не находя в себе сил отвернуться. Он должен уйти отсюда. Уйти, прежде чем боль станет слишком сильной. Уйти. Уйти… Спина упёрлась во что-то твёрдое, но прежде чем Сонхва успел обернуться, послышался шум и звук удара дерева о стену: ширма, украшающая одну из стен, завалилась назад, обрывая внезапное наваждение. Сонхва обернулся на этот звук, только теперь ощущая, как быстро колотится в груди сердце. «Мотылёк сгорел? Но важнее, что он решился Лететь на свет». Слова прозвучали словно над самым ухом знакомым мелодичным голосом, но обернувшись, Сонхва ожидаемо никого не увидел — Хонджуна не было здесь. Лишь бледные воспоминания о нём. Сонхва потянулся, чтобы поднять ширму, неосознанно отмечая какая она лёгкая. Пара тонких деревянных рамок и белая бумага с несколькими росчерками туши — вот и всё. «Мотылёк сгорел…» Сам не зная зачем это делает, он отодвинул ширму в сторону, глядя на то, что было за ней спрятано. Парочка пейзажей и какой-то незаконченный набросок стояли повёрнутыми к смотрящему, но все остальные картины, как и помнил, были накрыты белым атласом. Рука сама потянулась к жемчужной ткани, и та бесшумно потекла, послушно обнажая то, что прятала. Портреты. По меньшей мере два или три десятка абсолютно одинаковых изображений. Некоторые казались совсем неуклюжими и выглядели явно старше тех, в технике которых всё отчётливее читалось приобретаемое художником мастерство. Портреты Сонхва в тёмных одеждах с белыми геральдическими лилиями в форме креста на воротнике — таким его однажды рисовал художник по просьбе одной баронессы, что возжелала иметь в своей галерее изображение «столь прелестного юноши», и которое его отец столь услужливо позволил нарисовать, не способный отказать одной из своих самых щедрых патронесс. Сонхва безошибочно нашёл тот самый портрет среди других, приставленный почти у самой стены и всё ещё обрамлённый тяжёлой рамой, на которой местами ещё не осыпалась позолота на старом почерневшем дереве. — Он учился рисовать с этого портрета, — в голосе Ёсана звучала усталая тоска, но Сонхва даже не вздрогнул, когда тот раздался за спиной. Он продолжал стоять в прежнем оцепенении, почему-то всё пытаясь сосчитать количество картин, но цифры раз за разом путались, словно Сонхва всё никак не мог вырваться из какого-то непрекращающегося кошмара. Ужасный сон, в котором всё запуталось настолько сильно. «Я лишь хочу нарисовать Сонхва, которого знаю…» — Уведи меня отсюда, — прошептал он, замечая, как дрожит собственный голос. — Пожалуйста… И даже когда за спиной захлопнулись двери мастерской, а пальцы Ёсана мягко сжимали его плечи, Сонхва всё ещё видел перед глазами ряды полотен, пока мозг лихорадочно пытался понять, сколько их там было. Двадцать два. Двадцать шесть. Двадцать семь… Тридцать… «Это ведь не очередной кошмар? Тогда почему я не просыпаюсь? Хонджун, ты должен разбудить меня снова…» Казалось, что с каждым днём этот сон затягивает его всё глубже. Их обоих. К концу второй недели Сонхва уже едва ли мог вспомнить, когда именно ему удавалось нормально заснуть, оставшись одному. Приём еды или другая повседневная рутина потеряли свой смысл. Продукты словно не имели больше вкуса, а из приоткрытого окна ветер заносил воздух, лишённый привычного аромата цветов и зелени. Весь мир словно замер, напоминая сломанный механизм, из которого кто-то вынул важный элемент — одну из шестерёнок, без которой другие были лишь бесполезными деталями. Всё остановилось. Теперь каждый из этих наполненных ожиданием и страхом дней Сонхва думал о том, что будь он сам вампиром, всё было бы куда проще. Во всяком случае он не сидел бы без дела в особняке. Однажды, не выдержав, он спросил зашедшую к нему Лидию: — А как быстро новообращённый сможет справиться с ядом? Собиравшая со стола так и не тронутые блюда девушка дрогнула, но за распущенными волосами Сонхва не смог увидеть её лица, когда же она вновь распрямилась и посмотрела на него, на губах играла осторожная улыбка. — Я не думаю, что господин Кан одобрил бы то, что вы обсуждаете это со мной. — Боюсь у него сейчас нет времени, чтобы объяснить всё самому, — Сонхва постарался сдержать горечь в голосе, но спустя столько дней напряжения и переживаний с каждым разом это давалось всё сложнее. — Вы не смогли бы ему помочь, даже если бы приняли яд ещё в тот день, когда сами приехали в особняк, — после короткого молчания вновь заговорила Лидия, и теперь в её тоне не было той вежливой безмятежности. Кажется, за всё своё время пребывания в этом доме Сонхва впервые увидел её настоящее лицо, не спрятанное за отстранённой маской образцовой помощницы. Она так же, как и все, была обеспокоена исчезновением Хонджуна. — После того, как Творец даст тебе свою кровь, ты ещё не скоро обретаешь всё то, что подвластно любому взрослому вампиру. — Ёсан рассказывал мне про наследие, но… — Нет, — осторожно возразила девушка, сцепляя руки за спиной и рассказывая привычным мягким тоном, — я не говорю о наследии. Господин ведь рассказывал вам, что не каждый способен выжить после того, как выпьет крови Творца? — Сонхва кивнул, припоминая тот разговор. Теперь, когда память вернулась, он уже