Когда твоя Земля пала

Ты стоишь и смотришь, как он уходит, и чувствуешь, как тебя заполняет всепоглощающая пустота. Такая глупая, слишком человечная тупая боль куда-то девается, но ты знаешь, что это не надолго. Она вернется к тебе, как только ты зайдешь в свою квартиру, как только вспомнишь бесконечность за разговорами по телефону, о том как миллионы часов говорил о нем своим растениям. Но пока ты все еще стоишь и чувствуешь себя таким по-человечески жалким. Ты вообще чувствуешь себя человеком. То как ты себя ведешь, то, что ты испытываешь — все это слишком по-людски. Демон ада не должен стоять возле вашей своей машины, смотря в глаза уходящему самому важному существу и желая одновременно как не разрывать этот контакт, так и находиться где-то очень далеко, чтобы не видеть как он уходит, чтобы в памяти не осталось ни единого момента последних суток. Демон не должен, но ты тут, и ты стоишь, потому что ты всегда был не таким: неправильным ангелом, неправильным демоном. У тебя была лишь твоя сторона, которая, как ты думал, перестала быть такой одинокой, ты думал, что ты больше не один, ты знал, где твой дом, потому что твой дом всегда был там, где был он. Но сейчас ты снова сам по себе, на своей одинокой серой стороне, ты снова всего лишь маленький никчемный слишком светлый демон и слишком темный ангел. Ты замечаешь, как он останавливается, видишь его заминку и надеешься, как настоящий наивный человечек, и как самый настоящий по-идиотски наивный человечек ты обманываешься, потому что ты видишь, как он шагает, и двери божественного лифта захлопываются, отрывая его. Навеки. Ты не знаешь, когда в следующий раз увидишь эти потрясающие голубые глаза, отливающие самым ярким и чистым небом, не райским, а земным и оттого более любимым, эти нелепые кудряшки цвета девственного песка и чего-то возвышенного. Ты не знаешь и поэтому с тяжелым сердцем, которого у тебя вообще-то нет, садишься в машину и думаешь о том, как ты мчал на ней по трассам под Queen и совсем не об ангеле, который покрасил ее в желтый и все время норовил включить свою классику. И пускай ты знаешь, что когда оцепенение пройдет, ты будешь злиться на него, будешь думать, что ненавидишь, ты прекрасно понимаешь, что ты его простишь и поймешь, простишь не так, как «простил» он, простишь по-настоящему, так же как и всегда, и ты все еще будешь любить его, как вечность до, как вечность после.