Visiting Hours

— Извините, это место занято? Дазай поднимает глаза на голос. Он откладывает ручку, пальцы едва видны из под рукавов кардигана. Требуется секунда, чтобы понять, что он не слышит голоса, и что кто-то заговорил с ним. Никто никогда этого не делает. Вау, думает он. Сегодня странный день. Можно было бы подумать, что парк достаточно большой, и что столиков хватит на всех, без необходимости беспокоить незнакомых людей, когда они, очевидно, заняты. Даже весной в этом месте не так уж многолюдно, поскольку оно находится в непосредственной близости к больничному зданию. (Кто-то скажет, что это угнетающе.) Раздражение пробегает по спине Дазая, и останавливается, когда его взгляд встречает худощавые, чистые руки, держащие черную книгу в мягком переплете — а затем потертые темные джинсы и поношенную кожаную куртку. Рыжие волосы, с какими не смог бы соперничать даже лесной пожар. Глаза цвета ясного летнего неба. Он уже ненавидит эти глаза. — Я не знаю, — отвечает Дазай. — Разве все другие места заняты? Незнакомец проводит рукой по своим волосам, и пальцы путаются в огненных прядях. — Хм, да. Иначе я бы не спрашивал. Дазай хмыкает. Он смотрит на спинку черного стула, которого касается незнакомец, — как будто уже претендуя на него, — а затем вниз, на круглый стол, за котором пишет. Тут есть пространство для двоих, догадывается он. Это его стол, его местечко под любимым деревом, но Дазай полагает, что может поделиться на этот раз. Проблема в том, что незнакомец выглядит как картина Эпохи Возрождения, что и склоняет Дазая в неправильное направление. Каким то образом, это служит болезненным напоминанием о его собственном состоянии — о голубом кардигане оверсайз, накинутом поверх обычного больничного костюма, растрепанных волосах и синем браслете, помечающим его, словно клеймо на рогатом скоту. Дазай Осаму болен, и он сам — пустой лист. А этот мужчина, с другой стороны? Извиняющийся, раздражающий текст на всю страницу. Даже цвета у него кричащие. Дазая тянет к нему и отталкивает одновременно.

(Почему этот человек заговорил с кем-то вроде него?)

— Тогда сделка, Чиби, — выпаливает Дазай, — Можешь сесть, если назовёшь свое имя. — Хаа? — Ты меня слышал. — Кого ты назвал Чиби? — Тебя, — он растягивает слово, — Не то чтобы было другое имя, которым я мог бы тебя звать, ведь Чиби не ответил на мой вопрос? — он ухмыльнулся. — Имя в обмен на стул. Это не такое плохое предложение. Почти легко настаивать на знакомстве, пока он скрещивает ноги, наклоняясь, чтобы встретиться глазами с незнакомцем. Этот человек заставляет почувствовать себя смелым. И что-то в том, как он колеблется и кусает губы, пока глаза блуждают по его лицу, заставляет Дазая ощущать себя видимым. — ...Чуя. — Хм? — Мое имя. — Незнакомец указывает на себя. — Меня зовут Чуя. Дазай ловит себя на мысли, что это хорошее имя. Оно тоже звучит как произведение искусства. Он в тишине наблюдает за тем, как Чуя отодвигает стул и занимает своё место, кладя тонкую черную книжку в мягком переплете на стол. "Молоко и Мёд", Дазай читает название в белых рельефных буквах. Какое клише. — Дазай. — предлагает он взамен, — Дазай Осаму. — Приятно познакомиться. — Взаимно. Навещаешь кого-то в больнице Ямасита?¹, Чуя? — Не-а. Я просто читаю. Моя работа неподалеку, и это ближайший парк в районе, так что я остановился здесь, — он поднимает брови, увидев черный блокнот Дазая. — Ты пишешь. Это был не вопрос. — Начинаю кое-что, — уклоняется Дазай. Это не ложь, не совсем. Это компромисс. Прошли те времена, когда у него было достаточно вдохновения, чтобы написать целую главу за ночь, изливая своих демонов и тайные желания на странице, никогда ещё так долго не остававшейся пустой. Раньше он мог заставить себя работать через тревогу и бессоницу, писать всю ночь напролет. Что неизбежно изменилось после больницы. Он полагает, что достиг своего творческого пика, ведь он так долго старался написать хоть что-нибудь, а слова ускользали, оставляя страницу белой. Ему не хватает стимула, говорит он себе. Не о чем писать в месте, где каждый болен, и особенно в том случае, если он слишком устал, чтобы даже думать. Трудно написать что-то, когда ничего не делаешь, и еще сложнее, когда ничего не испытываешь. Говорят, что пустая страница лишь знаменует начало путешествия. Но гораздо меньше смельчаков рассказывают о тех временах, когда пустая страница становилась тюрьмой. — Творческий кризис? — Что-то вроде того, — Дазай говорит, прищурив глаза, пытаясь избежать темы разговора. Он не хочет зацикливаться на своей невозможности писать. — Ты новенький тут. — Почему ты так говоришь? — Ну, я никогда раньше не видел тебя, — устанавливается