помнил почти всё из своей прошлой жизни, хотя время от времени воспоминания ещё восстанавливались, заставляя чувствовать прежнюю слабость. — Но, возможно, вы тогда не до конца поняли, что имеется в виду под самим процессом инициации, пока тело усваивает яд. К тому времени Творец постепенно должен выпивать кровь новообращённого, заменяя её своей. Это довольно… неприятный этап, на последней стадии которого складывается впечатление, что каждая кость, каждый нерв в твоём теле горит огнём. Боль порой такая, что ты не способен не то, что сдерживать собственные крики, а не в силах пошевелить даже пальцем. Было немало случаев, когда люди не выдерживали, не дойдя даже середины этого процесса… — Анемия? — Да, среди прочего… это довольно сложный период, пройти через который не так-то просто, особенно если тело изначально подвержено каким-то болезням или просто физически слабо от рождения. — Но Хонджун… — Сонхва невольно вспомнились те записи из дневника. — Так Ёсан начинал его инициацию уже тогда, но испугался, что тот не выдержит и остановился? — Именно так, — кивнула Лидия и в зелёных глазах на мгновение мелькнула мрачная тень. — Мы тогда были немало обеспокоены состоянием молодого господина, ведь, несмотря на все старания сразу нескольких врачей, тот словно увядал с каждым днём. Бледнел и худел утро за утром, но при этом глаза его точно горели лишь ярче после каждой ночи. Вот только вскоре все стало иначе, после того, как господин Кан прервал инициацию и оставил молодого господина… Она оборвала сама себя, опустив голову в сторону, но Сонхва успел заметить, как мягкая зелень чужих глаз за секунду до этого словно вспыхнула ледяной бирюзой — кажется, то, что он сейчас видел перед собой, тоже была лишь иллюзия, созданная для того, чтобы он не ощущал себя дискомфортно в её присутствии. Девушка отошла к окну, словно для того, чтобы закрыть ставни, но дело состояло лишь в том, что ей нужно было время, чтобы взять себя в руки. — Ты ненавидишь его за это? За то, что он… — Нет, — твёрдо перервала его Лидия. — Однажды я подслушала разговор леди Грейс с лечащим врачом, который приехал в деревню по приказу отца господина. Они скрывали это, но та болезнь, которая была у него с рождения, она бы не позволила ему дожить даже до двадцати пяти. Лекарств тогда ещё не существовало, а история с тем, что он приехал к тётке для того, чтобы подправить здоровье… — Лишь предлог, чтобы избавить отца и его новую семью от наблюдения за неизбежным, — закончил за неё Сонхва, едва ли обращая внимания на то, как изменился собственный голос. — Каждый месяц на счёт леди Грейс приходила довольно большая сумма, — Лидия вновь отвернулась от окна, и несмотря на то, что голос её в раз потерял всякое выражение, став бесцветным и холодным, глаза всё ещё отчётливо полыхали. — Господин должен был провести в этих «гостях» всё оставшееся ему время. И… вы спрашивали, ненавижу ли я господина Кана за то, что он укусил его? Нет, но я не могу простить ему то, что он заставил его пройти через всё это. Через все те сомнения и страхи. Через ощущение того, что он вновь оказался никому не нужен и брошен. — Но ведь… — Сонхва не знал, стоит ли рассказывать о том, что именно беспокоило Ёсана в те дни и чего он боялся, но, кажется, этого и не требовалось. — Я понимаю, что это всё не так просто, — чуть успокоившись, проговорила Лидия. Пальцы на подоконнике сжались в кулаки. — Вам обоим пришлось пройти через многое, и едва ли я могу считать себя той, кто вправе судить кого-то. Мне просто сложно принять, что подобные испытания порой сваливаются на плечи тех, кто этого совершенно не заслуживает. Господин Хонджун... он ведь… он хороший человек. Добрый и ранимый. Почему тогда именно он всегда оказывается тем, кем можно пренебречь и оставить?.. — Это не так. Сонхва сам удивился тому, как решительно прозвучал его собственный голос. Лидия всё ещё стояла, оперевшись руками о подоконник, но в её взгляде отчётливо читалось удивление, а ещё — слабая надежда. — Так вы… Сонхва поднялся с кресла, в котором сидел всё это время и подошёл ближе. Сказать в слух то, что всё это время сдерживалось в груди, оказалось куда проще, чем он мог представить. — Я люблю его. Так же, как и Ёсан. Мы не собираемся отказываться от Хонджуна лишь потому, что я всё вспомнил. Он никогда не был заменой. Никогда не был запасным вариантом. Он — наш, и теперь нужно лишь вновь найти его, чтобы и он наконец-то это понял. Тишина, повисшая после этих слов, уже не казалась такой напряжённой, как раньше. Вспыхнувшее в бирюзовых глазах пламя сначала словно успокоилось, а позже и вовсе погасло — теперь взгляд Лидии вновь стал прежним, но сейчас в нём словно ещё поселилось какое-то новое спокойствие. — Спасибо, — негромко сказала она, — если это в самом деле так, то я правда рада, что у него наконец-то есть вы, — на чуть подкрашенных помадой губах появилась тень улыбки. — Я… думаю мне пора идти. Извините за мою грубость, я не должна была… — оттолкнувшись от подоконника, девушка чуть наклонила голову, прощаясь, и спокойным шагом направилась в сторону двери. Лишь когда она почти ушла, Сонхва заметил, как от