Шкатулка мелочевки

В любой другой момент Дмитрий Сергеевич мечтал бы проснуться от настойчивых ласк своего возлюбленного, но именно сейчас разлепить сонные глаза представлялось непосильной задачей. Мутный после глубокого сна мозг отказывается соображать, лишь отдаленно оповещает о касаниях к телу носителя и копошение рядом. Академик жмурится, мычит что-то невнятное, пытается укрыться от нападения чужих губ куском бамбукового одеяла, чем вызывает густой утробный смех в человеке напротив. — Ты знал, что теряешь всякую связь с лисами, когда спишь? — голос Сергея, перебиваясь довольными нотками, звучит игриво и бодро. Пальцы спутываются в примятой во сне челке, щупают мягкость чужого каштана, не успевшего подвергнуться укладке. Сеченов теряет какую-либо надежду на дальнейшую дрему, поэтому с недовольным мычанием и каторжным трудом открывает глаза. — Доброе утро! — Нечаев выглядит беспричинно счастливым, и утреннее недовольство ученого как рукой снимает. — Здравствуй, — скопившаяся за время сна слюна хрипит где-то внутри горла, заставляет прокашляться. Цепкий взгляд улавливает такое поистине детское возбуждение в лице майора, что под диафрагмой ведет удовольствием. От него хочется заурчать, как ранее упомянутый представитель семейства псовых, и расплыться в улыбке, но пока получается лишь зевнуть и потереть глаза, нормализуя четкость зрения. — Контрольное время: без десяти одиннадцать, — предугадывает Сергей дальнейший вопрос, а затем добавляет, — ты проспал почти двенадцать часов. На рекорд идёшь! — иронией сквозит, но это заставляет Диму вяло усмехнуться. — Иногда кажется, что из нас двоих тебе пятьдесят два, а не мне. Язва, — заключает нейрохирург и показательно переворачивается на спину. Руки расползаются в разные стороны, а голова начинает утопать в подушке. Прядка, которую пару минут назад щупал младший, падает на лоб, сползает в глазную впадину. Этим утром, отдохнувший и расслабленный ученый выглядит в разы приятнее тех моментов, когда «блеск софитов» совершенствует его образ до уровня божества. — Ты меня и таким любишь, — заключает военный, заползая в объятия, в которые его, вообще-то, никто не приглашал. Ленивое: «Ещё как люблю, маленький мой», расползается в чёрной макушке, устроившейся на его плече. Волосы у майора черные как смоль и пахнут ненавязчиво, чем-то морским и легким, чем-то, что академик давно не ощущал наяву. — А не думаешь ли ты, что любишь меня сильнее, чем я тебя? — Сережа не игрок, но то, что между ними происходит — игра, соответственно, их роли были распределены без чьего-либо ведома. — Я думаю, что мы друг друга стоим, — на выдохе произносит Дима и затихает, будто собрался ещё немного посопеть, утащив за собой и любимого. Майор выжидает некоторое время и, когда понимает, что каких-то действий от тела под ним не последует, опирается на крепкие руки, поднимает корпус и дарит ещё один звонкий поцелуй в сухие губы. — Вставай давай. Голова заболит, будешь целый день как квашня ходить, — не очень громко, но уже с долей серьезности говорит Нечаев. Дима на это заявление и глазом не ведёт. Лежит как ни в чем не бывало, дышит ровно, лишь пёрышки ресничек подрагивают. И вот это его стоическое спокойствие одновременно восхищает и бесит. До абсурда глупая идея посещает мозги или то, что от них осталось, Нечаева, и он, будоражимый ею, наклоняется к чужой шее. Теплое дыхание мимолетно скользит по светлой коже и замирает. Предвкушение скорейшей пакости стопорит, и тут же начинает играть с новой силой в сознание. Сережа по-идиотски лыбится, прыскает вырывающимся смехом и целует желанное место. Губы слюнявят кожу, и чувствуется, как под несколькими её слоями ритмичные движения бьет сонная артерия. Плоть соприкасается один раз, второй, и чувство насыщения будто пропадает. Хочется больше, жарче, на эмоциях, что идет вопреки лампочке и поднятому пальцу со словами эврика. Приходится оказаться о своей хотелки и следовать недавно намеченной тактике. Дима под ним начинает изворачиваться, по итогу поднимаясь на предплечьях. Глаза сонные-сонные, блестят после сна, а на губах эта пошленькая ухмылка. — Ой ты, ой ты! Блядство с лица сотри и пулей на кухню. Я сырники состряпал, — ерничает ветеран, но все же не сдерживает себя от мимолетного смешка счастья, — может в течение дня тебе перепадет комплимент от шеф повара. — Что ж, видимо, действительно пора вставать. Комплимент сам себя не заработает, — заговорческий шепот, и вот уже ноги академика в тапочках.