пауза, и Дазай морщится. — Я бы определённо запомнил тебя. Чуя отмахивается от комментария. — Как я сказал, я работаю неподалеку. Сегодня закончил рано, было нечего делать и, честно говоря, эта зима была отстойной, так что я пошел в парк наслаждаться весной. Наблюдать за цветением вишни. Почитать немног- — Поговорить с чудаком? —прерывает Дазай, уголки губ тянутся вверх. Чуя фыркает на комментарий. — И это тоже. — Ах, так значит, книга стихов – это предлог. Я так и думал – ты не выглядишь как кто то, кто любит поэзию. Чуя строит гримасу. — А кто тогда ты? Чертов детектив? — Я– Ох. Точно. А кто он? Дазай Осаму, 29 лет. Бывший писатель, постоянный гость в своем собственном теле. Он был помещён в реабилитационный центр больницы Ямасита после неудачной попытки самоубийства — или, как кто-либо бы сказал, удачной, учитывая, что он не умер и всего навсего разрушил к чертям свое будущее. Забавно, что удача — это вопрос перспективы. Его прошлое — туманный клубок из недавних воспоминаний, настоящее – в больнице, а будущее- Ах. Это. Они сказали "реабилитационный центр", но правда в том, что он никогда отсюда не выберется. Взгляд Дазая направляется к назначенной ему медсестре, занимающейся своими делами на соседней деревянной скамейке. Она всегда звонит своему сыну в те часы, пока он пишет в парке. Её сын живет в Хоккайдо. Как и многие другие вещи, Дазай не помнит его имени. Его воспоминания перемешанные, туманные и растерянные, а его мозг замедляется под действием обезболивающих. Воспоминания — это светлячки. Воспоминания хрупкие, недолговечные светлячки, и те, что у Дазая мерцают бесконтрольно, потому что он разрушил свой разум безвозвратно. Иногда медсестре приходится напоминать ему, как его зовут. Йосано-сан знакомится с ним каждые несколько дней, — даже каждый день, если дела идут особенно плохо. "Я Йосано Акико, ваш невролог, — представляется она, — ваш цикл памяти нарушен. Но мы с вами, Дазай-сан, знаем друг друга уже последние четыре года. Я знаю, это, должно быть, сбивает с толку, но мы собираемся хорошо о вас позаботиться. С этим все в порядке?" Она говорит об этом так, будто здесь был выбор. Правда в том, что он должен доверять ей — и это заставляет ощущать себя бессильным, вышедшим из под контроля, но он ничего не может с этим сделать. Однако, теперь Дазая привлекает идея солгать Чуе. Он мог бы притвориться кем-то, кем не является, даже если бы не хватало ясности ума, чтобы изложить свою историю прямо и придерживаться её. Дазай не выглядит больным, однако медсестра, сидящая на незаметном, но безопасном расстоянии и синий браслет на его запястье выдают его. Смерть начертана на всем его теле. — Я пациент больницы Ямасита, — в конце концов, признается он, — как Чуя, вероятно, уже догадался. Чуя смущенно улыбнулся, потирая затылок. — Догадался, — Он наклоняет подбородок, указывая на синий браслет — Сложно не заметить. — Угу. Спасибо, что не придаешь этому много значения. — Но ведь это не так уж и важно? — говорит Чуя, пожимая плечами. — Это общественный парк. Ты дышишь свежим воздухом. Я делаю то же самое. Конец, — в его словах это звучит так легко, что Дазай почти готов обнять его. Если бы он был любителем обниматься, но он нет. — Хотя, должно быть, это скучно — торчать в больнице весь день. — Всё в порядке. Сколько себя помню, я бывал в больницах и выходил из них, — что, честно говоря, не так уж и долго, потому что обезболивающее стирает его память. — В любом случае, это не так плохо. По сравнению с большинством больниц, эта просто шикарная. Только спустя мгновение — после того, как он заметил жалость, промелькнувшую на лице Чуи — Дазай осознает, что сказал об этом так, будто нужно озвучить, почему он тут, почему играет роль обычного человека, не окруженного врачами. Рамки нормы заставляют его чувствовать себя самозванцем. — Прости. Это прозвучало ужасно. — Вовсе не так, — Чуя отвечает. Затем, взгляд голубых глаз снова падает на блокнот, лежащий на столе. Он не спрашивает, что не так с Дазаем и почему он оставлен гнить в больнице, поэтому тот благодарен за проявление этого маленького акта милосердия. — Почему парк? — Я же писатель, — говорит он тихо. К настоящему моменту, это тоже звучит как ложь; он раньше был писателем. А сейчас он не может поверить, что кто-то действительно заплатит ему за то, чтобы он приложил ручку к бумаге. — Иногда мне нужно вдохновение. — Как и любому писателю. А что пишешь сейчас? Дазай склоняет голову набок. — Что ж, Чуя, в этом то и загвоздка. Я пытаюсь писать. — Я отвлекаю тебя? — спрашивает тот. Несмотря на вопрос, Чуя одаривает его улыбкой. Что означает, независимо от ответа Дазая, рыжеволосый вот так