Угли Вместо Роз

Позже, оглядываясь назад, Хёнджин сможет сказать, что это утро было одним из лучших в его жизни, почти таким же счастливым, как те далёкие зори, которые он встречал с мамой, будившей его тёплым завтраком перед школой. Или утра в дни его рождений, когда он просыпался от случайного шороха обёртки подарка, который папа старался незаметно уложить рядом с подушкой спящего ребёнка, а он — усердно делать вид, что спит. И, хотя счастье от воспоминаний далёкого детства, поездок на реку, улыбок родителей казалось гораздо более глубоким и значимым, оно неумолимо с течением лет блекло, подёргиваясь дымкой забвения, когда их, закономерно, вытесняли новые впечатления и само время. Поэтому сегодняшнее утро тоже имело право войти в число самых счастливых воспоминаний — совсем яркое и свежее. Хёнджин его проживал прямо сейчас. От редкого, почти исключительного чувства абсолютного счастья, которое Хёнджин осознал в моменте, мир смазывался в нахлынувшей дереализации. В это просто-напросто не верилось: он лежал в обнимку с самой прекрасной девушкой на свете, утомлённой ночью ласк и любви. Вчера с её губ сорвалось много чувственных и не совсем приличных слов, а ещё много признаний. Хёнджин верил каждому. Но в то же время не мог поверить. О маленькой неудаче он даже не вспомнил, это было лишь далёким призрачным воспоминанием, погребённым под массой новый ярких впечатлений, что следовали после. Юна, кажется, не помнила тоже. Едва проснувшись, она мило и сонно заворчала, коалой обвивая Хёнджина конечностями, желая понежиться ещё немного. Но когда он потянулся к ней с поцелуем, Юна со смехом вывернула голову, отталкивая его в грудь. — Мне нужно почистить зубы. Она смущалась себя сонной и ненакрашенной, помятой после бурной ночи, но такой Хёнджин любил её, возможно, даже сильнее. Из постели вылезать не хотелось, поэтому после короткого душа, они оказались в ней снова, долго и мокро целуясь. Губы ещё с ночи распухли и раскраснелись, закусанные, неоднократно засосанные. Но даже боль в них не останавливала — они оба вчера перешагнули границу, которая открыла для них совершенно новые их стороны, и теперь эти неизведанные воды хотелось изучать каждую свободную секунду — насколько они глубоки? — Вкусная, — тихо прошептал Хёнджин, а затем пальцами потянул аккуратный девичий подбородок, заставляя раскрыть рот шире. И полный трепета выдох — очередная подсказка, что он делает правильно. Хёнджин учился быстро, уверенность с Юной приходила сама собой, потому что даже при желании у неё не вышло бы скрыть, в каком она восторге от всего, что Хёнджин делает. За какие-то пару часов ночью он сумел заметить закономерности в её реакциях и продолжал исследовать. Девушкам нравится напор и уверенность. Контроль. Хёнджин вдруг отчётливо почувствовал, что в следующий раз у него всё получится. В следующую ночь. *** Оказалось, что Юна и Хёнджин совсем не выделялись тем, что встали поздно. В этот день отсыпались все, вымотанные вечерней игрой, алкоголем и посиделками. Девушки встали первые, собравшись на кухне, чтобы подготовить завтрак и пообщаться, Хёнджин не смог себе отказать в том, чтобы полежать ещё немного. После смены таблеток он стал лучше есть, но всё ещё быстро утомлялся и страдал хроническим недосыпом — прошедшие сутки были настолько насыщенными физическими и психическими нагрузками, что ему хотелось провести в постели ещё дня два, чтобы восстановиться. Парни выбрались ближе к полудню. Хёнджин столкнулся с троицей на входе в большую арку кухни — они были опухшие и сонные, выглядящие так, словно не спали всю ночь, играя в бильярд. Однако, их хмурые лица быстро просветлели при виде завтрака, собравшейся полностью компании, но, по большей части, — покрытых морозной испариной банок пива, только-только вытащенных из мини-бара. Не менялось выражение лишь одного лица. Вместе с тем, как Минхо слишком очевидно для Хёнджина замер в поле зрения, температура во всём помещении словно опустилась на пару градусов. С ним взглядами пересекаться не хотелось, но это уже давно высечено на подкорке и животных инстинктах — врага нужно видеть чётко, прятать глаза нельзя. У Минхо под ними пролегли лёгкие тёмные пятна, а взгляд холодный и острый как бритва. Он бы точно порезал, если бы был направлен в глаза, но Хёнджин отчётливо видел, что тот опущен ниже. Он щупал почти физически — Хёнджин ощущал фантом его пальцев, ведущих вдоль сонной артерии на шее вниз, методично и без иллюзии нежности, словно сыщик, проходящийся по месту преступления, восстанавливающий