Ленор

Пусты глаза, я слишком слаб

Идти домой,

Где тенью к зеркалу прирос

Тот юный взгляд, что был со мной...

***

      Интересно, мы всегда чувствуем вину перед тем, у кого в долгу, куда ярче, чем перед другим человеком?

***

      Эдогава Рампо — величайший детектив. Действительно величайший, вот без шуток. Он способен разгадать сложнейшее дело, даже не имея никаких зацепок. И он действительно способен заметить любые, даже мельчайшие детали, вроде запаха цветов от одежды жертвы или переведённых на два часа вперёд наручных часов, что никому бы не показалось странным. Он видел всё, каждую незаметную деталь. Не говоря уже о таких заметных деталях, как изменение в поведении его друга.       Ах, да, его друг. Эдгар Аллан По. Эспер, архитектор из "Гильдии", полнейший интроверт и социофоб, писатель и безнадёжный романтист со спорной способностью любую ситуацию воспринимать близко к сердцу, как и любой истинный и чувствительный писатель. Такие уж они, эти писатели, что же поделаешь. Они так чувствуют. Так понимают. Писатели — такие странные и загадочные люди. Не менее загадочные, чем их произведения, в которые они вкладывают себя: свои мысли, чувства, эмоции, переживания, мнения, которые бы никогда не высказали просто так, не прикрываясь персонажами и лирическими героями, и свой опыт, естественно. Обычно ведь даже когда говорят про творчество, обычно подразумевают под этим рисование, рукоделие... а про поэзию и прозу никто и не вспоминает. А зря. Ох, ушла я не в ту степь.       И, как истинный романтист, Эдгар писал много чувственных стихов. Рампо, честно говоря, понятия не имеет, что у него в тот период происходило в жизни, но был уверен, что он просто всё утрировал в своих стихах. Всё же литераторам это свойственно. Аллан, который, кстати, сейчас жил в Йокогаме, сказал бы, что это гипербола, художественное преувеличение, а не утрирование, хотя детектив разницы не видел.       Так что же, собственно, за изменения в поведении этого американца? Ну, в последние пару недель он стал реже появляться вне дома, всего раза три появился в Агенстве, в которое приходил исключительно ради Эдогавы. Да, как полнейший интроверт и социофоб он ненавидел покидать своё пристанище и, если бы было можно, заперся бы на всю жизнь в одиночестве в своём доме. Стал более нервным и рассеянным. Стал чаще забываться в своих мыслях, слишком часто, даже для писателя. Стал чаще отнекиваться, когда Рампо спрашивал о его состоянии. Стал чаще нервно прижимать к себе своего питомца, пушистого енота Карла. Стал ещё бледнее, чем обычно, хотя казалось, что бледнее уже некуда, и даже сквозь ещё более растрёпанную, чем обычно, тёмную чёлку на его лице ещё ярче, чем обычно, то ли за счёт общей бледности, то ли за счёт ещё более интенсивного, чем в обычные дни, недосыпа, выделялись синяки под глазами. Костяшки пальцев тонких, холодных рук стали выпирать ещё сильнее. И самое обидное — Эдогава Рампо вообще не понимал, в чём дело.       А дело было вот в чём.       Такая, казалось бы, банальная причина, да и не оригинальная, и не новая, а старая, как мир и "Отелло" Шекспира причина.       Это всё любовь.       Но не просто любовь, а первая любовь Эдгара Аллана По.       Ленор.       Ах, его милая Ленор! Та самая милая, что в его юность влезла. Ленор, чудесная Ленор! Такая светлая, добрая, невинная, чистая душа! Как бы затасканно это сравнение ни было, но она была для него, словно луч света в темноте жажды мести его сопернику, желанию доказать свою значимость в этом мире и пепле самобичеваний. Она была единственной, кто его любил, она была единственной, кто понимал его, она была единственной, она была для него всем, она была его счастьем, его солнцем, его любовью, его жизнью. Он искренне хотел для неё счастья, он хотел для неё всего самого лучшего, он хотел быть рядом, хотел защитить её... Но не смог.       Ленор погибла от болезни. От болезни. А он не смог с этим ничего сделать. Чувства сожаления, вины, горячей и слепой обиды захлестнули его с головой, накрыли, как тьма, пришедшая со Средиземного моря, что когда-то накрыла ненавидимый прокуратором город.       Она подарила ему свет, она подарила ему тепло, она подарила ему радость в жизни, и он был всем ей обязан. Он навсегда в неоплатном долгу перед ней, сколько бы его милая не говорила, что любит его безвозмездно и он ей ничего не должен. Она слишком добрая, слишком нежная, слишком невинная, слишком чистая для этого мира. Он был её должником, и поэтому чувствовал такую вину за то, что не смог ей помочь. Она была всем, она — самая яркая и чистая звезда, затмевающая собой солнце. Она идеальная. А он? Кем был он? Кем он стал? Простой писатель и поэт, которых во все времена в разных странах мира были сотни тысяч. И из них известны только считанные тысячи. А остальные? Что станет со стихами и книгами Эдгара?

