My home has beautiful eyes

Был чертовски обычный летний день, ртутный столбик в термометре неумолимо полз вверх и надежды на изменение ситуации не было: Хан точно помнил, как женщина из новостей, которые зачем-то включает Чанбин по утрам, сказала, что «на Сеул надвигается аномальная жара». Хан невольно улыбнулся тому, как четко и безэмоционально прозвучала эта цитата в его мозгу, как будто он сам произнес ее, стоя на фоне карты города и смешно размахивая руками. Вообще-то, Хан легко мог бы продолжить фантазировать, дорисовывая свою жизнь в роли ведущего новостей, ему нравилось фантазировать о таких вещах, но сегодня… Сегодня разум парня, явно созданный для волшебства, магии и буйства красок, занимали куда более мрачные и прозаичные вещи. Уже два часа Хан лежал на полу в своей комнате, раскинув руки и ноги на манер морской звезды, и думал. Думал в какой момент в его жизни что-то пошло не так. И чем больше Хан Джисон об этом думал, тем увереннее он был в том, что «так» никогда и не было. Что все изначально было не «так» с того самого дня, как он впервые увидел Минхо. Да, Хан знал, что его всегда тянуло к этому парню, Минхо всегда был для него особенным: особенным хёном, особенным другом, особенным коллегой – каким бы словом Хан не хотел охарактеризовать место Минхо в своей жизни, прилагательное «особенный» было бы неизменным. Это правда и об этом знали все, но все же… Все же -КАК ОН, БЛЯТЬ, МОГ СОЖРАТЬ МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ЧЕРНИЧНЫЙ ЙОГУРТ? – заорал от отчаяния Хан во всю мощь своего поставленного голоса. Что б наверняка услышали все и, как особенно надеялся Хан, услышал Минхо. Минхо не услышал. Минхо обливался потом на пути из единственного супермаркета в их районе, где продавался этот дурацкий черничный йогурт Хана, проклиная чернику, йогурты, экспорт из Европы в Корею, чертовы холмистые дороги Сеула и даже хозяина, который не убрал за своей собакой. Пожалуй, единственное, чего не было в этом проклинательном списке Минхо, — это самого виновника торжества. Однако Хана никогда не бывает в проклинательных списках Минхо. ... Вечер. В просторной гостиной их общежития пахнет яблочным пирогом. Темно. Единственный источник света – экран телевизора, так красиво подсвечивающий контуры двух фигур, до подбородков укутанных в один плед. Тихо. Приятную тягучую тишину едва нарушает мерное жужжание кондиционера и убаюкивающие голоса из колонок. Минхо с Джисоном смотрят «Шоколад» - один из любимы фильмов Минхо. Джисон знает, что скоро придут ребята и этот густой, кажется, незыблемый покой, повисших в их доме, растворится без следа, заменившись на веселые голоса, хлопанья дверьми и громкий топот. От этих мыслей губы Хана растягиваются в улыбке. Он точно знает, что его голос и его топот будут чертовски важной частью этого хаоса. Но еще не сейчас… Сейчас он хочет насладиться последними минутами покоя, уютным коконом из мягких складок пледа и рук Минхо, в котором ему гораздо комфортнее, чем в той первоклассной постели пятизвездочного отеля в Вегасе, в котором они останавливались в туре. Хан почти беззвучно хихикает, вспоминая Чана, еще три дня после ходившего и восторженно всем рассказывающего, что после того матраса у него даже спина престала болеть. Джисон, если честно, не помнил кровать, но он отчетливо помнил, что ему тогда тоже хорошо спалось: той ночью Минхо пришел к нему, заполз под одеяло, сгреб Джисона в свои руки и уснул, не проронив ни слова. Джисон тоже ничего не говорил. Не за чем. Джисону казалось, что то, как сверкающие воспоминания о Минхо заполняют его память, очень