(Не)любовь

Начался гром. Гром гремит, придавая шум пустой и тихой спальне, темной, как ночь, но в то же время пахнущей свежестью дождя из-за широко распахнутых огромных окон. Капли такого неожиданного природного явления катятся по холодной поверхности, оставляя мокрые дорожки и с ветром, врываются в комнату, намачивая порванные шторы. Что ж, не очень приятное зрелище, да? Любой посторонний человек, перегнавший этот очаг, почувствовал бы что-то неладное, не свойственное дому, веющим теплом и уютом. Все пугающе страшно. Жутко. Этот образ дополняет юная леди, лежавшая и выглядевшая как мертвый труп. Она лежит неподвижно на постели, грязной, скомканной и помятой. Руки широко расставлены, ноги вытянуты и плотно сжаты. Кожа до недопустимости бледная, что ярко отличается на темном фоне. Глаза зажмурены, но веки дергаются. Значит, не спит. Тяжело дышит. С каждым подъемом грудной клетки, она охватывает больше кислорода в свои легкие, тем самым хоть на минуту почувствовать свободу… свободу от него. Его нет. А это своего рода свобода. Облегчение. Холодно. Мокро. Девушка дрожит, но не собирается закрыть окна и укутаться в теплое одеяло. Ничего здесь не может быть теплое. Рядом с ним нет тепла. Только холод. Звук поворачивающегося ключа на скважине. Дверь тихо открывается, давая возможность свету немного проникнуть в темную манящую космическую дыру. Молодой человек осматривает комнату пристальным взглядом, медленно подходит к окну и закрывает его. Закрыв за собой и шторы, не спеша направляется в сторону тумбочки, стоящей рядом с кроватью, на угле, ближе к лежащей брюнетке. Одним щелчком пальца включает свет мутно горящей лампы, напоминающей антикварную вещь, оставленную на наследство. Большой ладонью прикасается конопли темных локонов и гладит. Нежно. Одинокая слеза катится по правой щеке девушки, привлекая внимание молодого человека. Глаза все еще закрыты. Сердце бешено стучится от представления рядом сидящего силуэта. — Миирэээ, — специально тянет гласные, опускаясь к ее уху, — вставай. — Хватит притворяться. Я знаю, ты не спишь, — кусает мочку уха, одаривая шею своим холодным дыханием. Брюнетка моментально распахивает глаза, оказавшись пойманной на лжи. Поворачивается на бок и продолжает дрожать. Ведь она совсем в тонком шифоновом платье сиреневого цвета, покрытого всякого рода узорами, за что Мирэ очень благодарна, ведь она может их рассматривать и успокоиться. Этот клочок материала не покрывает ее бедра, предоставляя открытый вид на свое чистое молодое тело, кожей молочного цвета. Это даже и не пижама. Скорее легкое летнее платье, брошенное ей в первый день похищения, хотя во дворе далеко уже зима. Поздний ноябрь. Сколько она уже находится в этом проклятом месте? Пять часов? День? Три дня? Неделю? Да, именно неделю. 7 проклятых дней. 168 проклятых часов. 10080 проклятых минут. — Моя девочка замерзла, — проговаривает нотками грусти и сожаления, — Нельзя так. Слышишь, нельзя. Я не разрешал тебе болеть. А она молчит. Но вскоре тишину нарушает ее мягкий, но дрожащий голос то ли от холода снаружи, то ли от его холода. — Кто ты такой, чтоб я у тебя разрешения просила? Никто. Абсолютно никто. Пустое место. Знает, что наговорила лишнего. Не простит. Сама себя закопала. А ведь можно было просто промолчать. Кто ее за язык тянул? Тишина, которая длится пять минут. Видимо, парень анализирует редкие слова, вышедшие из манящих уст юной леди, произнесенных впервые за столько времени игры в молчанки. — Рад услышать тебя снова после твоих последних истерик. Голос то у тебя приятный. Ты сводишь меня с ума… — поднимает подол платья, открывая вид на обнаженный плоский живот. Мирэ не дышит. Замерла. Неужели сейчас это произойдет? Нет-нет. Она не