Ни Риму, ни миру, ни веку,

Ни в полный внимания зал:

В Летейскую библиотеку,

Как злобно Набоков сказал.

      Как писатель, как романтист, как поэт, в конце концов, после пугающих и терзающих душу истерик и сожалений, всю свою скорбь, вину и горечь от утраты он изливал в стихах, в строчках, в эпитетах и олицетворениях, в ямбе с примесью перрихия, в залитых слезами страницами с текстом.

Её богатство чтили вы, но презирали честь,

И в час болезни роковой отправили на смерть

Как будет ритуал прочтён и реквием пропет?

Из ваших уст и ваших глаз, погрязших в клевете,

Что смерть невинной предрекли в расцвете юных лет.

      Он выплеснул в это стихотворение всё: боль, горечь утраты, страх, отчаяние, обиду, пустоту, ненависть к себе и скорбь по его любимой Ленор. Конечно, он подарит лирическому герою душевное спокойствие, очищение, принятие. Он не оставит его страдать.

"А я! – какой в груди покой! – рыдать уж не хочу,

Я петь ей рад на старый лад – и с ангелом лечу!"

      Он подарил счастье лирическому субъекту в последней строфе. Он вылил в эти строки всего себя. Он не оставил в своей душе ничего, только такое мрачное, свинцовое чувство пустоты, что где-то изнутри тяжестью давило на рёбра, царапало, разрывало лёгкие и сердце чистой болью, и вырывалось из груди в виде хриплого плача и несдержанных рыданий, порой прерывающихся кашлем от влажности. Да, внутри него осталась только пустота, такая липкая и холодная пустота, полость, которую уже ничто никогда не заполнит, такая противная и скользкая пустота. Он стал совершенно пуст, но это не спасло его от боли.       Но время шло, а его питомец, хоть и искренне соболезновал хозяину, насколько только может соболезновать енот, всё же раздражался постоянным игнорированием и пустой миской для еды. Он не понимал, почему его хозяин был таким подавленным, и почему он постоянно плакал и писал что-то, и не знал, куда делась та милая девушка с тёплыми руками. Он не знал, что Аллан пережил смерть любимого человека, смерть невинной души. Может, оно и к лучшему, что он не понимал.       Тем не менее, жизнь писателя продолжалась, и совесть не давала её оборвать, хотя и такие мысли иногда посещали его светлую голову, когда он всё чаще смотрел на высокие здания, забыв, что любил и что читал. Но утыкающийся носом в его ладонь обеспокоенный енот сразу пресекал все эти мысли. Не может же он просто уйти вслед за своей любимой, милой Ленор и оставить это пушистое создание в одиночестве. Да и с крыши бы он никогда не спрыгнул по одной простой причине — он до жути боится высоты.       Так Эдгар потихоньку возвращался к жизни. Он вернулся к уходу за Карлом, вернулся к работе и к более-менее нормальному сну, если так можно назвать пяти-шестичасовое беспокойное положение лёжа в двуспальной кровати, которая всё ещё пахла ей. Вернулся к своему полностью сбитом режиму и походам в редакцию и типографию для печати его стихов в родном городе Бостоне. Вернулся к работе архитектора в "Гильдии", благо для этого ему не приходилось много контактировать с людьми и ему не приходилось ничего выслушивать. Вернулся к написанию детективных романов, полностью сосредоточенных на убийствах и сюжете, а не на романтических линиях. Вернулся к привычном существованию, только уже без Ленор. Без его милой, прекрасной, чудеснейшей Ленор. К существованию без света, надежды и любви. К существованию без всякого смысла, который он пытался найти в признании детектива и всём этом глупом соперничестве.       