просто не встанет и не уйдет, оставив его одного. — Нет, не отвлекаешь. Я имел ввиду, что застрял на одном месте. — Могу я помочь? — На мгновение, сам Чуя кажется удивленным собственным вопросом — как будто для него не обычное дело предлагать помощь незнакомцам. Однако, вместо того чтобы терзать себя насчет этого, он прищелкнул языком и добавил, — Я не преследую, клянусь. Но однажды мой друг сказал мне, что описание того, что ты видишь вокруг, помогает. — А что я вижу вокруг? Всё же трудно написать о чем-то, что он знает, когда он не знает ничего. — Хм-м... — Я мог бы описать Чую, — размышляет Дазай. И не то чтобы ему не нравилась эта идея. Это не плохое решение, нет, и Дазай никогда не стеснялся использовать незнакомых людей для своего хобби, но Чую трудно передать словами. Есть особое слово, которое опишет, как свет рисует огненные короны на его рыжеватых волосах. Дазай ищет его, но оно где то вне досягаемости. Есть слово, обозначающее крошечный шрам на лбу мужчины, чуть выше правой брови — белая рубцовая ткань, что изменяется в соответствии с выражением лица. Есть слово, раскрывающее насколько он одновременно худощавый, но мускулистый, и как его черты выдают в нем душу доброго человека, который, вероятно, немного слишком часто хмурится. Дазай не помнит ни одного из этих слов. Но Чуя улыбается, а небо, захваченное его взглядом, безоблачно. Его радужки — прозрачные озера нескончаемой синевы. — Неужели это было бы так плохо? — И Дазай обнаруживает себя улыбающимся в ответ, с легкой головой и отяжелевшей грудью. — О нет. Нет. Но я не думаю, что в мире существует достаточно слов, чтобы описать тебя. Не хочется заранее обрекать себя на неудачу. — Эй, погоди, ты подкатываешь ко мне? — Я мог бы, — говорит Дазай, опуская ручку. — Разрешишь подкатить к тебе? Улыбка Чуи увядает, становится застенчивее, и он показывает руку. Его руки красивы, с длинными, изящными пальцами. Руки, которые Дазай боится описывать, но не может не представлять себе, как он мог бы сплести с ними свои собственные пальцы. Он задается вопросом, каково было бы целовать эти костяшки пальцев, чуть более красные, чем остальная часть кожи, один за другим. Затем он переходил бы к ногтям, розовым и прозрачным. А потом к запястьям. Он хотел бы изучить каждый дюйм этой руки, открывая для себя, как она ощущается под его губами. Прошло слишком много времени с тех пор, как он кого либо целовал. После секундного замешательства, он, все же, понимает, что Чуя демонстрирует блестящее серебряное кольцо, и его внутренности скручиваются. – Прости, — говорит рыжеволосый, — Я обручен. — Оу. Перед тем, как отдать мужчине вежливый кивок, Дазай может признаться самому себе, что ему жаль, что Чуя занят. Хотя, это следовало предвидеть. В любом случае, даже если Чуя в достаточной мере красив, чтобы Дазай мог позавидовать тому, кто выходит за него замуж, он также загорается при мысли о свадьбе. А он, Дазай, никогда не был хорошим человеком. Никогда не был благодетелем. А кто-то даже может сказать, что он заслуживает смерти. Так что он обнаруживает в себе ненависть к тому человеку, что так подло украл кого то вроде Чуи, и в нем кипит смесь одновременно раздражения и любопытства. Потому что, даже если он не может обладать этим незнакомцем, он может обладать его историей. — Я никогда не упоминал, что это парень, — Чуя возвражает, сузив глаза. Дазай отмахивается от этого. – Ты не выглядел удивленным, когда я попытался флиртовать с тобой, так что я сделал обоснованное предположение. – А, — произносит Чуя, — Я имею ввиду, ты не ошибся, и, на самом деле, я сказал он– Чуя делает акцент на этом слове, смотря на него, и Дазай не знает, стоит ли ему чувствовать себя глупым или стыдиться бабочек, порхающих в его животе. — Он мой жених, но это не совсем полностью так. Пока мы только формально в браке. Но мы хотели правильной свадьбы, так что придется пройти через все это дерьмо снова. Он пожимает плечами, взгляд блуждает по Дазаю. Он смотрит на него, но его мысли где-то не здесь. Где-то в другом месте. В каком то более счастливом месте, с кем то другим. — Это должно быть в Париже. И это будет чертовски смешно, потому что он и слова не знает по французски. Тратя мгновение, чтобы разобрать слова, Дазай морщит нос. Путаница — это постоянная составляющая его жизни: большинство вещей вокруг не имеют смысла, и он научился с этим жить. Хотя, иногда это бывает пугающим. А большую часть времени одиноко. И все же, несмотря ни на что, Дазай знает, что человек перед ним — что-то совсем иное. В нем просто есть смысл. А вот что не имеет смысла, так это тот факт, что Чуя говорит о "правильной свадьбе", а Дазай не совсем