готова. Она не хочет этого. Она ошиблась, когда подумала, что он просто пожалеет ее и отпустит. Ни после того, что сказала. — Говоришь… пустое место? Хочешь, покажу, где мое место? — это фраза. Она выбивает все мысли молодой особы из колеи, возвращая ее в суровую реальность, в свое безвыходное положение. — Мое место: рядом с тобой, над тобой, под тобой и в тебе, — спокойно продолжает говорить парень, рассматривая профиль девушки. — Нет нет нет нет, — отрицательно качает головой и закрывает уши, чтоб не слышать этот до боли противный и удушающий голос. — Да, дорогая. Смирись. Это так. Звук порванной ткани. Клочок одежды летит на пол, оставляя хозяйку в одном элементе нижнего белья. Она плачет. Льет горькие слезы, оставляющие мокрые соленые дорожки на раздраженно красных опухших щеках. Сопротивляется как может. Бьет руками, царапает острыми ногтями и отталкивает ногами. Но тело напротив в два раза сильнее ее. Парень стаскивает с нее и последнюю вещь, покрывавшее ее сокровенное место. — Прекрасная. И только моя, — целует ее в лоб. В следующие же минуты, парень избавляется от своей одежды, оставаясь полностью обнаженным перед ней. На что она машинально закрывает глаза. Она готова вырвать их, чтоб не стать свидетелем убийства ее жизни. — Прошу… не надо, — закрывает глаза и истерично качается из стороны в сторону. — Надо, моя малышка. Нужно. Я долго сдерживался. Не могу больше. Не хочу. Прости… Нависает над ней. Под тяжестью чужого тела, девушка дышит тяжело, все еще пытается вырваться, но все без толку. Устав терпеть ее выходки, брюнет резко ловит ее руки и поднимает над ее головой, укрепив хватку на запястьях. — Перестань рыпиться. Сделаешь только хуже, — рычит, как изголодавшийся зверь. — Не делай этого… прошу… пожалуйста… не надо… прошу..., — умоляет, — у меня… еще… ни разу… — тихо, почти шепотом произносит, опуская голову. — Знаю, мой ангелочек. Знаю, — утыкается носом в щеку и заставляет ее поднять взгляд на него. Смотрит на ее бездонные темные зеницы и… не видит в них блеска, огонька, той дерзости, к которой он привык. Надежда в них давно потухла. Сейчас они пусты. А вот в глазах напротив, девушка замечает что-то, наподобие разочарования и… сожаления? Неужели у этого монстра есть чувства? На нем нет его привычной ухмылки. Мирэ не движется. Перестала бороться. Нет смысла. Она уже никогда не может выбраться из этой дыры, тьмы и пропасти. Она все глубже погружается в эту грязь. Брюнет прикасается своими сухими губами к ее опухшим щекам и собирает ее слезы. Целует в щеки, нос, лоб и подбородок. Спускается к шее и… девичий крик. Он кусает ее, облизывает ранку и переходит к другой части тела. Оставляет свои метки, доказав ее принадлежность ему. Его… только его. Всегда так было, есть и будет. Спускается к ключицам, оставляет мокрые от слюны дорожки. Ей противно. Очень противно. Она готова сорвать с себя свою кожу и сжечь. Играется сначала с правым соском, потом левым. Левой рукой все еще удерживает ее руки, а правой сжимает полушария, оставляя красные следы от его длинных пальцев. Гладит животик и пальцем проводит по промежности. Девушка дергается, крепко сжимает ноги. Он просовывает один палец, а ему уже крышу сносит. Он сходит с ума от одной мысли, что он трогает ее там. Добавляет второй палец и нежно гладит клитор. Девушка кричит, что есть силы, пытается освободить свои руки из его железной хватки и дать громкую пощечину. Но увы. Это не в ее силах. Наконец он убирает свои изящные, умелые пальцы и заменяет их нечто большим. Мирэ широко раскрывает глаза от почувствовавшей горячей плоти между ее ног. Осознание происходящего приносит к горлу тошноту. Секунда. Две. И он резко входит, не в состоянии выдержать. Крик, сорванный