того места, где находилась Лидия, по тёмному дереву и вверх по стёклам расходится едва заметный светлый узор, прикоснувшись к которому он понял, что это был иней. — Кто тебя обратил? — бросил Сонхва вдогонку, когда рука девушки уже опустилась на ручку двери. — Гроза начиналась каждый раз, когда Хонджун нервничал или был недоволен, но твою стихию я вижу только сейчас, хотя до этого ты довольно часто была рядом. Как так получилось, что ты контролируешь её настолько хорошо? Тонкие плечи под серой тканью пиджака чуть напряглись, но, когда девушка обернулась, лицо её оставалось всё таким же мягким. — Это случилось через десять лет после исчезновения господина, когда они с господином Каном вернулись на земли аббатства после продолжительного отсутствия, которое требовалось для усвоения яда и овладения основами. Никто не знал, кто купил те угодья, но по округе быстро разлетелась новость о том, что какие-то богатеи хотят устроить там свою резиденцию. Благодаря иллюзии никто не узнал господина Хонджуна, но однажды во время прогулки лесом я встретила его на всё той же поляне у озера. Очевидно, он не ожидал ни с кем увидеться, ведь даже спустя столько лет суеверия всё ещё были сильны и во всех окружных селеньях верили в миф о вурдалаке. Никто не ходил к тому озеру, особенно ближе к закату, но я, к тому времени уже прочитав дневник господина, знала правду, а потому не боялась ничего и каждый год ходила к озеру, чтобы нарвать цветов для могилы, в которой никто не был похоронен, — в голосе девушки отчётливо сквозила грусть, и Сонхва почувствовал, как сжалось его собственное сердце. — Вы ведь слышали о суеверии, что вампир обязан быть привязан к месту своего сна в момент заката и рассвета? — он кивнул, подтверждая, после чего девушка продолжила. — Но вам также должно быть известно, что это не так. Просто те, кто изучал явление вампиризма, пусть подобных немного, но они всё же существуют, так вот, возможно эти люди каким-то образом узнали, что вампиры обычно спешат скрыться с чужих глаз в определённые часы, и связав это с непереносимостью самыми молодыми из нас солнечных лучей, создали этот миф. На самом же деле вся суть в том, что новообращённые, не достигшие определённого возраста, независимо от силы полученного наследия, не способны поддерживать иллюзию в час заката и рассвета даже с помощью Творца. В момент, когда солнце садится или встаёт, мы являемся теми, кто мы есть, без масок и иллюзий. — И ты увидела его тогда? — предположил Сонхва. — Да, — кивнула Лидия, подтверждая его догадку. — Пусть кровь вампира стёрла следы болезни и всех пережитых несчастий, но я узнала в нём того, за кем присматривала когда-то, — губы девушки тронула бледная улыбка. — Знакомый господина Кана помог найти вампира, который согласился обратить нас с Томашем. Она старше господина Кана, а потому и полученное нами наследие оказалось чуть сильнее. — И ты всё равно выбрала роль его подчинённой? — удивился Сонхва. — Я выбрала роль друга. Прежде чем уйти, она снова улыбнулась, а уже через мгновение Сонхва вновь остался один в комнате, рассуждая и осознавая всё, что только что узнал. Пытаясь понять, как он сам, всё ещё пока оставаясь человеком, способен помочь им всем исправить то, что произошло. Следующие несколько дней пролетели точно так же, как и предыдущие. Просто чреда ожидания и переживаний. Ночи, наполненные полуснами-полувоспоминаниями. Дни, кажущиеся бесконечными из-за незнания того, чем себя занять, чтобы в очередной раз не оказаться в чужой комнате бессмысленно перебирающим вещи Хонджуна и пытающимся понять, как можно всё исправить. Хмурый Ёсан, который по возвращении больше ничего не говорил, да и Сонхва не задавал никаких вопросов — узнай вампир хоть что-то, он бы тут же сообщил. Но Ёсан молчал. И молчание это рассказывало ничуть не меньше, чем если бы он говорил обо всём, что чувствует, вслух. Сонхва не требовалось слышать эти слова, чтобы чувствовать то же самое. Страх. Переживания. Злость на самого себя за это бессилие. Даже вновь оказавшись вместе после стольких лет разлуки, они теперь не могли в полной мере прочувствовать это. Осознать свою целостность. Ведь теперь всё было иначе, и если их чувства друг к другу оставались прежними, то недостаток той, третьей грани, которую создавал собой Хонджун, ощущался явственно, слишком отчётливо, чтобы отпустить так просто. Ни один из них не собирался этого делать. Пусть Хонджун запутался в том, что их троих связывало. Пусть ни Сонхва, ни Ёсан не смогли заметить того, что беспокоило его всё это время. Они исправят это. Нужен лишь ещё один шанс. Одна-единственная возможность наконец-то сказать все запоздалые слова. Им просто нужно было найти его. Снова. Неспособный никак помочь в поисках Сонхва всё это время оставался в особняке. В начале третьей недели, не выдержав ощущения собственной бесполезности, он, не сказав никому, спустился в гараж и сел в первое попавшееся авто. Ключ был тут же, а потому, проверив наличие бензина и мысленно извинившись перед Лидией, которую сегодня смог убедить, что всё в порядке и она может отправиться помочь Ёсану и Томашу в поисках, Сонхва завёл