картину. Взгляд запнулся несколько раз, прежде чем подняться наконец к глазам Хёнджина, и его ожидаемо режет. Минхо со стороны выглядел мертвецки спокойным со своими полуприкрытыми веками, ленивыми движениями зрачков из-под острых прямых ресниц, но Хёнджин чувствовал осязаемую тьму, что клубилась на их дне. К чёрту. Он впервые за долгое время о Минхо почти успел забыть, выкинуть его из головы хоть ненадолго. Он не имел над Хёнджином власти всю долгую ночь, и этот успех хотелось развить, толкнуть эти границы дальше. Хёнджин начал с того, что просто отвернулся, игнорируя исходящую от Ли угрозу. Это не его проблемы, если тот вдруг встал не с той ноги. В присутствии всей компании Хёнджин чувствовал себя защищённее. Будь они дома одни, к нему спиной он бы вряд ли сейчас решился повернуться. Взгляд теперь наткнулся на Юну, которая светилась настолько ярко, что хотелось зажмуриться. И без того красивая девушка теперь словно похорошела вдвое, сверкая миловидной улыбкой, излучая такую радиацию хорошего настроения, что Хёнджин невольно облучён тоже. Ей идёт счастье. А Хёнджин чувствовал себя живым от осознания, что счастливой её сделал именно он. Теперь их самые тривиальные брошенные друг другу фразы звучали по-другому, и даже сами взгляды словно несли в себе их общую тайну, зашифрованную от окружающих. Перемену в их поведении, возможно, заметили и остальные, но комментарием не удостоили, лишь понимающе улыбнувшись. Дори кусала губы, глядя на парочку голубков, а затем на невозмутимого Сана, уже расписывающего план по употреблению алкоголя на день. — Я не спиваюсь, я борюсь с похмельем, — со знанием дела поучал он, взвешивая в ладони холодную банку, которую, впрочем, сразу перехватила Ари, поставив обратно. — Сегодня давайте без вот этой вашей беготни, я натёрла ноги, — и, стрельнув глазами в Сана, — и не как алкаши. Поиграем сегодня спокойно за столом. И после обеда, когда вернёмся, — мы с Минхо покатаемся на квадроциклах, кто с нами? Может, ещё два человека на одном, потому что квадроцикла у нас всего два. Сан вызвался тут же, решив, что коротать время в трезвости так будет чуть интереснее. Сразу после него вдруг подала голос Дори, оборвав на полуслове заикнувшегося Джи. Хёнджин с Юной сразу отказались от идеи, и после завтрака-обеда и небольшого отдыха четвёрка друзей поехала кататься, заставив коттедж опустеть вдвое. Как только Минхо переступил порог дома, в нём сразу стало легче дышаться — Хёнджин с чашкой чая (кофе у него чересчур поднимал давление и провоцировал панические атаки) устроился на веранде с видом на сад, впервые по-настоящему им наслаждаясь. Юна заболталась с подругой и присоединилась лишь гораздо позже, когда Хёнджина на солнце разморило, и он задремал. Когда его губ вдруг коснулись чужие, Хёнджин даже толком не проснулся, но всё тело отреагировало на близость Юны, на её тепло и запах. Не открывая глаз, он обвил руками её худую талию и притянул к себе. Они целовались медленно и лениво, как люди, у которых впереди ещё всё время мира. Губы опухли и раскраснелись, истерзанные ночью, но Юна и Хёнджин не жалели их и сейчас. Украдкой оглянувшись на панорамные окна коттеджа, за которыми где-то сидели Хана с Джи, Юна вдруг перекинула ногу через бёдра Хёнджина и уселась сверху. — Ты знаешь, что ты очень красивый? Хёнджин вместо ответа улыбнулся. О своей красоте он толком никогда не задумывался. Мама в детстве говорила, что он очень красивый, но разве это говорят не всем детям? Глядя в последний год на себя в зеркало, Хёнджин думал о чём угодно, но не о концепции собственной красоты: нужно заклеить ссадины и засосы на шее, под глазами пролегли синяки недосыпания, пора обрезать запущенную чёлку. Но даже об этом Хёнджин думал лишь в лучшем случае, когда мог поднять на себя в зеркале глаза. Часто по утрам не удавалось. Некое избегание уже входило в привычку, потому что Хёнджин знал, что он там увидит. Знал и видеть не хотел. Растрёпанный тощий подросток с растерянными глазами, со следами Минхо по всему телу. Смотреть на себя было стыдно, будто встретившись с собой глазами, он вдруг получит упрёк от близнеца-отражения. Хёнджин, пожалуй, его заслужил. — Нет, ты. Юна попыталась спорить, и шутливая перебранка снова закончилась поцелуями. Только теперь в добавок к этому Юна ещё и заняла стратегическую позицию сверху, безбожно ёрзая на бёдрах Хёнджина, который только и мог, что выпустить измученный стон. С эрекцией проблем больше не было, и он не знал, рад ли этому, потому что давление в штанах начинало ощущаться