с уст Мирэ и слезы, не перестающие лить. — Ох, — первый стон, вылетевший из губ молодого человека, — я так долго ждал, — еле дышит. Он в ней. Чувствует как стенки женского органа сжимают его внутри. Узко. Ахуительно узко. Он не двигается, дает ей привыкнуть своему размеру. Плавно входит до основания. Толчок. Еще один. И еще. Звуки хлюпаний и запах пота заполняют комнату. Давит на ее талию, чтоб она прогибалась, что она рефлекторно и делает. — С ума сойти… моя, — впервые прикасается этих давно манящих сладких губ со вкусом горечи. Затыкает ее крик и всхлипы своим поцелуем. Жадно целует ее, кусая и чувствуя металлический вкус во рту. Она не отвечает, тогда он толкается глубже, заставляя ее открыть рот и пропустить его горячий язык, который умело исследует ее ротовую полость. Мирэ чувствует как внутри что-то треснуло и сжалось. Парень выходит, оставляя красные пятна на помятой простыне. — Люблю тебя! — отпускает ее руки, окутывает в одеяло и ложится сзади, обнимая крепко. В таком положении они и уснули, без сил, совсем изнеможенные. Что твориться в их сердце и уме сейчас? Интересно. Спустя нескольких долгих часов, Мире медленно открывает глаза, стараясь сфокусировать помутневший взгляд. Она чувствует тяжелые чужие руки, крепко державшие ее и холодное дыхание сзади. Нет желания повернуться и посмотреть на свою жалкую судьбу. Она не сделает этого. Никогда больше не посмотрит на него. На себя тоже не посмотрит. Ненависть к себе больше, чем к нему. Это отвращение к себе полностью проглотило ее в свою бездну. Она не шевелится. Лежит, смотря в одну точку. Ей наплевать на то, что будет дальше. Полностью. Абсолютно. Опять это природное явление, которое стало частым в последнее время. Небо плачет вместе с ней. Неужели оно не может забрать ее с собой? — Проснулась? Моя красавица, — играется с прядями волос. — Знаю, было очень больно. Но это того стоило. Это естественно. Насколько сильно болит? — тянется к ее лицу. Никакой реакции. — Мирэ, — гладит щеки, — я принесу лекарства, подожди, — встает и уходит, даже не закрыв за собой дверь спальни. Доверяет? Высокий силуэт парня рядом с кроватью ставит стакан воды и одну таблетку. — Выпей, полегчает. А она как и лежала клубочком в одеяле, все еще лежит. Даже мускул не двинулся. Пустой взгляд, устремленный на стену. — Мне заставить тебя глотать? — повышает голос. Минутная забота прошла. — Мирэ, пожалуйста, — берет таблетку и протягивает ей со стаканом, — пей. Нет, вернулась. — Тогда сделаю сам, — подносит круглую вещь, способную заглушить боль, к девичьим губам, — открой. К удивлению, она проглатывает ее, даже без жидкости, оставляя заметный шок на лице парня. Забирает из его рук стакан, выпивает все до дна, заглатывая большими глотками и… бросает на пол. Осколки разлетаются по полу с характерным звуком, заставляя парня отброситься от нее назад. — С ума сошла? Что творишь? — смотрит на ее пустые глаза, ища ответа. Но ответа нет. Нет ничего. Как и прежней ее. Брюнетка резко бросается вперед и падает на эти осколки. Она буквально лежит на них. Осколки врезаются в белоснежную кожу, уже покрытую отметинами сине-багрового цвета. Она не кричит, не плачет. Ничего не сравнится с душевной болью. — Мирэ! — он выкрикивает ее имя и бежит к ней, сам же наступает на один из этих осколков, кривится от боли, но поднимает девушку на руки. Наконец, она оживает. — Не трогай меня! Оставь! — бьет кулаками по его груди. Он тащит ее по коридору и открывая один из дверей, заводит ее в ванную. Бросает в ванну и включает душ. Теплые струи смывают всю грязь с девичьего тела. Она снова рыдает. Есть этому конец? Есть конец этому дню. Но, видимо, не ее слезам. Хотя всему приходит конец. Брюнет аккуратно берет мочалку, намочив