мотор. Он отлично знал, что в его теперешней ситуации это не самая лучшая идея — предугадать, какой именно момент собственная память решит выбрать, чтобы восстановить очередной свой фрагмент было почти невозможно. Чаще всего это происходило во сне, но иногда Сонхва мог выпадать из реальности прямо на ходу. Это было похоже на обмороки, когда между сознанием и телом словно возникало какое-то препятствие, лишая возможности двигаться или даже видеть окружающий мир. Реальность мгновением закручивалась какой-то пугающей воронкой, обращаясь чем-то другим. Другим временем. Другими событиями. Но мгновение до этих воспоминаний всегда было одинаковым. Каждый раз. Неизменно. Треск огня и запах гари. Боль в кончиках пальцев и голос, неизменно повторяющий одно и то же… «Не успел…» Так было и в этот раз. За окном быстро мелькал привычный зелёный частокол леса, а из-за высоких верхушек деревьев едва ли можно было рассмотреть тяжёлое, затянутое тёмными тучами небо. Охрово-жёлтый пунктир разметки слился на сером асфальте почти единой линией, но Сонхва лишь сильнее вдавил педаль газа в пол. Он отлично знал, что пока он на частной территории, больше никаких машин здесь не будет. Ёсан и остальные сегодня ушли из дому без авто, а потому опасаться того, что навстречу может выехать хоть кто-то, не было необходимости. В салоне привычно пахло прохладой и свежестью. Сжимая бежевую обивку руля, Сонхва старался сосредоточиться на дороге и какое-то время это действительно помогало отвлечься от навязчивых мыслей. Скорость каким-то странным способом успокаивала, не давала одолевавшему его все эти дни беспокойству взять верх, а приятный рокот мотора словно заглушал беспокойные мысли. Но внезапно в этот размеренный и монотонный шум влился какой-то новый звук. Сонхва не сразу понял, что это — негромкий треск словно послышался откуда-то сзади, но ни в одном из зеркал ничего видно не было, а треск лишь усиливался, становился всё гуще, всё яростнее. И когда Сонхва осознал, что это на самом деле был за звук, стало уже слишком поздно. Запах горящего дерева и вой разгорающегося пламени был уже повсюду, а уносящуюся вперёд дорогу разом заволокло чёрной пеленой душащего дыма — дышать разом стало почти невозможно. Какой-то частью своего сознания Сонхва понимал, что это всё ненастоящее и ему лишь следует притормозить, свернуть на обочину, чтобы переждать очередной приступ, но времени уже не было. От кончиков пальцев и вверх, стремясь скорее достичь какой-то неизвестной точки где-то глубоко внутри, устремилась уже знакомая слабость, сметая под собой весь остальной мир. Белый внедорожник сначала затанцевал по серому полотну дороги неровными зигзагами, снеся разом несколько разметочных столбов. Казалось, что водитель полностью потерял управление и машина едет, повинуясь лишь собственной прихоти, петляя и то съезжая на посыпанную гравием обочину, то вновь возвращаясь на дорогу, лишь чудом избегая того, чтобы врезаться в плотную стену растущих по обеим сторонам деревьев. Но так не могло продолжаться долго — после очередного резкого заноса внедорожник, пронзительно взвизгнув шинами, вильнул особенно сильно, окончательно съехав с дороги. Последним, что Сонхва ещё успел разглядеть во всё густеющем дыму собственных воспоминаний, который вскоре был обязан обратиться настоящим, был невысокий силуэт, возникший, казалось, из ниоткуда. Или это было уже видение, так услужливо подкинутое его собственным сознанием? «Ты пришёл проститься?» — Ты пришёл проститься? — Да, отец. Так начинался разговор Сонхва с аббатом, после которого ему пришлось надолго уехать. Разговор, вскоре после которого жизнь молодого послушника едва не оборвалась. Комната, в которой он состоялся, отличалась от всех остальных в аббатстве. Внешне она словно изо всех сил старалась казаться аскетичной и строгой, но создающие её детали невзначай выдавали истинную её суть: пусть немногочисленная, но дорого выполненная мебель; тяжёлый зелёный бархат длинных штор, перевязанных толстыми шёлковыми лентами; отделанные позолотой письменные принадлежности; многочисленные корешки книг в стеллажах, украшенные камнями и драгоценной вышивкой. И словно в довершение всего этого — большой портрет в тяжёлой раме, висевший за спиной сидящего в кресле мужчины. Даже одного взгляда было бы достаточно, чтобы смотрящий мог убедиться в том, насколько сильно нарисованный художником образ мастерски отображал внешность натурщика. Сонхва всегда казалось, что с момента, когда один из меценатов аббатства подарил отцу эту картину, та всегда была словно его зеркальным отражением, или же это сам отец почти не поменялся за последние годы. Тогда старый аббат только начинал посвящать своего сына в тонкости той системы, которая составляла канву их мира. Когда-то Сонхва считал, что, будучи священником, он посвятит всего себя служению и ни коим образом не будет связан с мирской суетой, но он ошибся. Во времена, когда он родился, религия для многих перестала быть лишь тихой гаванью духа. Меценаты. Покровители. Отпущение любого греха за горстку золота. Возможность стать праведником для любого, кто имеет достаточно тяжёлый