понимает, что тогда стоит подразумевать под неправильной. — Попытаешься объяснить, почему ты и твой жених только в формальном браке? — Хаха, это долгая история. Дазай пожимает плечами. — У меня есть весь день. — Ладно– Мы поженились пьяными, во время поездки. Не лучший наш день. Так что, когда я сказал формальный, я подразумевал, что мы были настолько в говно, что даже не помнили об этом. — Вы не помнили? — Не. Не единого момента. — Чуя небрежно указывает на блокнот Дазая. — Это может быть забавной историей, на самом деле. Можешь записать. Так вот, отдыхали мы вместе с друзьями и напились. Даже не смогу вспомнить, как долго мы пили, но когда проснулись, у нас в волосах была рвота, официальное свидетельство о браке и еще куча дерьма, с которым надо разобраться. В противоречие самому себе, Дазай хихикает. И по какой-то причине этот звук сжимает его легкие, словно старое кухонное полотенце. — Естественно. Чуя такой мелкий, конечно он должен легко пьянеть. — Заткнись! Я адекватно переношу алкоголь, и мой рост с этим никак не связан?! — Ага-а, понятненько. И что ты пил? Красное вино? —Ну, да... Он незаметно показывает язык. — Отвратно. — Ха?! Дазай смеется громче от этой внезапной вспышки — смеется так громко, что голова, кажется, кружится. Он вдыхает и выдыхает, заставляя себя успокоиться. Иногда ему нужно это, подышать. Он должен сделать полноценный вздох, чтобы не слишком нагружать свое тело. Обычно, ему не нужно напоминать, чтобы он немного притормозился. Эмоции накатывают слабыми волнами, и никогда не бывают всепоглощающими. Они никогда не выходят из под контроля. Но обычно Дазай не встречает людей, что заставляют его вот так смеяться. — Твой жених, должно быть, везучий, — слетает с его губ. Этот комментарий, хоть и был честным, но незапланированным. Даже если Чуя и замечает, что в голосе Дазая звучит горечь по поводу чужого счастья, он не говорит об этом вслух. — Так и есть, — мужчина подбирает слова, прикусывая нижнюю губу. — Он тот еще везучий ублюдок, но и я тоже. А еще он до ужаса умный. И постоянно ведет себя грубо, будто ему на все плевать, но эта улыбка? Боги. Эта улыбка- — Чуя приостанавливается, осознавая легкую дрожь в своем голосе, и сжимается, как бы отгоняя нахлынувшие чувства. Стряхивая их, будто от этого Дазай сможет забыть, как он только что стал свидетелем любви, написанной на лице незнакомца. — Ну, ты знаешь, как это бывает. У него милая улыбка. Ой, надеюсь ты записал это дерьмо. Я не буду ставить себя в неловкое положение второй раз. Как бы в ответ на это, пальцы Дазая находят ручку, позабытую с приходом Чуи. Улыбка — вот первое, что он пишет. Звучит как многообещающее начало. — Записал, — уверяет он. Он записывает это в своем сознании, стараясь запечатлеть каждое слово. Люди говорят, что они пишут ту историю, которую захотят прочитать; он же напишет ту, которой хочет жить. Потому что Чуя произносит "у него милая улыбка" дрожащим тоном, и при этом улыбается сам. А Дазай не может отделаться от мысли, что, какой бы ни была улыбка у этого парня, это ничто по сравнению с тем, что он видит перед собой сейчас. Лазурные глаза, беззащитные и излучающие нежность. Может быть, Чуя — это и есть история, которую Дазай не мог найти в своей собственной голове. Он не может вспомнить ни одного человека, кто любил бы его так, как этот странный рыжий коротышка любит своего не-совсем-правильного мужа. — Расскажи мне побольше об этой твоей правильной свадьбе, — умоляет он, ведь он просто мазохист. Чуя тяжело сглатывает. — Почему? Потому что я никогда не был влюблен, я хочу, чтобы ты объяснил мне, каково это. Дазай пожимает плечами. — Я собираюсь последовать совету мудрого человека и писать о том, что вижу, — говорит он. — О том что слышу, в данном случае. А еще потому что я заинтригован. — Заинтригован, — эхом вторит Чуя. — Ну, у меня никогда не было серьезных отношений. — объясняет Дазай. — К тому же, Чуя первым предложил это. Рыжеволосый усмехается, издавая тихий хриплый звук, полный нежности, от которого сердце Дазая замирает. — Он профессор, — начинает он медленно, будто тщательно выбирает слова. — Профессор литературы, самый молодой в своем поколении. Не то чтобы кому нибудь, черт возьми, когда либо позволялось это забыть. А еще он, блять, никогда не слушает меня. И он такой раздражающий, жульничает в каждой видеоигре, что мы играем, особенно Теккен. — он адресует Дазаю извиняющуюся улыбку, а затем кладет оба локтя на стол и наклоняется вперед, как если бы хотел поделиться секретом. — Кстати, я отстойно играю в Теккен. Дазай закатывает глаза. Это был дешевый секрет. — Почему то я не удивлен. — Чего?! — Чуя кажется импульсивным, — предлагает