ее с мылом, нежно проходится по ее телу, не оставляя без внимания ни единой клеточки. Вытерев и окутав в полотенце, ведет в другую комнату, вдвойне больше прежней, с огромной кроватью, рабочим столом, усыпанным беспорядком бумаг и телевизором. Сажает ее на край кровати и достает из ближнего шкафчика аптечку. Мирэ давно смирилась своим положением. Она будто марионетка в его руках. Так и есть, живая кукла. Хочет такую? Так пусть и получает. Пинцетом осторожно вытаскивает куски разбитого стакана, дезинфицирует раненую область, подует и наложит повязку. Теперь ее мягкая гладкая кожа украшена не только синяками и засосами, но и ссадинами. — Просто нет слов. Отлично, — нервно смеется. — Довольна? Недолго продлившееся молчание. — Нет. Недовольна. Этого мало. Я заслуживаю большего и хуже. — Чокнутая. Ты поранилась. — Рада. Постараюсь больше в следующий раз. — Следующего раза не будет. Не мечтай. — Будет… будет… как тебя там зовут? — Что? Неожиданный вопрос в ожидаемой ситуации. — Имя? — Субин. Рад, что начала интересоваться мной. Моя Мирэ, — садится на корточки возле ее ног, смотрит снизу вверх, поглаживая ее коленки. Она сейчас осознает тот факт, что совершенно голая сидит перед ним. Плевать. — Надень это, — протягивает гладко проглаженную и сложенную серую футболку большого размера, как и ее серая жизнь. Она не спеша берет вещь в руки и следом надевает ее. Это лучше, чем сидеть перед ним в таком виде. — И это, — шорты, видимо, того же комплекта. — Знаю, они мужские, но мы еще успеем купить тебе коплект белья, — улыбается. Псих — проносится в голове девушки. — Пойдем, — переплетает свои пальцы с ее пальцами и направляется… в кухню. Сажает у стола и ставит перед ней вишневый сок, только что доставший из холодильника. — Пей. Пока что это. Я сейчас приготовлю что-нибудь, — надевает фартук. Истерический смех срывается из губ девушки. Громкий смех, противный ушам брюнета. Он удивленно смотрит на нее и видит как она смеется все больше, но не сдерживает при этом и слезы, хватаясь за свои густые темные волосы. — Что такое, Мирэ? — Ты правда не понимаешь? Или из себя дурачка строишь? Совсем ненормальный? Псих… — Судя по твоим действиям, все наоборот. — Похитил меня из дома, вынуждая сесть в машину. Привез в свой гребаный особняк и запер меня там неделю. Навещал меня, принося с собой еду и питье, в надежде я попробую. Да, я в жизни, не буду трогать твою еду. Наконец, изнасиловал. Сделал, то что изначально хотел? А теперь заботишься? Или у тебя раздвоение личности? Кто ты, если не… — Заткнись. — Что? А то что? Опять изнасилуешь? Давай, мне все равно. На моем теле уже не осталось живого места. Давай, до конца добей. Избавлюсь наконец. Чего стоишь? — она уже кричит, сорвав голос и направляется на него. Он губит себя никотином, медленно постукивая пальцами по открытому окну. — Посмеешь еще перечить мне? — держит ее за горло и слегка сжимает. Молчание. — Не слышу ответа? — выпускает ядовитый дым из своих уст на бледное фарфоровое лицо молодой особы напротив. — Нет… — отчаянно, почти шепотом произнесенный ответ. — Умница! Моя девочка, — гладит темную макушку, выпуская длинные пальцы в волнистые темные пряди. — За что ты так со мной? — Ты знаешь ответ. Я люблю тебя! — Это не любовь… это болезнь. — Называешь меня больным? — Именно. Душевнобольным. — Согласен. Я болен тобой. Уже как полгода. С тех пор как встретил тебя, на пороге университета, не могу тебя забыть. Каждый день наблюдая за тобой, я страдал, не имея доступа к тебе. Я не мог прикоснуться к твоей нежной коже, почувствовать мягкость твоих губ, теплоту рук и запах твоих волос. Единственное, что я мог, это всегда быть вдали от тебя, но в то же время рядом, наслаждаясь лишь твоей