Прошло уже немало времени, и Аллан больше почти не плакал по ночам от снов про любимую, стыдливо пряча бледное лицо в белых простынях и мягких подушках, пахнущих стиральным порошком, кондиционером для белья с запахом лаванды и его шампунем. Но каждый, каждый чёртов год в каждый чёртов день, когда умерла Ленор, 17 ноября, он закрывался в подавленном состоянии в своём доме и просто обессиленно впадал в истерику, отчего Карл испуганно прятался на шкаф или под кресло, не в состоянии видеть своего доброго, ласкового хозяина таким. Таким — то есть плачущим, стонущим от душевной боли и воспоминаний, мрачным и отчего-то желающим причинить вред себе или окружению, когда под его горячую руку попадали рукописи, мебель и в особенности зеркала. Маленький енот не знал, что делать, он просто знал, что не сможет в данный момент помочь, и только когда романтист, вымотавшись, тихо вытирал бледными, худыми руками слёзы с лица и убирал с щёк промокшие от слёз волосы, теперь только тихо всхлипывая, а уже не рыдая, садился заплаканным куда-то на пол, в груду осколков зеркала... только тогда Карл вылезал из своего недо-укрытия и тёрся об Эдгара пушистой головой, давая себя погладить, просто где-то в своём енотовом подсознании понимая, что хозяину нужна поддержка и утешение.       Но тот просто не в состоянии в такой день больше сдерживать свои чувства, накопленные за такое время, и после этого, сидя в осколках зеркал и куда реже в обломках мебели рукой поглаживал питомца и прижимал его тёплое, пушистое тело к себе своими израненными осколками руками.       Эдогава Рампо действительно начинал беспокоиться за писателя. Он ничего не знал ни о Ленор, ни о его душевных скитаниях, ни о истериках, ни о чём. Он много раз видел друга обеспокоенным в толпе или в принципе в людных местах, видел, как он огорчался, когда детектив за пару страниц разгадывал сложное дело, растянутое на сто с лишним тысяч слов, видел его бледным и уставшим... Но никогда не видел его таким. И, как более-менее хороший друг, каким только может быть этот эгоистичный и по-детски капризный молодой человек, он хотел помочь.       13 ноября.       Именно тогда Эдгар пришёл в ВДА к своему другу, и, как он сам считал, сопернику. Пришёл, ещё более осунувшийся, уставший, нервный, бледный и истощённый, чем обычно, и даже чем в последний свой приход на прошлой неделе. Теперь он больше напоминал вампира или другую нечисть, нежели живое существо. Рампо уже это, откровенно говоря, надоело.       — По-кун, расскажи мне наконец, что происходит, — вежливо, но строго прервал детектив рассказ Эдгара о своём новом романе.       — В-в каком смысле, Эдогава-сан? Ничего не происходит вроде... — Писатель-романтист, как всегда, нервно погладил енота, сидящего на его плечах.       — Не пытайся обмануть великого детектива, я уже говорил тебе это, и не один раз. — Лицо Рампо было суровым, и он нахмурился.       Ах, ну как же он всё-таки прекрасен, даже когда хмурится! Этот его прищур, прищур его прекрасных, до боли прекрасных зелёных, как листы каштана, глаз, этот слегка поморщенный от недовольства кончик носа, эти его такие мягкие на вид щёки, от которых он напоминает свиду обиженного ребёнка...       Нет, не поймите неправильно, мой дорогой читатель. Эдгар Аллан По любил Ленор, и только его милую, замечательную Ленор. Но он восхищался Рампо Эдогавой. Восхищался его сверхдедукцией, восхищался его внешностью, характером, гениальностью, он восхищался им целиком и полностью, едва ли не до той степени, чтобы молиться на того, но, к счастью, до этого пока не дошло. Ему не пристало рассказывать такому гению о себе, о своих проблемах и заботах, да даже попросту обременять собой. Он не мог себе этого позволить. Он мог только восхищаться им, в глубине души желая признания. Да, именно, что желать признания, которого он, как он сам считал, не достоин.       Карл зарылся мягкими лапками в курчавые и пушистые волосы писателя. Рампо всё ещё смотрел на того в ожидании объяснений.       — Я... ничего не произошло, правда. Это так, мелочи.       — Мелочи? — Возмущённо переспросил Рампо. — Да ты сам на себя не похож в последнее время! Я не слепой, я вижу, что что-то случилось! Давай, рассказывай уже!       Аллан молчал. Что он мог рассказать? Что он мог сейчас сделать? Он бы расплакался, беспомощно сев на пол, чем испугал бы Карла, закрыл лицо руками и начал бы что-то говорить про какую-то неизвестную Эдогаве Ленор, про свою первую любовь, чем, скорее всего, вызвал бы только насмешки и осуждение со стороны детектива. Потому что он сам никогда никого не любил и не поймёт этого. Получил бы рассказ о том, что он просто безнадёжный романтик. И потом Эдгар скроется в своём доме, стыдясь своего поведения, и не выходил бы из дома ещё месяца два как минимум, оставшись наедине со своей болью и енотом.       Но несчастный американский писатель глубоко ошибался. Эдогава Рампо хоть и был эгоистом, который никогда не следил за своими словами, но всё ещё был человеком, и никогда не оставил бы друга страдать. Но когда друг страдет молча, он не может его вынудить, заставить говорить или ещё что-то.       Остаток встречи они провели в напряжённо атмосфере. Тучи за окном сгущались. В следующий день на все звонки и сообщения Эдгар не отвечал. Ноябрь становился всё холоднее.       17 ноября. 02:19.       Писатель-романтист не спал и спать не собирался. Несколько лет назад в этот день умерла его Ленор, его любимая, его милая, его дорогая, единственная, к кому он так ласково обращался "Darling" таким нежным, почти мурлычущим тоном, единственная, кто так нежно и мягко обвивал руки вокруг его шеи, утыкаясь лицом в выступающие ключицы и непременно вызывала чувство тепла, удовлетворения, комфорта, безопасности и домашнего уюта, его прекасная, его замечательная, его самая-самая, его звезда, его ангел...       За окном несчадно хлестал дождь, словно грозясь выбить окна и ворваться в дом. Тьма снаружи и внутри дома была такой пронзительной и густой, что, казалось, достаточно на мгновение окунуть в неё ладонь, как та в мгновение станет чёрной, как мазут. Покачивающееся дерево голыми ветками упиралось в стекло, царапая его не хуже ледяного дождя.       Из этой шумной, холодной и скользкой мглы, что своими отвратными щупальцами лезет в мир Эдгара Аллана По, в мир писателя, в мир его милой трагедии, он вернулся с улицы, где под дождём ходил по пустым, залитым тьмой, водой и болью улицам японского города. Сейчас он был насквозь промокший, или, как сказал бы он на своём родном английском, 'soaked wet', замёрзший и глубоко несчастный, его слёзы смешались с дождевой водой и пропитали влагой волосы, прилипшие к бледному, изнемождённому лицу. Он не мог бы прийти сегодня на могилу Ленор. Даже если мог бы, то не сделал бы этого. После похорон он всего один раз посещал её могилу, на большее он не способен. Просто не может выдержать осознания того, что Ленор, его любимая, красивая, милая, самая замечательная Ленор, его 'sunshune' сейчас гниёт и разлагается в земле, прямо под гранитной могильной плитой.        Писатель сидел на своей дорого обставленной кухне с дешёвой бутылкой красного полусладкого вина каберне совиньон и бокалом, из которого пил. Он мог купить себе любой хороший алкоголь, но сейчас в этом не было смысла. Он был в одной лишь длинной рубашке да затёртых домашних брюках, насквозь промокших от дождя, и у него замёрзли ноги и всё остальное. На тыльной стороне ладони левой руки красовался порез от осколка зеркала, которое он разбил вот совсем недавно, после того, как пришёл домой, а ведь недавно оно просто мирно стояло в коридоре в раме из тёмного дуба с красивой резьбой. Каждый грёбаный год он бьёт зеркала на годовщину смерти Ленор.