кошелёк. Сонхва не нравилось всё это, но противиться воли старшего он просто не мог. Не умел. Даже этот его визит к отцу произошёл лишь потому, что очередному лорду захотелось поиграть в благодетель. Строительство новой часовни в собственных угодьях можно считать достаточно благочестивым поступком, но почему для проведения первой службы следует требовать священника именно из большого и влиятельного аббатства, а не с любого ближайшего монастыря? Просто очередная мода, вроде тех, что диктуют форму дамских причёсок или крой сюртуков мужчин в будущем сезоне. Напутственные слова отца привычно сухи и бесхитростны. Он отлично знал, что Сонхва исполнит все положенные обязательства и поручения, а потому беспокоиться не о чём. Занятый одновременно с этим просматриванием писем мужчина не замечал, что быть может юноша, пусть односложно и скупо, отвечает на его вопросы и просьбы, но мысли его вовсе не здесь. Сам не зная почему, но в тот момент Сонхва думал не о предстоящей дороге или своём долге, а о том, что не видел Ёсана уже больше недели. С той самой зимней ночи, после которой меж страниц молитвенника осталась лежать бледно-прозрачная лента, вампир иногда приходил к нему. Сонхва не понимал, почему тот так поступает. Из простого интереса? Или скуки? Их разговоры, изначально непродолжительные и скупые, с каждым разом становились всё длиннее, всё сложнее. Сонхва спрашивал вампира о нём самом и подобных ему, и, если своё прошлое Ёсан вспоминал с неохотой либо же вовсе игнорировал такие вопросы, то о вампирах говорил спокойно и даже охотно, скорее напоминая ребёнка, который спешит поделиться тем, что сам недавно узнал. Сонхва не мог сказать наверняка, что именно их связывает и как назвать эти узы. Это не было похоже на дружбу, но тогда что? Просто взаимный интерес? Сонхва было любопытно понять Ёсана. А сам Ёсан… чем он руководствовался? Просто развлекался общением с человеком? Или же он видел в Сонхва лишь очередную жертву, с которой можно поиграться, прежде чем вонзить ей в горло свои клыки? Сонхва почему-то не мог в это поверить. Иногда это казалось ему просто самообманом, но иногда… иногда он позволял себе допустить то, что Ёсан приходит на эти встречи просто ради него самого. Почему-то от этих мыслей всегда становилось как-то теплее на душе, а извечное ощущение одиночества, с которым юноша привык жить за многие годы, тускнело и пряталось. Сколько он помнит, чтобы чувствовать себя полноценным и нужным, Сонхва старался как можно прилежнее выполнять свои обязанности, но теперь вдруг оказалось, что для этого не нужно до поздней ночи сидеть и переписывать тексты или выполнять вместо кого-то его работу. Теперь вдруг оказалось, что достаточно просто чужого присутствия рядом. Просто чтобы тебя слушали и понимали. «А ведь я не увижу его ещё по меньшей мере неделю…» Поймав себя на этой мысли, Сонхва едва сдержал набежавшую на лицо тень. Он будет… скучать? От понимания этого захотелось нервно хмыкнуть, но юноша лишь медленно поджал губы, прежде чем ответить очередное: — Да, отец. После чего это подобие аудиенции, которая может когда-то и была похожа на разговор родителя и ребёнка, но уже давно таковой не являлась, закончилось. Всё должно было пройти спокойно. Просто очередной долг перед орденом, который нуждался в деньгах одного из своих щедрых патронов. Сонхва съездит, сделает всё, что он него требуется, и вернётся обратно, как делал уже десятки раз. Ничего сложного или опасного. По крайней мере, он так считал. То, что поездка может пойти не по плану, Сонхва понял уже на обратном пути, когда лорд, в чьих владениях была построена часовня и по чьему капризу Сонхва прибыл, изъявил желание сделать «скромный подарок ордену». Под характеристику «скромный» полученный Сонхва предмет подходил едва ли — дорогой экземпляр одного из евангелия, одной обложки которого было бы достаточно, чтобы отстроить целую деревню. Изумруды, рубины и золото — одного этого хватало, чтобы даже не сведущий в таких вещах человек понял, насколько дорого можно его продать. В сопровождение Сонхва аристократ выделил четырёх человек из своей личной охраны, небрежно шутя о том, что в «этих краях довольно неспокойно». И он оказался прав, вот только теми, кто напал на Сонхва, оказалось само «сопровождение», которое должно было защищать его от возможных грабителей. Первые сомнения возникли на одном из привалов, когда, как Сонхва ещё считал, охрана предложила сократить путь и поехать по незнакомой юноше местности, аргументируя это тем, что, по словам местных крестьян, мост через реку, которую они должны были вскоре пресечь, испорчен недавним паводком. Сонхва согласился, но лишь многим позже вспомнил, что никто из его попутчиков не перекинулся и парой слов с жителями той деревни, что они проехали ранее. Привычный к длительным переездам и привалам на открытом воздухе, он довольно быстро уснул прямо у костра, кутаясь в собственный плащ и не подозревая ни о чём плохом. Он привык доверять людям и видеть в них только лучшие стороны, а потому, когда на следующее утро сквозь сон послышались приглушённые ругательства, то не сразу заподозрил неладное. На улице