улыбкой. Я изменился. С каждым днем сходил с ума от одной мысли, что ты не принадлежишь мне. Именно из-за тебя я начал курить и пить. Раньше я не был таким. Это ты сделала меня таким. — Так ты следил за мной все это время. Не может быть, — закрывает лицо руками и слезы предательски выходят наружу, — Ты… не мог по-человечески подойти и предложить встречаться? Может… тогда все было бы по-другому… — Я хотел, но… — Что но? — Была такая возможность… что… я воспользовался ею. — О чем ты? Какая еще возможность? — Тебе лучше не знать правды. Будет очень больно. — Ты уже сделал мне больно. Есть и похуже? Парень тушит сигарету об свою ладонь и выбрасывает, закрывая окно, откуда все еще льется дождь как из ведра. — У меня с твоим братом есть договор. Ему нужны были деньги, а мне — ты. Я не мог не отказаться. К тому же, от одной мысли, что этим человеком мог быть другой, если бы я опоздал, сводит меня с ума. Мирэ падает на колени. Не в силах больше слушать правду. Как будто ей режут уши, вонзая еще острый нож сзади, в жизненно важный орган. — Твой брат не такой, как ты думаешь. Он помешан на грязных делах. Он присматривает за тобой только из-за чувства долга перед умершими родителями. Ты ему не нужна. Он никогда не заботился о тебе. Он так легко отдал тебя мне. — Нет-нет-нет. Ты врешь. Это ложь. — Нет, Мирэ. Это правда. Хочешь навестим его сейчас? Сама убедишься. Девушка в шоке. Не знает как поступить. В следующие минуты, парень накидывает на нее большую, но теплую куртку и застегивает плотно. Одевает капюшон. — Твоя обувь, — ставит аккуратно на пол, — пока надевай свои, но в такую погоду они будут пропускать воду. Но думаю, мы быстро все решим. Сам тоже одевается как надобно. — Пойдем, — опять же держит ее за руку, но не сильно, проявив немного несвойственной ему нежности. Молодые люди выходят из машины, останавливаясь у порога знакомого дома. Парень держит зонт над головой брюнетки, хотя сам промок до ниточки. — Заходи. Смелее, Мирэ. Я зайду позже. Поговори с ним. Девушка делает шаг вперед в родной очаг. Заходит внутрь дома. Холодно. Не осталось того самого тепла от родительского дома. Темно. Поднимается на второй этаж. Запах сигарет и алкоголя. Везде беспорядок. Недельная пыль. Вот он. Главный герой повествований парня. Тот самый начальщик всех действий. — Джун, — обращается к блондину, сидящему на кресле, раскинув ноги. — Ч-что? — парень падает с кресла грохотом. Выкидывает сигарету из рук. — Мирэ? Но как? Нет. Зачем ты пришла? Уйди… уйди обратно. Я… я не могу вернуть его деньги. — Что ты такое несешь? — слезы. Опять. — Или ты его убила? Если так, то я даже рад. Звонкая пощечина нарушает тишину в помещении. Она не смотрит на него. Бежит. Бежит прочь, от успевшего стать чужим, дома. Врезается лбом в грудь высокого знакомого парня, кто успел причинить ей не меньше боли, игнорирует и бежит. Падает, развалившись всем телом на мокрый асфальт, посреди дороги, сливаясь воедино с лужицей. Невозможно отличить ее слезы от капель дождя. На ночном небе не видно звезд. Но рано или поздно они появятся. Даже луна одинока. Можно прожить одинокую жизнь. Это возможно. Это лучше, чем жить с близким человеком, предавшим тебя. — Мирэ! — слышен издалека голос Субина, — Хватит. Не делай так, — подбегает к ней и заключает в объятия. Она обнимает парня в ответ. Крепко. Очень. Возможно она пожалеет о своем действии потом, но не сейчас. Сейчас это ей нужно. Они несколько минут не меняют позу, оставаясь в объятиях друг друга. Пока Субин не замечает слабую девушку в руках и горячий жар, отходящий от нее. Не медля и секунды, он кладет ее в машину и заводит мотор, трогаясь с места и оставляя заметные серые облака в воздухе.

Спустя несколько часов. Утро.