Где тенью к зеркалу прирос

Тот юный взгляд, что был со мной.

      Ну почему, почему именно в такие дни он видит в зеркалах её взгляд? Почему он вынужден в истерике бить зеркала, ненароком оставляя неглубокие порезы на руках? Почему он сейчас сидел тут и топил свои рыдания и всхлипы в алкоголе? Почему его разряженный телефон сейчас лежит, оставленный где-то непонятно где, и почему сообщения великого детектива до него ближайшую неделю не дойдут?       Окно на кухне было распахнуто, и капли дождя попадали внутрь дома, оставляя влажные пятна на подоконнике, стекле и частично на полу. Ветер был холодный, прямо-таки ледяной, и обдувал мокрую кожу своей колючей морозностью, и каждый порыв ветра царапал кожу, и каждый порыв ветра был подобно ножу в спину. Снаружи сидел большой, статный чёрный ворон, такая благородная птица, сейчас полностью промокший. Чем-то он и Эдгар были похожи сейчас. Ворон глядел прямо на Эдгара, который упивался своим горем по его любимой Ленор, по лучезарной, юной деве с райским именем Ленор, и словно собирался крикнуть "Nevermore!", как в стихотворении, что Эдгар посвятил его умершей любви. Никто и не догадывался, что у Ленор есть реальный прототип, и что это реальная девушка. Аллан не обращал ни малейшего внимания на птицу и продолжал пить, сдавливая правой рукой бокал с красным, тёмно-рубиновым, почти кровавого цвета вином, а другой рукой вытирая слёзы, что никак не хотели прекращать литься, с лица, но безуспешно — он только больше растирал по бледным, покрасневшим от плача и алкоголя щекам слёзы и кровь с ладони. От долгих рыданий во рту появился противный солёный привкус, какой бывает, когда случайно хлебнёшь воды на море.       Карл же свернулся клубочком на шкафу с посудой и, издавая периодически тихие енотовидные звуки наблюдал за своим хозяином. Он не знал, что делать, он не мог ничего сделать, он ничего не понимал, он всего лишь маленький енот, которого самого утешать надо. От открытого окна тянуло холодом, но уходить в другую комнату не хотелось, он смотрел и ждал, что же сделает его хозяин. Он хотел помочь, но не знал, что должен был делать. Он был напуган и растерян. Ему не нравилось видеть своего хозяина напившимся, больным, поцарапавшимся об осколки и рыдающим за кухонным столом.

В полночь мрачную, когда я, в размышлении листая

Том причудливых учений, в Лету канувших давно,

В омут дремы погружался, - вдруг неясный звук раздался,

Словно кто-то постучался в запотевшее окно;

«Это гость, - пробормотал я, - постучал в мое окно,

Гость – и больше ничего».

      Раздался настойчивый стук в дверь. Потом за ним ещё и ещё. Но Аллан был то ли слишком пьян, то ли слишком погружен в свои мысли, то ли ещё что, но он не торопился открывать дверь. Зато Карл, услышав звук, аккуратно спрыгнул со шкафа и побежал к входной двери.       Рампо места себе не находил. Он не мог, он просто не мог видеть, как такой прекрасный писатель по неизвестной причине потихоньку себя убивает и не говорит, почему, лишь всё отдаляется. Разве они недостаточно близки, чтобы он мог поделиться своими проблемами? Детективу было тяжело самому себе признавать, что он беспокоится об Эдгаре. После их холодной встречи 13 ноября Эдогава, по советам своей подруги доктора Йосано, написывал Аллану и звонил, но тот не брал трубку. Это беспокоило и раздражало.       Да какого чёрта?! Ладно ещё, если бы он просто не отвечал, но он целый день в сеть не выходит! Ладно бы целый день, но несколько дней подряд?! Его изменения в поведении вместе с этим всем вызывали у Рампо подозрения и всякие дурные мысли, от которых становилось плохо и хотелось убрать эти мысли куда подальше. Нужно ли говорить, мой дорогой читатель, что его беспокойству не было предела?

Кто-то мчался, падая с ног, плыл против течения,

Ехал на красный

Просто чтобы сказать, что всё будет хорошо,

      Что всё не напрасно...