Дазай, а в ответ Чуя цокает языком, только подтверждая этим его правоту. — Теккен – это, по сути, пошаговая игра. Нельзя просто надеяться выбить из своего противника дерьмо, не имея стратегии, иначе никогда не выиграешь. Но это к делу не относится. — А твои издевательства надо мной относятся к делу? Он отмахивается от обвинения. — Правда – это не издевательство, Чуя~ — Кх. Я ненавижу тебя. — Не сомневаюсь в этом, —Дазай невозмутимо напевает, — Большинство людей ненавидят правду. Ты что-то сказал? — Ты говорил, придурок. Что тебе нужно написать? — Что угодно, — говорит он. А затем привкусывает губу, осознавая, насколько это бесполезно. Чего он жаждет, так это реальности. Жизни, той жизни, которой он не может иметь. Жизни, кажущийся чужой, но из уст Чуи ощущается знакомой. — Ну, небольшие причуды. Воспоминания. Детали делают историю правдоподобной. — Вроде того факта, что он нихрена не справляется с готовкой? — Чуя отвечает, приподнимая бровь. Он ни капельки не проигрывает, и Дазай ухмыляется. — Вот именно. — Он оскорбляет мое чувство стиля. — Не хочу занимать чью либо сторону, но он совершенно прав. — Пф. Заткнись, — рычит Чуя. Однако, не звучит убедительно. — Ну, а что еще? Нам было по пятнадцать, когда мы познакомились, он перевёлся в нашу школу, и мы оказались в одном классе. С тех пор этот придурок донимал меня до чертиков. А сейчас он всегда засовывает руки в мои карманы, ведь его пальцы постоянно чертовски ледяные, но отказывается покупать перчатки, потому что он упрямый баран. Он пользуется шампунем 5 в 1 и является обладателем самых мягких волос, к которым я когда либо прикасался. Он так до глупого красив. И я любл- Голос Чуи обрывается. Он снова останавливается, быстро моргает, а его голубые глаза внезапно напоминают Дазаю небо после летнего моросящего дождя — тяжелое, водянистое, облачное. — Действительно похоже на то, — лжет Дазай. Потому что правда в том, что Чуя звучит отчаянно, ужасно и болезненно влюбленным в этого мужчину. — Извини. — Все в порядке. Что было потом? — Потом повзрослели. Съехались вместе. Я стал владельцем цветочного магазина, вместе со своим двоюродным братом, который также лучший друг этого идиота, так что он думает, что может просто слоняться без дела, отпугивая клиентов. Цветочный магазин, пишет Дазай. Лучший друг. Звучит как счастливая жизнь, думает он, жизнь, которую он с удовольствием украл бы для себя. Счастливая жизнь, подобная этой, заставляет его ненавидеть собственные несчастливые карты, что он вытянул. — Чуя – счастливчик. У него идеальная жизнь. Чуя улыбается так, будто слова, что он проглатывает, горькие на вкус. — Видимо так. — Так что, уже собираете цветочный букет на свадьбу? — Дазай напрягается, быстро вписывая "счастливая жизнь" в открытый блокнот, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более незаинтересованно. Чуя кивает, чуть слишком нежно, и чуть слишком вдумчиво, со слезами, что прослеживаются в его учащенном дыхании и остекленевших глазах. Как мило, думает Дазай. Чуя растроган. Он настолько счастлив, что растрогался. Его парень определенно везучий ублюдок, а Дазай определенно на него обижен. — Да. Мы собрали белой сирени. — Ах, интересный выбор. Сирень — это...заявление вовсе не драматичное и не часто используемое, думаю. Язвительного комментария было достаточно, чтобы вывести его собеседника из почти плачущего состояния, ведь Чуя выгнул бровь и дуется. Слава богу, думает Дазай — этому милому незнакомцу стоит приберечь свои слезливые улыбки и счастливые рыдания для похода к алтарю. Дазай, в любом случае, ненавидит их. Это раздражает его по причине, которую даже не может объяснить. (Он ненавидит так сильно ревновать к человеку, которого даже не знает, желая той жизни, которой никогда не сможет жить.) — Из тебя хреновый лжец, ты знал? Если тебе не нравится сирень, просто скажи. — Нет, на самом деле нет, — признается Дазай, морщась. — Они воняют. И если хочешь знать мое мнение, камелии были бы лучше. — Жаль, но о твоем мнении я не просил. — И ты всё равно его получишь, — щебечет Дазай. — Еще раз, когда состоится свадьба? — спрашивает он, делая пометки. Поддразнивание. Сирень. Камелии. Белый. Для него эти слова ничего не значат, но они оживают лишь благодаря чувствам Чуи. — В Августе. — Ах. Так это будет невыносимо жарко, разве нет? — Нет, не думаю. Всегда представлял себе теплый и спокойный день. — тут устанавливается пауза. — Мы заслуживаем этого одного спокойного дня за всю нашу гребаную жизнь. Дазай лениво кивает. Спокойствие, записывает он. Он тоже на это надеется, даже если не говорит об этом вслух — потому что кто-то когда-то сказал, что хорошие люди заслуживают