Проснувшись пару минут назад, Мирэ разглядывает все вокруг. Знакомая до боли комната и постель, на которой она лежит. Голова ужасно болит, как и все тело. Нащупывает на лбу влажное полотенце. Смотрит на свое тело под одеялом: другая одежда. Не вчерашняя мокрая. Большая белая футболка, закрывающие бедра до середины. Значит ли, что ее переодели, когда она спала? Или же сама оделась, когда была в сознании? Не помнит. Ничего. Но… Вчерашний ее поступок заставляет ее больше ненавидеть себя. Зачем она это сделала? Не дала ли ему надежду по ошибке? Хочется закрыться этим одеялом до головы и больше не выйти на свет. Хочет поднять руку, но… ее держат. Большая теплая ладонь парня покрывает ее руку, а рядом виднеется его темная макушка. Отросшая челка чуть закрывает его лицо, но даже это не скрывает красивые черты лица брюнета. Гладкая белая кожа, длинные подрагивающие ресницы, закрытые глаза, но она их помнит. Именно в тот момент, когда он смотрел на нее с сожалением. Большие оленьи темные глаза, которые могут с легкостью утащить с собой на дно. Аккуратный небольшой нос. Он выглядит как произведение искусства, созданный прославленным скульптором. Его нежно-розовые губы, кричащие о молодости парня и его улыбка… кроличья улыбка с ровными белыми зубами? Мирэ прикасается его головы и нежно проводит рукой. Вздыхает. — Если бы ты познакомился со мной в другом месте и в другое время… может все было бы… по-другому? — сама себе задает вопрос, осознавая всю серьезность ситуации. Но он услышал её. — Все итак будет по-другому, — гладит ее руку, — Полюби меня, Мирэ. Я был уверен, что моей любви хватит на двоих. Но, видимо, я ошибся. Чувства должны быть взаимны. Полюби меня… — тянется к ее лицу, останавливает взгляд на бледные губы, как бы спрашивая разрешения на следующее действие. Она сама подается вперед и накрывает его губы своими. Поцелуй получился наивным, самым чистым. Просто прикосновение губ двух молодых людей, хотевших этого здесь и сейчас. Но Мирэ резко отстраняется. Сама не понимает, что творит. Может все из-за непрошедшей лихорадки. Субин же смотрит на нее с неописываемой радостью. — Не беспокойся. Ты нужна мне. Слышишь, только ты нужна мне. Даже если все отвернутся от тебя, я всегда буду рядом, — гладит ее щеки.

***

— А вот и завтрак, — завтрак у постели, это то, чего Мирэ никогда не пробовала. Да, и вряд ли, ей кто-нибудь готовил раньше. Но он… Запах свежеиспеченных булочек с изюмом, сливочное масло, ровно нарезанные слайсы сыра, яичница, клубничное варенье и зеленый чай. Брюнет аккуратно ставит поднос на маленький столик на постель. — Кушай больше. Тебе нужно выздороветь, — но произносит он тихо, опуская голову. Вспоминает ее слова о том, как не будет трогать его еду. Но это же уже в прошлом, да? Мирэ долго смотрит на еду перед собой, в животе журчит, ведь она толком и не питалась за все это время заточения здесь. Нет. Он не оставлял ее без еды. Просто гордость не позволяла брать хоть один кусочек в рот. Она принимается кушать. — Спасибо, — жует медленно, не поднимая взгляд на человека, наблюдающего за ней внимательно, — Можешь не пялиться так? — Ах да, извини, — отворачивается к окну, — Не за что. Кушай на здоровье, радость моя. Девушка задыхается едой в момент произнесенной последней фразы и сильно кашляет. — Выпей, — он тут как тут сразу, со стаканом воды на руках. Такое уже повторялось, не так ли? Пьет небольшими глотками и успокаивается. — Не называй меня больше так. — Хорошо. Он обиделся? Продолжает трапезу. — Почему плачешь? — Ч-что? — она даже не замечает скопившиеся слезы на глазах и поступившие уже наружу. Жует булочку, намазанную клубничным вареньем. — Не понравилось? Или болит где-нибудь? — Нет, просто… клубничное варенье на вкус такое же, как готовила мне мама, — вытирает слезы рукавом футболки, — я… я… просто скучаю по ней. Не знаю, зачем я делюсь с тобой этим, но просто… не знаю. — Можешь делиться со мной чем хочешь, я всегда выслушаю тебя, Мирэ и… Не знаю, время ли сейчас… но… Я сожалею о произошедшем… я не должен был. Не знаю, что на меня нашло в то время. Может, мой эгоизм превзошел все границы, ведь я не могу получить любовь насильно. Прости… я знаю, ничего не может оправдать моих действий, — одинокая слезинка катится по его щеке. Он плачет? Это возможно? — Но позволь позаботиться о тебе пока не выздоровишь полностью, пока твое состояние не улучшится. Потом… — пауза, — можешь уйти… я не могу тебя заставить остаться со мной. Не хочу видеть, как ты страдаешь. Если сможешь, прости. Пожалуйста. Поздно. Никогда не бывает поздно для извинений. Особенно, если человек по-настоящему понял свою вину. — Субин, ты не будешь кушать? — впервые улыбается ему, выставляя напоказ милые ямочки. Это и послужило ответом на все вопросы, бушующие в душе парня с момента встречи с ней. Возможно, она простит его. Возможно, она полюбит его. Возможно, примет его таким, каким он есть. Может уже…