      В ночь с 16 на 17 ноября Рампо не мог заснуть. Он чувствовал, что что-то не так, и тревога плескалась внутри него, как вода, переполняющая водосток за окном. Он знал, что что-то не так, чувствовал это душой и сверхдедукцией. И это осознание того, что что-то не так, но он не знает, что именно, не давало ему спокойно спать. Он чувствовал, что должен сейчас прийти к Эдгару, чувствовал, что нужен ему сейчас.       И, чуть за полночь, решил всё-таки больше не медлить. Его другу нужна помощь, которую он, в силу своего характера, боится попросить. Но это не значит, что ему нельзя её оказывать.       Быстро накинув первую попавшуюся под руку одежду и взяв зонт, вооружившись гугл-картами, надеясь, что не потеряется, Рампо вышел из дома. Руки замёрзли почти сразу, зонт от ветра вырывало из рук, экран телефона покрылся каплями дождя. Ноги Рампо тоже промокли почти сразу, ведь он бежал по скользким холодным лужам. Обувь и штаны уже все целиком были в воде. Завтра, вернее, уже сегодня, часов так через семь-восемь, на работе он получит от Фукудзавы за то, что посреди ночи под дождём ходит, но это будет потом, а сейчас он бежал в сторону дома Эдгара Аллана По, и остальное его мало волновало. Пальцы рук одеревянели от ноябрьского холода, от такой длительной пробежки лёгкие резало, будто тесаком, отчего хотелось выкашлять их к чёртовой матери, он замёрз и промок, но это было вообще не важно.       Всё-таки заплутав и найдя дорогу только спустя долгое время он наконец нашёл дом своего друга и начал активно стучаться в дверь. С улицы он заметил свет за окнами, значит, Эдгар не спал, что было не удивительно, так как он вообще сон считал какой-то выдумкой советских шпионов, созданной, чтобы вражеские солдаты не наступили двадцать четыре на семь.       Он стучал, стучал, стучал, но достучаться никак не мог. Это начало его раздражать, потому что, знаете ли, великих детективов ждать не заставляют, и он вошёл без приглашения. Эка важность, он сам себя пригласил.       Встретил его енот с обеспокоенным и встревоженным взглядом умных блестящих глазок, свет из открытой двери на кухню, шум ветра, почти как на улице, и почти такой же холод, и звуки приглушённых всхлипов и стонов писателя, разбитое зеркало и его осколки на полу. Одного взгляда Карлу в глаза ему хватило для того, чтобы понять, что с Алланом что-то не так, и, едва закрыв зонт и сняв обувь, он проследовал за енотом на кухню.       Карл же, в свою очередь, был рад, что сейчас пришёл хоть кто-то, потому что успокоить пьяного несчастного писателя — дело нелёгкое даже для человека, не говоря уже о маленьком енота.       Пройдя на кухню, Эдогаве предстала одна нелицеприятная картина: мокрый пол и подоконник, раскрытое настежь окно, сидящий за столом мокрый всхипывающий писатель с лицом, покрытым слезами и кровью с его ладони и почти пустой бутылкой вина рядом.       Ну и что в такой ситуации думать?       — Эдгар, какого чёрта?! Что тут произошло вообще?! Ты так пневмонию подхватишь, я клянусь! — Рампо сходу закрыл окно, отгородив ворона от помещения несколькими слоями оконного стекла. Он казался обозлённым сейчас, но на самом деле просто крайне переживал за писателя.       — Э-эдогава-сан? Что... что вы тут делаете? Уже поздняя ночь... — Голос его звучал как-то слишком твёрдо и адекватно для того, кто почти прикончил в одиночку бутылку вина. Он всхлипнул и вновь вытер набежавшие слёзы левой рукой, потому что правая была занята бокалом, только оставив очередной кровавый след на щеках.       — Ну уж нет! Это ты мне объясни, что ты тут делаешь! — Эдогава подошёл к нему и вырвал из ослабевших рук писателя бокал с остатками вина, и бутылку на всякий случай тоже, убрав это всё куда подальше, а затем сел рядом с ним и взял его за руку.       — Я... это... просто... Л... Л... Ленор... Ленор... — Аллан пытался что-то сказать, но зашёлся в очередном приступе рыданий и на пьяную голову кинулся к Рампо, обнимая его и утыкаясь лицом в чужое плечо.       