похоже на звезды, связывающиеся в созвездия и наполняющие безжизненный космос смыслом и красотой. Нет, дело не в том, что Джисон был несчастен, в его жизни было много красок, много яркости и тепла, просто ему кажется, что все это померкнет без Минхо, точно так же, как искрящаяся фотография летнего карнавала выгорает и теряет свой свет. Финальная сцена фильма сменилась титрами, в комнате стало темнее и тише, а ровное дыхание Минхо даже не дрогнуло, все так же растворяясь где-то в волосах младшего. -Хён… - тихо позвал Джисон. Руки, покоящиеся на его теле, чуть сжались, но дыхание осталось ровным. Он аккуратно приподнялся, нависая над Минхо, и заглянул ему в лицо. Тот спал, тусклые блики от экрана ложились на расслабленное линии лица, делая его похожим на самую красивую древнегреческую скульптуру. Джисон как-то видел фотографии одного из залов Бельведера, наполненный такими скульптурами. Он помнил, в каком восторге был от красоты, но сейчас Джисон уверен, что окажись там Минхо, даже Аполлон померк бы на фоне его прекрасного хёна. Джисон лег обратно и перемотал фильм на начало. У нас еще есть время, да? – тихо, почти не слышно, не ожидая ответа, бросил Хан в темноту. ... Осенний дождь мерзко барабанит по стеклу, а ветви деревьев, с каждым порывом ветра врезающиеся в стекло, добавляют тревоги и без того тревожной ситуации. Минхо чувствует, как у него дрожат руки, пока он без конца жмет на кнопку быстрого вызова. У парня всего три номера на быстром наборе: «1» - «Мама», «2» -«Ханни», «3» - «Чани-хён». Сегодня его интересует только кнопка «2». Попытки дозвониться Минхо сопровождает хаотичным метанием по их светлой кухне, соединенной с гостиной, он бы хотел остановиться и сесть, как ребята, совершенно игнорирующие личное пространство друг друга и свалившиеся в кучу на диване, но Минхо попросту не может. Ему кажется, он взорвется, если не будет делать хоть что-то. - Как вы вообще додумались? – обращается Минхо сразу ко всем и ни к кому конкретно – Вы же видели, в каком состоянии он был! Как вы могли его отпустить? В дождь. Одного. Минхо чувствует, как при последних словах болезненно сжимается сердце. Он слишком ярко представил его Ханни, сидящего под этим дождём, промокшего до нитки, в темноте и одиночестве. Совсем как потерявшийся щенок. Минхо не кричит. Слова, слетающие с его губ, складываются в почти лишенные надежды отчаянные предложения. Он не кричит, но Чану все равно кажется, что он никогда не видел Минхо в таком состоянии, Чану кажется, что лучше бы Минхо кричал. - Слушай, calm down, man. Мы успокоили его еще в гримерке, привезли домой, чекнули, что б все было в порядке. – в третий раз пересказывает Чан. – Он был в норме, шутки свои дурацкие шутил. Пошел, наверное, к реке прогуляться, а телефон сдох. Ты Джисона что ли не знаешь? - Хан у реки Хан. – нервно гоготнул Чанбин. – Все будет ок, это же не первая его паничка, да и Джисон – мальчик взрослый. Минхо почти физически почувствовал, как шестеренки в его мозгу активно зашуршали и с характерным щелчком встали на место. Конечно, большую часть реплики Чана он снова пропустил мимо ушей, удостоив своим осуждающим взглядом лишь Чанбина и его, как показалась Минхо, гротескную шутку. Но кое-что во всем этом имело для него смысл. Минхо резко развернулся на пятках и решительно зашагал в сторону своей комнаты. Хлопнула дверь. На полминуты дом погрузился в тишину, а затем дверь хлопнула снова, выпуская Минхо, успевшего натянуть толстовку на одно плечо, и, воюя со вторым рукавом, все так же решительно шагающего уже ко входной двери. - Мужик, ты