была ранняя весна, на поляне, где они сделали привал, кое-где виднелись белые островки ещё не растаявшего снега. Костёр, очевидно, потух совсем недавно, и от не до конца догоревших поленьев, принесённых прошлым вечером, ещё отчётливо тянуло теплом и дымом. Сонхва протёр глаза, сонно оглядываясь и пытаясь понять, что именно его разбудило, когда сквозь остатки дрёмы заметил лежащего по близости человека — одного из четырёх охранников, которые сопровождали Сонхва. Ещё одна неподвижная фигура лежала чуть дальше. Сначала могло показаться, что они спят, но вскоре ещё не до конца проснувшийся мозг начал замечать детали: неестественные позы, которые сначала могли посчитаться расслабленными; в одной из ослабевших ладоней зажата рукоять короткого меча, но само острие не видно в облепившей его грязи; голова и шея вывернуты под каким-то странным углом. Присмотревшись внимательно, Сонхва заметил, что вниз по подбородку того мужчины, что лежал ближе к нему, от приоткрытых в попытке что-то сказать губ тянется тонкая красная струйка. Кровь. Уже готовый сорваться крик Сонхва проглотил и тот, запертый где-то глубоко внутри, будто в один миг разлетелся оцепенением по всему телу. «Что происходит?» На самом деле он отлично понимал. Его грабят. Со стороны, где были привязаны кони и осталась лежать вся поклажа, доносились приглушённый споры и ругательства. Двое охранников, очевидно, решив воспользоваться шансом и выкрасть подарок лорда, сговорились и убили оставшуюся часть эскорта, которые то ли не согласились участвовать в их авантюре, то ли просто оказались здесь случайно. — Так что делаем с монахом? — донеслось от вьюков, и Сонхва вздрогнул, сильнее прикусывая губу и стараясь двигаться как можно тише. Грабители не видели его пока, отгороженные пятёркой припнутых лошадей и, пусть ещё голыми, но довольно густыми зарослями ракитника. А потому, не теряя времени, юноша начал осторожно отступать в глубь леса, благодаря небеса за то, что почва достаточно мягкая после недавней оттепели и его шаги почти не слышно. — Разве ты не перерезал ему глотку? — отозвался другой. — Я вообще-то возился с Кристофом, земля ему пухом, — гаркнул первый. — Это ты должен был разобраться с мальчишкой и Вэйном, но… ты сразу же бросился к вьюкам? Идиот! Хочешь остаться с чистыми руками? — Ничего я не собираюсь! Невольно вслушиваясь в их перебранку, Сонхва отступал всё дальше, уже повернувшись спиной к недавнему месту привала и всё ускоряя шаг, когда услышал, как сзади донёсся свирепый крик: — Он убегает! Не заботясь больше ни о чём, Сонхва со всех ног бросился вперёд. Сердце билось в груди как бешеное, а дыхание сбилось почти сразу же, но он не замечал ничего этого — нёсся куда глаза глядят, с отчаяньем слыша за спиной полные злобы и ненависти голоса. «Они убьют меня. Поймают и убьют…» Мысль билась словно где-то в груди тяжёлым набатом, а в ушах стучало так, словно совсем рядом отбивает свой ритм самый большой колокол. Продвигаясь всё глубже в лес, Сонхва спотыкался о корни деревьев, но не мог позволить себе упасть, ведь секунда промедления могла стоить ему жизни. Мокрые листья под ногами — скользкие и словно только и ждущие того, чтобы он на них поскользнулся. Редкие снежные ухабы, в которых застревали ноги, заставляя непозволительно долго делать очередной шаг. Всё густеющая чаща, которая будто с каждым шагом лишь сильнее тонула в утренней туманной дымке, не дающей как следует рассмотреть дорогу. Бьющие в лицо заиндевевшие ветви с острыми шипами, от которых пекло щёки так, что на глазах выступали слёзы. Но Сонхва бежал. Бежал уже понимая, что уйти не удастся. Из-за спины послышалось лошадиное ржание — кажется, грабители поняли, что поймать беглеца будет лучше верхом, а потому вернулись за лошадьми и продолжили погоню. Чувствуя, что уже почти выбился из сил, Сонхва привалился плечом к влажному стволу дерева. Окружающая его мгла уже была слишком густой, чтобы он мог продолжать убегать — последний десяток метров он передвигался почти на ощупь, едва ли сдерживая собственные сорванные вздохи. Он почти уговаривал себя сделать очередной шаг, хотя лёгкие горели огнём и от каждого вздоха, кажущегося таким опасно-громким, горло словно окатывало расплавленным свинцом. Звуки погони были всё ближе, и юноша затаил дыхание, надеясь на то, что преследователи проскачут мимо и не заметят его — бежать дальше было бессмысленно, ведь те, кто ищут его, уже были слишком близко. Быть может, в этом тумане они не заметят его и пройдут мимо? Так у него появится хоть крохотный шанс сбежать. Внезапно всё затихло. Сонхва на миг показалось, что это с его слухом случилось что-то. Будто сам лес затаил дыхание в страхе перед чем-то. Откуда-то справа донеслось лошадиное ржание, но голосов тех, кто преследовал его больше не было. Сонхва прислушивался долго, едва ли понимая, что происходит. Всё ещё чувствуя, как от страха и окружающей его мглы, дрожит всё тело, он осторожно выглянул из-за своего укрытия и едва ли успел увернуться — мимо пронёсся какой-то белый силуэт и тут же исчез за густой завесой тумана. Сонхва не сразу понял, что это была лошадь. Лошадь без всадника. Подавив