Когда бумага мусор, а когда — роскошь

      Тихое пение среди звёзд. За окнами вечная космическая тьма. Тут нет ни дня, ни ночи, но сейчас негласное время общего отдыха, по старой привычке называемое ночным.       Пению вторит шкворчание кипятка, пузырями хлюпает струйка, проливающая растворимый порошок. Пахнет сладко, и в животе от этого запаха слегка урчит. От бумажного стаканчика разбегается пар, сверху сыпется порция сахара, потом ещё одна. Пальцы разрывают пакетики один за другим, и маленький кристаллический полёт сахарной пыли пробивает коричневую пену, чтобы затем, растворяясь, осесть на дно и окончательно завершиться и исчезнуть. Сверху в стакан летит дурацкая одноразовая палочка.       Март морщится, переставая напевать. Она терпеть не может эти автоматы: засовывать в них неодушевлённые деньги и получать такие же неодушевлённые напитки, но на Звëздном Экспрессе заменить их нечем. Так или иначе, палочка первой летит в ведро рядом. Со стаканом сложнее: Март аккуратно разжимает механические тиски и вытаскивает его наружу. Звук наполняемой чашки греет ей душу ровно так же, как горячая стенка стакана согревает пальцы. Она переливает в кружку: не пластиковую, не бумажную. Керамическую. Из дешёвого фарфора, с отколотым краешком и синим ободком, но настоящую, крепкую кружку, которой не стать одноразовой, к счастью или к сожалению. Март бережёт её уже очень долго — как может быть долго со всей её жизнью на борту. У этого есть причина.       Дверь слегка поскрипывает, но это тяжело услышать сквозь наушники. Впрочем, выдаёт Март не дверь. Под одеялом темно — ровно так же темно за толстой обшивкой, но это не важно. Космос там, не очень-то далеко, но космос одеяла ближе и заманчивее, чтоб смотреть именно в него. Дань Хэн не спит довольно давно, но время общего отдыха добросовестно пытается потратить от и до исключительно на сон. В наушниках что-то относительно старое и мелодичное: лёгкий шум, эмбиент мягкой электронной волны, но заснуть всё равно тяжело, хотя мысли не сфокусированы на чём-то конкретном.       Были не сфокусированы. Пока Март не пришла.       Он бесшумно втягивает воздух. Пахнет какао — не кофе, как от Химеко, которым тут пропахло уже, кажется, всё, что способно впитать запах, — пахнет так сладко и тепло, что моментально хочется спать.       И не хочется тоже.       «Март, — думает он, — снова… Март.»       Он встряхивает шеей, роняя наушники, но остаётся с головой накрытый. Теперь её слышно — она, почти крадучись, мягко стучит шагами. Совсем близко не подходит, но слышно уже шелест юбки.       Становится чуть тревожно. Сейчас она сделает что-то, о чем он думает несколько отстранённо и боязливо. Вот, сейчас…       Удивительно, но нет. Ни звука не слышно, а потом вдруг шаги становятся громче и затихают совсем рядом. Бряцает тихонько где-то возле головы кружка, потом аккуратно что-то кладётся. Снова шаги — уже вдаль.       Тут она снова замирает, ещё не выйдя наружу. Колеблется, понимает он, и тут кровь проливает его смущением — она всё же…       Есть только один способ проверить. Краска с лица сбегает прочь. Дань Хэн сначала чуть шуршит одеялом, тянется под ним — даёт ей время убежать, если по незнанию, по недоразумению в самом деле подумал про неё плохо, потом позволяет себе сонный хрип прежде, чем скинуть одеяло с лица.       Март заметно нервничает, пятится чуть — два шага, но его глазу видно. Он пока не смотрит туда, на то, о чём подумал и о чём догадывается, но и в лицо ей тоже не смотрит. Это смущает, он уверен. Кого сильнее из них двоих, решить не берётся.       Он сонно моргает, и она понимает, что всё потеряно. — Ой, — тихо раздаётся от неё. — Разбудила? Прости…       Она добавляет ещё какие-то слова полушëпотом, продолжает пятиться, и тут он, наконец, видит, как она боязливо прячет за спину фотоаппарат.       Под рёбрами вдруг становится горячо, как будто какао не рядом в кружке, а выплеснут на грудь. Кратковременно, но все-таки. — Март, — срывается с него, и она перестаёт лопотать, окончательно замёрзнув на месте от испуга. Ему не хочется выставлять её тайну напоказ, и он решает немного разгрести скопившуюся неловкость. — Зачем пришла?       Хочется пропустить все другие такие разы: попросту закрыть на них глаза. До этого раза они были удивительно глупыми, как ему казалось, а сейчас вдруг стали такими… очевидными, но оттого и смущающими. Он знает, зачем.       Однако Март удивляет его. Не в первый раз, конечно, но этот раз — особенный. — Книга… Я, — давит она слова, — книгу принесла.       Взгляд сбегает на кружку, потом мчится к книге рядом. В самом деле, обыкновенная книга. — И какао, — смущённо добавляет она в ответ на его нахмуренные брови, — на тот случай, если ты не спишь.       Дань Хэн садится рывком, сгребая одеяло на коленях. Дышать как будто труднее, и вряд ли из-за одежды, в которой он спит. На Март становится неловко смотреть. — Книга? — срывается с губ ещё вязкий со сна хрип. — Если честно, я принесла её только потому что бумажная, — признаëтся она.       