хороших вещей. Не все должны быть несчастными, а он... Что ж. Дазай мог бы стать воплощением одинокого страдания, шедевром, созданным из статистической тоски, однако он хочет написать эту историю. Это физическая потребность. Есть хорошие истории, и писатели обязаны вырвать их из жестоких рук времени. Кроме того, с Чуей он хочет проводить как можно больше времени. Окунувшись в уединение и покой, Дазай никогда раньше не чувствовал одиночества. Однако этот невысокий незнакомец дал ему понять, что он заскучал. В этом мире, где все выглядит таким жалким, серым и охраняемым, Чуя — неожиданная перемена, которую хочется держать рядом. — Почему Париж? — он спрашивает. — Не нравится? — Несмотря на пустой вопрос, Чуя опирается на стол, скрещивая руки. Его движения изящные, и он делает это так беспечно, что наводит Дазая на мысль, что тот даже не осознает собственного обаяния. — Он тоже говорил, что это банально. "Это такое клише, давай сделаем что нибудь клевое". И предложил Северный Полюс, как будто бы я соглашусь выходить замуж в окружении гребаных пингвинов. Этот идиот сказал, что если ему повезет, его может съесть белый медведь. Ну конечно. Затем он останавливается, щиплет себя за нос. Он выглядит раздраженным. И также моложе, когда продумывает следующие слова, но напряженным — как будто эта напускная жизнерадостность не то, чему Дазай должен доверять. — В любом случае, мой старший брат живет в Париже, так что мы еще собираемся повидаться с семьей и все такое. — Звучит здорово. Однако, Северный Полюс звучал лучше. — Париж – это здорово. Ты когда нибудь был там? — Дазай качает головой в ответ. — Ну, тебе стоит побывать там, если представится возможность. Дело в том, что Дазай не сможет увидеть Париж. Он не сможет увидеть большую часть мира, и он может быть недоволен этим, жалеть себя или просто смириться с тем, что он застрял в этой вселенной, что ощущается как аквариум. Конечно, ему дозволена определенная свобода действий; он ведь не заключенный. У него есть собственный дом, хороший район, и общественный сад, который ему нравится посещать. У него есть железный стол и два стула, прямо под вишневым деревом, где он любит писать. Дни могут показаться одинаковыми, но это его мир. Это все, в чем он когда либо нуждался. Да, вероятно, для большинства людей будет нормально сесть на самолет и поехать в другую страну, а может, даже исследовать ее. А потом заполнять ленты социальных сетей непрошенными фотографиями своих приключений. Это то, что большинство людей делают. Вместо этого, его обыденные дни состоят из визитов к врачу, личной медсестры и запрета на переутомление. — Без обид, но я сомневаюсь, что мне удастся побывать где нибудь дальше, чем в Токио. — говорит Дазай ровным голосом. — Уверен, тебе станет лучше. — Прекрасная мысль. К несчастью, похоже, что выздоровление мне не светит. — Ох. — Чуя облизывает губы, сбитый с толку, его взгляд метается от блокнота Дазая к его сборнику стихов. Было бы легко закончить этот разговор сейчас. Но- — Тогда я могу описать тебе его? Дазай кивает. — Расскажи о том, что понравилось в городе. Отведи меня туда. — Что ж... там очень светло, широкие улицы и много парков. Недалеко от дома моего брата — кстати, его зовут Поль, — есть крошечная кондитерская с эклерами и мадленками, и они безумно вкусные. Дазай моргает, и записывает "эклеры и мадленки" в блокнот. Слово за словом, и страница больше не белая. — Я люблю мадленки. На один момент, глаза Чуи вспыхивают. Он как будто собирался сказать: "Я знаю". — Да, мой жених тоже. Он глупый сладкоежка. — Чуя продолжает, даже если это звучит неудобно. — Как я сказал, те что рядом с домом Поля хороши. Но я не могу их просто описать, их нужно попробовать. — Тогда Чуе стоит привезти парочку, после своего медового месяца. Вот. Вот опять. Идиот. Может ли он быть еще глупее? Дазай снова ввязывается в это, только чтобы доказать, что он мастер причинять себе боль. Потому что этот день открыл ему то, что Чуя ему нравится. Искренне, по настоящему нравится — за пределами разумного, за пределами всего, что вообще имеет смысл. И вот сейчас Дазай не идиот. Он понимает, что ему нравится только поверхность, то, что Чуя позволил ему увидеть, и что они совсем не знают друг друга. Но все это кажется хорошим началом. Кажется хорошим, даже если у Чуи есть парень, и его глаза загораются, когда он о нем говорит. Тем не менее, он знает, что лучше и не надеяться на то, что прекрасный незнакомец хоть раз вспомнит о нем, находясь в Европе. Чуя усмехается, скрещивая ноги и отворачиваясь. Дазай замечает, что этот жест скрывает смутный намек на румянец. — Знаешь, может быть, я все таки принесу тебе