удивлённый возглас, юноша начал пятиться назад, со страхом оглядываясь по сторонам, но не видя ничего, кроме непроглядной белой кисеи тумана. Когда спина упёрлась во что-то мягкое, а на груди сомкнулись чьи-то ладони в белых рукавах, Сонхва почувствовал, как собственное сердце пропустило очередной удар. — Ты снова дрожишь? Сонхва не успевает обернуться. Все его восстановленные воспоминания всегда заканчивались одинаково. Картинка реальности словно постепенно размывалась, обретая неясные очертания, а сам Сонхва словно выныривал из этой водной толщи после затяжного пребывания под водой. Первый глоток воздуха казался почти обжигающим, разрывающим лёгкие, но именно он помогал прийти в себя и скинуть охватившую тело слабость. Первым, что он увидел абсолютно чётко, были чужие руки. Тонкие белые пальцы со сбитыми костяшками. Разбитая кожа затягивалась прямо на глазах, но следы крови оставались на месте. Затем он увидел лицо Хонджуна. Обеспокоенное и совершенно бледное. Чёрные волосы в полном беспорядке, одежда в некоторых местах разорвана или даже скорее протёрта, а в золотых глазах гремит самая настоящая буря. — Какого дьявола ты творишь?! Чужой голос гудит в ушах почти как раскат грома, и голова тут же отзывается пронзительной болью. Сонхва словно только теперь видит окружающее. Они всё ещё в лесу. Машина стоит поперёк дороги, а в салоне белеют уже спущенные подушки безопасности. Откуда-то доносится запах дыма, но не иллюзорный, а самый настоящий — повертев в замешательстве всё ещё гудящей головой, Сонхва замечает, что молочно-белый металл капота смят точно фантик из фольги, и из-под него тянутся куда-то вверх белые верёвочки дыма, отчётливые и одновременно путанные на фоне мрачной стены деревьев. — Ты меня слышишь? Сонхва?! — Хонджун всё ещё пытается докричаться до него, и злость в его голосе кажется всё слабее на фоне подступающего беспокойства. — Что-то болит? Встать можешь? Чёрт… зачем ты только сел за руль? Сонхва всё ещё видит его словно сквозь туман. Хонджун сейчас без иллюзии, а потому чувство нереальности ещё сильнее. Он так сильно отличается от того, каким был запечатлён на той старой фотографии из конверта: нет той болезненной усталости в чертах. Нет следов болезни и смирения с неизбежным. Ничего этого нет, так почему… — Почему ты так сильно похож на него? Спрашивает Сонхва, словно, не замечая потока чужих вопросов. «Почему ты так сильно похож на того брошенного всеми ребёнка, который не знает, что ему дальше делать с собственной жизнью?», — эти слова так и остаются не озвученными, но Хонджун осекается. Отстраняется, словно ужаленным этим вопросом, и только теперь замечает, что чужие пальцы давно уже сжаты на его запястье. — Отпусти. — Не могу, — Сонхва всё ещё ощущает слабость во всём теле, и этот жест — единственное, на что у него хватает сил. Лишь бы удержать. Не дать исчезнуть вновь. — Отпусти, — просит Хонджун вновь, и в голосе его уже почти мольба, нежелание доверять этой, как ему кажется, мнимой нежности. — Пожалуйста, Сонхва… Зачем ты это делаешь? — Но ведь ты снова сбежишь, — словно маленькому объясняет Сонхва, опуская взгляд, но не отводя глаз от собственных пальцев, сомкнутых вокруг тонкого запястья. Едва ли у вампира не хватило бы сил вырвать руку, захоти он этого в самом деле, и понимание этого даёт слабую надежду на то, что ещё удастся всё исправить. Не вернуть как было, но создать что-то новое — ещё более сильное. А потому Сонхва не разожмёт ладонь. Не теперь. — Так надо, — словно самому себе говорит Хонджун, и что-то в его голосе заставляет Сонхва вздрогнуть и вновь поднять глаза на говорившего. Слишком много в нём смирения. Какой-то глубокой, не поддающейся осознанию печали. — Я уйду раньше, чем… — Не смей, — собственный голос звучит глухо. Почти отчаянно-зло. — Не смей сбегать! Сбегать от меня, от Ёсана. Не смей! — от собственного крика звенит в ушах, а перед глазами вновь темнеет, но Сонхва не замечает этого. Не замечает того с какой силой сжимает чужую руку — по-человечески слабо, но Хонджуну кажется словно вокруг кожи сомкнулись кандалы из раскалённого железа. Прикосновения Сонхва жалят. Причиняют боль. Он не заслуживает этих слов. Не заслуживает этих двоих и их чувств к нему. Не после того, что он едва ли не сделал. «Вот только они этого не знают». — Отпусти, — в очередной раз просит Хонджун, всё ещё надеясь, что успеет уйти раньше, чем собственное самообладание даст очередную трещину. — Мне пора. — Если бы ты хотел уйти, — говорит Сонхва уже тихо, — то не стал бы останавливать машину. Всё бы закончилось здесь, — он осторожно, один за другим, разжимает пальцы, но вампир не может сдвинуться с места, почти оглушённый его словами. — Я должен был позволить тебе разбиться? — произнесённые вслух слова звучат до ужаса пугающе, от чего под рёбрами тут же что-то больно сжимается, стоит осознать значение сказанного. — Ты должен был позволить всему закончиться. Сонхва сам не понимает, откуда в нём эта жестокость, но только она заставила застывшее золото в чужих глазах вновь расплавиться. Хонджун отступает от открытой двери авто словно и сам только что вышел из обморока — неровно и пошатываясь, спотыкаясь и замирая, не желая верить в услышанное — Что ты говоришь? Ёсан ведь… — Ты нам нужен, понимаешь ты это или нет?! Сонхва, не выдержав, подрывается с сидения, не замечая, как ремень безопасности со звоном ударяется о дверь — крепление было вырвано, когда Хонджун в спешке пытался вытащить его из салона. На глазах выступают злые слёзы, но Сонхва продолжает говорить. — Почему ты ушёл? Почему не дал возможности всё объяснить и решить то, что тебя беспокоит? Почему пытаешься уйти теперь, едва спасши мне жизнь? От чего ты убегаешь, Хонджун? От меня? От Ёсана? Или же… — Я едва не забрал её однажды, Сонхва… Слова прозвучали так тихо, что ему показалось, что он лишь ослышался. — О чём ты? — Я о той жизни, которую, как ты говоришь, только что спас… я едва не забрал её однажды. — Что ты… — непонимание в голосе Сонхва напоминает острые иголки, загнанные куда-то глубоко под ногти, но Хонджун понимает, что должен ему всё объяснить. Быть может, хоть так он сможет заставить их прекратить поиски и наконец-то дать ему возможность закончить всё это. Он не заслуживает этой теплоты. Не заслуживает их обоих. — Существует легенда, — начал он негромко, — что вампир «создатель» передаёт новообращённому не просто свою кровь. Но и свои привязанности. Предпочтения. Вкусы. Но это не так, — горько усмехнувшись, Хонджун поднял взгляд на Сонхва, от чего тот почувствовал, как по плечам пробежался холодок. — Будь это так, я должен был с самого первого дня своего нового существования любить тебя. Искать среди толпы, так же, как и он, надеяться. Но… я ненавидел тебя. Понимаешь, Сонхва? Всем сердцем надеялся, что тогда его кровь не сработала и твоя душа умерла в тот же день, что и тело. Когда Ёсан сказал, что ты вернулся… что где-то в мире есть тело, в котором переродилась твоя душа… — он прикрыл глаза и покачал головой, словно стараясь прогнать старые воспоминания. — С того самого дня мы начали твои поиски. Сначала вместе, а позже я предложил искать по отдельности. Ёсан посчитал это хорошей идеей, ведь так наши шансы увеличивались… представляешь? Он поверил мне! Поверил, что я так просто буду помогать ему искать кого-то, кто по итогу заберёт его у меня. И я нашёл. Вот ведь ирония! — смех, сорвавшийся с бледных губ прозвучал скорее надломано, чем привычно звонко. Сейчас весь Хонджун казался лишь натянутой до предела струной — прикоснись и оборвётся. Сонхва стоял, оглушённый чужими словами, не в силах прервать или возразить хоть что-то. Но куда большую боль ему причиняло вовсе не всё сказанное, а та ненависть к самому себе, что звучала почти в каждом звуке, читалась в каждом жесте. — И, можешь себе представить, — речь Хонджуна становилась всё быстрее, всё путанее, словно он спешил выговориться, исповедаться перед тем единственным, кто способен отпустить ему всё это, прежде чем он сможет наконец-то уйти. — Именно я нашёл тебя первым. А, когда нашёл — хотел убить. Убить, прежде чем Ёсан обо всём узнает. Убить, невзирая на то, помнишь ли ты его и всё, что между вами случилось… Слышишь? Я хотел избавиться от тебя прежде, чем ты бы отнял его у меня! И я был способен на это, но, чтобы подобраться мне следовало стать ближе и… — голос его вновь дрогнул. Струна оборвалась. Новый смешок был больше похожим на всхлип, и Сонхва только теперь понял, что стоит уже достаточно близко. Протянуть руку. Заключить в свои объятия. Кажется, это не заняло и пары секунд, но, когда Хонджун заговорил вновь, Сонхва уже чувствовал, его дрожь как свою собственно, а рубашка почти сразу промокла от слёз. Небо над головами задрожало и рассыпалось. Гроза пришла вслед за этими слезами. — Я просчитался, — его слова тонули в шуме всё густеющего дождя, но человек слишком хотел их услышать, чтобы пропустить хоть единый звук. — Ты покорил меня, Сонхва. Приручил как какую-то зверушку. И если к тебе я шёл, чтобы вцепиться зубами в шею и навсегда сделать Ёсана только моим, то вскоре понял, что не способен на это. И дело вовсе не в его крови во мне. Не в его чувствах. В моих. Я люблю тебя, Сонхва. Вопреки тому, что вы с ним связаны. Вопреки всей ненависти, что жила во мне. Вопреки всему… — Люблю. Гроза над лесом бушевала всё громче, словно на всю округу пыталась разнести то, что испытывал её хозяин, разрывая пейзаж вокруг косым пунктиром дождя, пугая раскатами грома и вспышками молний. Лишь на небольшом участке дороги посреди леса, словно глаз этого шторма, царил усыпляющий покой. Две фигуры в тёмных и промокших до нитки костюмах наблюдали за этим островком тишины издалека, не решаясь вмешиваться. — Не знал, что господин может избирательно разделять территорию влиянием стихии, — чуть слышно проговорил высокий юноша с чёрными глазами. — Похоже, ему есть кого оберегать, — с едва заметной улыбкой ответила ему рыжеволосая девушка, убирая с лица распустившуюся прядь. — Возвращаемся в особняк. — А разве мы не должны сообщить Ему, что господин нашёлся? — Ты думаешь Он не заметит такую бурю? — хмыкнула девушка, и словно в подтверждение её словам над головами вновь оглушительно прогремело и стало ещё темнее. — Идём, дальше они разберутся сами.