куда? – ошарашенно протянул Чан, наблюдая как Минхо буквально на ходу запрыгивает в кеды, все еще не справившись до конца с толстовкой. - К реке. Дверь захлопнулась одновременно с последним звуком, брошенным Минхо. Раздалась и затихла переливчатая трель кодового замка. - Ёбу дал. – тихо констатировал Чанбин, опуская руку на колено Хёнджина, закинутое поверх его бедра. - Ага, вообще бешеный кошак. – согласно кивнул Сынмин. Все сошлось у Минхо в голове. У него наконец был план, он знал, что ему делать. Это легче, чем стоять посреди их теплой гостиной, борясь со своей беспомощностью, и представлять Джисона, дрожащего под этим ледяным дождем. Где-то на задворках сознания мелькала легкая мысль, что, возможно, ребята правы и он перегибает, но сигнал тревоги, подсвечивающий все в его голове красным, не давал и шанса рациональной части Минхо. Он должен был найти Джисона, должен был сам увидеть, что с ним все в порядке. Он, в конце концов, не должен был его оставлять. Дурацкое личное расписание, так не вовремя идущее вслед за групповым и, по самому несчастному стечению обстоятельств, еще и вслед за панической атакой Джисона. Их давно не было, Минхо успел отвыкнуть... Минхо шел прямо к реке, к одному из двух любимых мест Джисона: кусочку всегда безлюдной набережной, почти спускавшейся к мутным водам Хангана. Джисон любит приходить туда, когда нужно подумать, снять стресс или успокоится, он называет этот клочек бетона у воды своим личным храмом и обычно таскается туда один, но иногда все же берет с собой Минхо, так что он хорошо помнит дорогу от их общаги: всего два квартала – и он будет на месте. Ноги буквально несут Минхо сами, а в груди парня дребезжит нервное предвкушение: он не знает как и почему, но точно уверен, что найдет Хана там, набурчит про безответственность и заберет его домой. Вот жилые дома остаются за спиной, и Минхо ступает на дорожку, идущую сквозь крохотный парк прямо к бетонному парапету, скрытому от глаз за небольшим холмом. Он едва заставляет себя не сорваться на бег. Вот он оставляет позади пышные желтеющие клены. Подходит к спуску. Две ступеньки. Три. Четыре. Нога замирает на полпути: мерная рябь реки разбивается моросью дождя, мелкие волны бьются о бетон, на противоположном берегу мерцает Сеул, ярко разукрашенный неоновыми огнями своей ночной жизни, рефлексы от которой падают на абсолютно пустую набережную, раскинувшуюся перед Минхо. Внутри у парня что-то замирает, а затем с гулким звоном обрывается. Дрожаще выдохнув, Минхо садится на пыльную ступень, роняя голову на запястья, пальцы зарываются в волосы, сжимая виски. Минхо чувствует горький вкус разочарования, смешанный с накатившим отчаянием, еще более тяжелым, чем то, которое болезненно сжимало его грудь полчаса назад. Вдох-выдох… Вдох-выдох… Вдох-выдох, тяжелый и длинный. Минхо как будто пытается выдавить из легких весь воздух до последней капли, собираясь с силами. Уперевшись руками в колени, он все же встает, и, не удосужившись отряхнуть зад от налипшей влажной грязи, делает еще один глубокий вздох, всеми силами пытаясь прогнать сковывающее отчаяние. Шестеренки мыслей начинают медленно заводится, в голове всплывает второе место силы Джисона, зашевелившийся разум уже простраивает маршрут, который он видел всего пару раз, как процесс резко обрывает завибрировавший в кармане джинсов телефон. Тело на секунду замирает, целиком сконцентрировавшись на монотонном звуке вызова, а затем рука летит к карману, выхватывая телефон. На экране мерцает лицо, большую часть которого занимают щеки, а подпись коротко и лаконично гласит «Ханни».