что нибудь. Только если я вспомню. Сердце Дазая замирает. Он это сделает. Будущее мало что значит для него, но сегодня всё отличается. — Значит ли это, что Чуя вернется? — Конечно. Если ты пишешь книгу обо мне, то я должен убедиться, что ты сделаешь это нормально. — Звучит хорошо. Не то чтобы у меня было еще что-то, о чем можно написать, — говорит Дазай. — Или другие посетители. Чуя — единственная компания, что у меня есть. Чуя хмурится. — А? Тебя никто не посещает в больнице? — Не то чтобы я помню. — И нет комнаты, заставленной плюшевыми игрушками, цветами и прочей херней? Он качает головой, и голос становится резким. — Я думаю, те, кто мог бы обо мне заботится, уже давным-давно сдались. Не могу винить их за это. Плечи Чуи вздрагивают. — Прости. Это отстойно. Издав слабое "хм-м", Дазай погружается в молчание, не отвечая. Они говорят, что он слаб. Они говорят, его психическое здоровье нестабильно, а последняя попытка подорвала и физическое здоровье. Говорят, что он сломается, если подвергнется лишнему стрессу — распадется на осколки, словно фарфор, как ваза, которую держали неаккуратно. И все же, он жаждет неаккуратных прикосновений и настойчивых поцелуев. Хочет, чтобы к нему прикоснулись без страха и нерешительности. Он чувствует, будто этот прекрасный незнакомец как раз тот, кто мог бы дать ему этот необходимый толчок, эту каплю опасности. Но Чуя влюблен. Чуя счастлив, со своей работой, мужем и идеальной жизнью, а Дазай всё ближе к смерти. — Знаешь, Чуя... — бормочет он, разглядывая страницу, заполненную фрагментами чужой жизни, — Ты не такой скучный, как я думал. — Спасибо. Ты тоже неплох. — Жаль, что я не встретился с тобой тогда, когда чувствовал себя лучше. Может быть, я бы смог украсть тебя у этого твоего жениха. Может быть, у него был бы хоть шанс. На эти слова Чуя останавливается, скривив губы. — Все еще подкатываешь ко мне? Дазай пристально смотрит на него, на суженные голубые глаза и нахмуренные брови, и только тогда осознает, что облажался. Пересек границы дозволенного. Но он сделал это добровольно, как будто играя в азартную игру, и это поимело последствия, оставив на лице пощечину. — Это беспокоит тебя? — он медленно спрашивает. Взгляд Чуи впивается в него. — Может быть и так. — Что ж, тем хуже. Ведь я действительно хотел бы встретить тебя в иных обстоятельствах. Чуя требуется мгновение, чтобы сделать что либо — ответить или двинуться с места, или же сразу оба. — Я тоже. — бормочет он затем, почти сонно. Хотя это просто оговорка. Он запинается, немедленно отступая. — Черт, прости. Прости, я не имел ввиду это. Конечно, я польщен, но я– — Я просто шучу, — прерывает Дазай. Нет, он не шутит. — Забудем об этом. Он останавливает его прежде, чем прекрасный человек, которого он только повстречал, сможет ему отказать. Прежде, чем незнакомец разобьет его сердце. Черт, думает он. Насколько же он одинок, чтобы вот так отчаянно цепляться за того, кого даже не знает? — Я не хотел произвести неправильное впечатление, — говорит Чуя. Дазай качает головой. — Поверь мне, ты этого не сделал. — Мне очень жаль, — повторяет, глядя вниз, на свои руки. Когда он замечает, что в голосе мужчины тоже звучит сожаление, Дазай думает, что это слабое утешение. — Да, — отвечает он, — Мне тоже.

***

Чуя не может дышать. Каждое моргание как наждачная бумага на его сухих глазах, каждый шаг дается с трудом, когда он выходит из так называемого публичного парка. Нет здесь ничего публичного. Больничный комплекс Ямасита более реалистичен, чем на съемочной площадке, только это требует денег и предлагает лучшее медицинское обслуживание. Его челюсть болит. Горло жжёт. Он должен выбраться из этого гребаного парка, из этой гребаной больницы. Он должен– — Накахара-Дазай? Слава богу. От голоса медсестры, эхом отдающегося в зале ожидания, Чуя подпрыгивает. Сглатывает, делая один глубокий, очень глубокий вдох, заставляя себя вскочить на ноги. И подходит к стойке регистрации, со слегка дрожащими коленями, все еще сжимая пропуск в кармане, пока пластик не врезается ему в ладонь. — Это я. Медсестра за стойкой улыбается, ее пионово-розовая помада слегка размазалась по уголкам рта, и она быстро набирает что то на своем ноутбуке. В ожидании, пока она передаст ему модуль для посетителей, Чуя размышляет о том, что никогда раньше ее не видел. Определенно новенькая. Господи, думает он, он побывал здесь достаточно часто, чтобы уже начать замечать новых сотрудников. — Муж Накахары-Дазая Осаму? Жалость промелькнула на ее лице — ах, думает Чуя, должно быть, она видела досье Дазая. В конце концов, тот уже долго находится в отделении повышенного риска. Ежедневная потеря памяти. Кто бы