Рампо не знал, что делать. Вот просто не знал, честно, как и Карл. Великий детектив не умел утешать людей, но когда услышал женское имя, конечно же, стал лучше иметь представление о том, что происходит. Может, неразделённая любовь или ещё что. Ну конечно, женщины, что же ещё может довести романтиста до такого состояния. Рампо просто неловко обнял писателя в ответ и начал гладить его мокрые волосы и бледную шею. Он ведь весь такой бледный, хрупкий, беззащитный...       — Тише, тише, ну, не убивайся ты так. Давай, расскажи, что случилось, я тебя слушаю. Ты только успокойся, ладно? Выпей стакан воды. Только воды, не вина. Ну же, Эдгар, пожалуйста, успокаивайся, не нужно плакать.       Но он не успокаивался, лишь, дрожа, продолжал плакать тому в плечо. Это могло бы быть раздражающим, но Эдогава знал, что что-то случилось, и поэтому позволил тому выплакать все свои слёзы на и без того промокшую одежду детектива. Когда Аллан, наконец, устал и отстранился, Рампо пересадил его на диван и, не зная, что делать, успокаивающе поцеловал в солёную от высохших слёз и крови щёку. Затем налил всё ещё всхлипывающему и дрожащему писателю воды и протянул в холодную руку, придерживая стакан, чтобы не упал, и заставил его сделать несколько глотков воды. Затем, под чутким руководством Карла, нашёл в ванной полотенца, а в шкафу чужой спальни плед, принёс всё вниз, на кухню и накинул всё на писателя, который беспомощно потупил взгляд в свои промокшие колени: плед на плечи, укутывая замёрзшего мужчину, а полотенце на мокрые волосы, нежными и аккуратными движениями вытирая всё ещё струящуюся воду с волос.       — У тебя рука порезана. — Не зная зачем, сказал Рампо.       Писатель-романтист лишь кротко "угукнул" и кивнул головой, мол, я знаю.       — И ты сидел мокрый и холодный, ещё и с открытым окном. Ты можешь заболеть, ты знал? — Вновь короткий кивок, и вот с его волос уже не струится вода, как раньше.       Рампо убрал полотенце в сторону и сел рядом с писателем, неловко обнимая его за плечи. Неловко в основном из-за разницы в росте, отчего Рампо забрался на диван с ногами.       — Слушай, расскажи, что произошло, я всё пойму, правда, обещаю, только не молчи. Кто такая Ленор?       Эдгар вновь тихо, но уже чуть более спокойно, всхлиплнул и начал, заикаясь:       — Ленор... это... это была моя девушка... и... она... она умерла... и... — Рампо прикрыл его губы указательным пальцем, приказывая остановиться.       — Можешь не продолжать. Я понял.       Рампо аккуратно обнял всё ещё дрожащего и заплаканного писателя, а тот по-пьяне выдал:       — Эдогава-сан... можно в моих мечтах вы побудете моей новой Ленор?       Рампо вновь мило нахмурился и обречённо вздохнул.       — Нет, я не могу быть твоей Ленор. Мне будет обидно, если ты будешь видеть во мне другого человека, и я уверен, что на пьяную твою голову ты вообще ничего не поймёшь. Я не могу быть твоей Ленор, но я могу быть рядом с тобой. Помогать тебе. Поддерживать тебя. Я могу быть твоим близким человеком, но я никогда не буду Ленор и не заменю её.       Аллан вновь тихо всхлипнул, не зная, что сказать, что вызвало очередной вздох со стороны детектива.       — У тебя рука поранена. Давай я обрабатаю. У тебя аптечка есть?       — Там... сверху лежит... н-на шкафчике с чаем... Но там высоко, я сейчас сам достану... — Он попытался встать, но Эдогава его усадил обратно.       — Да не вставай ты уже, пьяница. Сейчас грохнешься же. Ты вообще последнее время выглядишь так, будто в обморок упадёшь.       Рампо поправил плед и подошёл к столу, над которым висел настенный шкафчик, а сверху виднелась коробка, видимо, и являющаяся аптечкой. Дважды подпрыгнув в неудачных попытках подцепить рукой коробку, он, как гениальнейший детектив, додумался залезть на стул из тёмного дуба, с сиденьем и спинкой, обитыми чёрным бархатом, и уже через пару минут он активно лил перекись на порез под аккомпонимирование из шипения перекиси, которая бурно пенилась, ну и под шипение самого писателя от неприятного жжения. Вскоре на ладони уже лежал бережно обвязанный бинт.       Успокоенный Карл запрыгнул на колени хозяина и благодарно уткнулся носом в ладонь детектива.       Надо признать, это самая милая трагедия — переживать годовщину смерти любимого человека вместе с другим любимым человеком.