Бумажные книги… Прекрасный пережиток прошлого — одно из немногих напоминаний прошлого, которые он готов стерпеть. Нынче то ли роскошь, то ли рухлядь, но читать с гаджетов нравится ему намного меньше. Книга же была и есть — что многие века назад, что сейчас. Должно быть, она дорого ей обошлась… Или, может быть, совсем ничего не стоила. Это не так уж важно, если цель книги — в конечном счёте оказаться здесь, на полу — рядом с наполовину разряженным плеером, чашкой какао и тонким одеялом, брошенным прямо на серый матрас. — Литература?       Заголовок удивляет его. В самом деле, художественный роман. Ужасное старьё.       «Принц и нищий», — читают глаза. — Ты читала её? — спрашивает он, не особо надеясь на ответ, но она вдруг кивает как-то тревожно, и снова в груди становится тепло, потому что ни Март, ни Дань Хэн не отводят друг от друга взгляд.       И снова неловко, что он вот так сидит на полу, а она — на том же полу — так далеко и мнётся, стесняясь руки с фотоаппаратом поднять… — Иди сюда, — зовёт он сесть, и она, словно забыв обо всём — и словно вспомнив, что она Март, натягивает на лицо улыбку и плюхается рядом, совершенно по-хозяйски оборачивая колени чужим одеялом. — Она про двух мальчиков, — говорит Март, — где один мечтал жить во дворце, а второй… — Я знаю, — негромко прерывает он её. — Читать не будешь? — расстраивается она, хлопая ресницами.       Ресницы опадают вниз, и взгляд под ними гаснет. Он этого не видит, но чувствует, как и чувствует вину из-за ещё не прозвучавшего как будто отказа. — Почитай мне, — вдруг, сам от себя не ожидая, просит. — Я… — забирает она книгу. — Я не могу одновременно читать и пить, — чуть улыбнувшись, Дань Хэн хватается за кружку так, как держала бы её Март — обеими руками.       Он сейчас глупо и несвойственно себе лжёт, ведь легко управляется с книгой одной рукой, но дело не в этом. Это что-то подсознательное — скопировать её привычку вот так погреться теплом. — Хорошо, — неуверенно раскрывает книгу Март. — «Я расскажу вам одну сказку, как мне рассказывал еë человек, слышавший её от своего отца, который слышал её от своего отца, а тот — от своего…»       Её голос лился, где-то сбиваясь из-за вынужденных пауз, где-то ей не хватало вдоха, где-то она начинала хихикать, когда попадалось смешное слово, но он не слушал текст. Он слушал голос и догадывался о многом сразу, и многого предпочёл бы не знать. — А вдруг я тоже принцесса, — устав читать, произнесла она. — Я же не знаю. И никто не знает! — Тогда мне нельзя рядом вот так сидеть, — улыбнулся Дань Хэн, довольный, что вызвал её смех, — простите, Ваше Высочество. — Тебе можно, — засмеялась она громче, — вам всем можно. — Март… — позвал он, невольно кинув взгляд на камеру за её коленками. Та словно подмигнула ему блеском корпуса, а дальше Март обернулась, и взгляд был короток, но пронзителен.       У неё вместо глаз радужные ледышки, но от них тепло. Смотреть в них долго не хочется — отвлекают розовые блёстки и комочки туши на ресницах. Губы тоже в блёстках — розовые, и блик на них белый, почти зеркальный.       Момент приближения был долгим, хоть и длился с секунду. Естественно долгим, но неестественно ожидаемым.       Так просто, как будто так и нужно: он облизнул губы, рукой упал к ней на колено, а дальше просто был мягким и медленным, и даже когда Март придвинулась чуть, не пожелал торопиться.       Ей же как будто всегда того хотелось — она схватилась за одежду, защипала пальцами воротник, ожидая более близких объятий. Сладко было и без какао, тепло — тем более, а ещё долго, спокойно, но прерывисто, как будто с обоюдного согласия один поцелуй должен был собрать все другие — не случившиеся.       И когда Март выдохлась первой, раскрасневшись, ощутила, как согретые чашкой пальцы выпускают её, возвращая в голову мысли вместо космоса, её накрыл лёгкий испуг и завладел от начала и до конца. — Я сейчас приду, — выбежала она наружу, прикрыв за собой дверь.       Дань Хэн посмотрел на одеяло, горкой прикрывающее оставшиеся на простыне складками следы её колен, потом заметил забытую камеру и потянулся к ней рукой.       Помедлив, впрочем, трогать не стал.       Это началось давно. Кружка всегда одна и та же, и в ней чуть больше половины налито — растворимый из автомата какао. Шаги её рядом с постелью, а за ними звук затвора, но не в этот раз. Однажды он уже брал камеру и кроме снимков, что вполне ожидались от Март, увидел случайно и другие: себя, своей спины, одежды, рук и даже сна. Казалось, ей была важна каждая мелочь — и он счёл бы это жутким, если б не один нелепый, как всегда, вопрос. — Какой кофе нравится тебе больше? — спросила Март, сгружая в автомат монетки. — Мне вот кофе вообще не очень. — Тогда возьми какао, — почти равнодушно ответил он. — Я пью его, если сложно уснуть.       И с первой же чашкой её странные приходы обрели смысл. Они перестали быть навязчивы и неприличны. Дань Хэн осознал как-то сам собой, что они всего лишь были попыткой оказаться рядом, как осознал и то, как легко и просто на самом деле стать с ней ближе.       Он побоялся, что Март не вернётся, но дверь снова скрипнула и закрылась. По полу раздались её шаги — уже совсем не крадучись, а потом зажурчала кружка.       Он широко улыбнулся, не открывая глаз.       В неё аккуратно вылился маленький бумажный стаканчик.