мог подумать, что одного дня достаточно, чтобы причинить боль на всю жизнь? — Тогда мне просто нужно, чтобы вы зарегистрировались и предъявили свой бейдж посетителя, и все готово. — Да, спасибо, — Чуя бормочет, как будто не знает процедуру наизусть. Как будто он не навещал Дазая каждый день в течение четырех лет. Свадьба должна была состояться в Августе — Августе 2018. Дата на модуле указывает на безжалостный Март 2022. — Готово, — он неразборчиво мямлит, подвигая модуль обратно в ее сторону. Его бейдж посетителя — ведь он не более чем просто гость в жизни собственного мужа, тень, что прячется в уголке горящей картины — лежит поверх подписанных документов. — Замечательно. Хорошего вам дня, сэр. Чуе требуется вся сила воли, чтобы не разрыдаться прямо у нее на глазах. Он только очередная административная задача для этой женщины, но все же, это вся его жизнь. Дазай — всё, что у него есть. Вместо этого он вежливо улыбается, его слабеющее здравомыслие висит на ниточке скривившихся губ. В тот момент, когда он оказывается в машине, крик вырывается из горла Чуи. И затихает там же. Чуя прижимается лбом к рулевому колесу, позволяя слезам щипать сухие глаза. Дазай думает, что его память притуплена и иногда дает сбой, а его жизнь всегда была одинаковой; на деле же, жизнь Дазая — это бесконечный цикл из одних и тех же двадцати четырех часов. Иногда даже меньше, чем это. Дазай жил одним и тем же днем в течение четырех лет. Моргнув, Чуя врезается ногтями в черное рулевое колесо. Если он не займет чем нибудь свои руки, он выцарапает свои высохшие глаза из орбит. — Блять, — шепчет он. Ему хочется кричать, биться, вонзить ботинок в приборную панель и выбросить тот дурацкий брелок с креветками, подаренный Дазаем на его день рождения. Вместо этого, он приоткрывает губы, и с них срывается всхлип. — Пошел ты, — произносит он неразборчиво, — Черт возьми. Встретить меня, когда ты чувствовал себя лучше? Серьезно? Какого хуя, 'Саму. Как ты, блять, мог. Дазай, решивший вот так смело подкатить к нему, было неожиданностью, но этот идиот всегда любил выбиваться из привычных рамок. Это человек, любящий драматичные короткометражки, Дазай всегда таким был. Одна из причин, почему Чуя любит его. — Дерьмо. Ты думаешь, кого ты очаровываешь, спустя столько лет? Ты глупец. Дерьмовый. Хитрый. Ублюдок. Он должен был двигаться дальше. Он должен был забыть, как чувствовался Дазай на его пальцах, подать на развод или найти новую любовь. Вместо этого он сжимает руль до тех пор, пока его обручальное кольцо не впивается в плоть, до болящих ладоней и звона в ушах. Рыдания сотрясают Чую до боли; до жжения. Господи, думает он. Он женился на самом упрямом человеке в мире.

***

«Вот, что я помню о Чуе: - Он низкий. Очень низкий. Смехотворно низкий. - Чуя кусает губы, когда взволнован. Это раздражает, потому что когда я хочу поцеловать его, это на вкус как кровь. Фу. - Кстати, Чуе повезло, что мне нравится целовать его. - Чуя любит вино. И шляпы. И эти пафосные поэтические сборники, которые, я на 90% уверен, он не понимает. - Чуя любит караоке. И он также регулярно напивается до 10 вечера. К черту мою жизнь. - Чуя хорошо пахнет. - Этот крошечный шрам на лбу Чуи, с того единственного раза, когда он не увидел стеклянную дверь. Мы спорили, и он ударился прямо об нее. Я сказал ему, что он был прав, а я ошибался, — конечно же, это не так, это он ошибся. Очевидно. Но я должен был так сказать, чтобы он замолчал и позволил мне вызвать скорую помощь. Вот, что я хочу, чтобы Чуя помнил: - Чуя навещает меня раз в год, и максимум на тридцать минут. Не более того, я не смогу выносить твой Слизнявый маленький мозг больше, чем на столько. Я стану глупым, если ты будешь надоедать мне больше, чем нужно. - Шляпы Чуи отвратительны. - Чуя, действительно, очень низкий. - Чуя должен помнить, как я поздравлял его "С днем рождения" и "С годовщиной" - Я не могу остановить это, Чиби, и это не твоя вина. Скоро станет хуже и я не могу это исправить. Я пытался. - Я люблю тебя.»

***

— Извините, это место занято? Сегодня Дазай пишет, как и всегда. Он носит еще один кардиган пастельно-голубого цвета, и проводит рукой по взъерошенным волосам. Он всегда так делает, когда не знает, что написать. Йосано-сан дала ему новый блокнот. Мужчина смотрит на нетронутую страницу и морщит нос, когда Чуя тянется к их обычному месту, поднимая свои глаза, как только он осознает его присутствие. Он наклоняет голову набок, мягкие каштановые пряди обрамляют его лицо. Большие, растерянные глаза цвета жидкого золота останавливаются на нем, некоторое время изучая лицо Чуи. И если бы Чуя только мог– — Прости, — произносит Дазай. — Мы знакомы?