пыткой, а до ночи ещё бесконечно долго. Разве что они могли бы вернуться в спальню сейчас, пока Джи с Ханой отсиживаются внизу… Как это часто бывало, от необходимости принимать решение его избавил Минхо — нарастающий звук двигателей квадроциклов угадывался безошибочно. Юна медленно, но без сожаления отстранилась, во взгляде её играли чёртики, обещая долгую ночь, а пока она была искренне рада провести время со всей компанией и лучшей подругой. Вот только Ари, как оказалось, не вернулась. Приехали только Сан с Дори — она сияла как начищенный пятак, обвивая мощный торс друга руками, нехотя отпуская, когда квадроцикл затормозил на открытой парковке. Сан же выглядел, мягко говоря, не в духе. — Я сейчас спекусь от этой жары, у меня вспотели даже яйца. — Фу, Сан! — Дори поморщилась, но не больно искренне. — А где Ари и Минхо? — Юна спустилась с крыльца коттеджа, оглядываясь по сторонам. Сан в ответ лишь отмахнулся, спеша уползти под кондиционер, а Дори вдруг закатила глаза и вздохнула. — Они не стали с нами возвращаться. Думаю, Минхо решил её ещё «покатать», — Дори сделала выразительную волну бровями. — Ах, секс на природе — это так романтично. Хёнджин, высунувшийся на секунду из коттеджа, услышав эту фразу, сразу зашёл обратно вместе с Саном. Подобные вещи он слышать не хотел даже косвенно, потому что мозг сразу рисовал картинку, которую тут же хотелось из головы вытрясти, что он и сделал, мотнув нервно головой. Его всего передёрнуло от мысли, что где-то не так далеко от него в данную секунду занимается сексом Минхо. Впрочем, пожалуй, такая реакция была лицемерием — Хёнджин ночью почти занялся тем же самым, пока Минхо был всего лишь на расстоянии одного этажа. Ждать парочку пришлось долго, к моменту, когда их квадроцикл наконец подъезжал к парковке, солнце уже перестало печь и медленно катилось к закату, тёплые оттенки сменялись прохладными тонами. Не покидало ощущение, что этот день пролетел слишком быстро, но затем Хёнджин вспомнил, что он встал только к обеду. Сан весь извёлся в ожидании — Ари под угрозой смерти запретила ему прикасаться к алкоголю, пока не вернётся, он им нужен ещё для игры. Поэтому не успели помятые Ари и Минхо переступить порог, как Сан уже накрыл стол — то есть вытащил на него всё в доме, что годилось в питьё. На Минхо Хёнджин глаз не поднимал, увлечённый разговором с Юной. Они провели вместе весь день, то целуясь, то общаясь, едва отлипая друг от друга, бесконечно утопая в своей трепетной ранней стадии отношений. Не поднимал, поэтому не заметил его странного взгляда. Минхо, переступив порог, бегло осмотрел помещение, задержавшись на голубках на диване. В этот момент он понял, что разрядка не помогла, — внутри всё равно не утихал зуд, от которого сжимались челюсти, и хотелось… хотелось пометать. Но ножи с собой Минхо не брал, поэтому просто молча направился в душ, игнорируя умирающего от ожидания Сана, уговаривающего всех уже переместиться за стол. Вода смыла пот, пыль и смазку, но облегчения не было. Минхо уже привык к этому чувству, к своему зверю, выедающему внутренности, расширяющему пустоту внутри. К чувству, когда его ничто не интересовало и не трогало. Скука скребла когтями по костям. Мир до тошноты не имел смысла, но не то чтобы Минхо не было плевать. Он не стремился к поиску смысла, то что мир — это лишь хаос, Минхо понял уже давно — воронка на поверхности мутной воды, в которой бессмысленно трепыхался закрученный в ней мусор. Вот и всё, чем они были. Минхо было плевать и на мир, и на людей, и на самого себя — всё, что он хотел, это ощутить хоть что-то кроме зуда внутри, уподобляющий его трупу апатии, поймать мимолётный и скоротечный момент удовольствия. Любимый нож помогал. Хёнджин помогал даже лучше. Но их обоих здесь не было. Впервые недостаточно было одного его физического присутствия — обычно один его вид уже зарождал искорки веселья, один его взгляд, обещающий мучительную смерть. Но сейчас Хёнджин едва ли смотрел и так явно отсутствовал. Заняв место за столом, Минхо разглядывал парочку напротив без какой-либо скрытности. Уперевшись большим пальцем в нижнюю губу, Минхо анализировал. Он не дурак и прекрасно понимал, что происходит, — маленький Хван Хёнджин увлёкся. За этим было интересно понаблюдать, как он растёт и меняется, но этот этап временный. Минхо это знал по себе, подобные увлечения приятны в моменте, но заканчиваются так же быстро, как и начинаются. Полностью поглощённый девушкой, Хёнджин не замечал мира вокруг. У него на щеках играли ямочки, которые Минхо видел крайне редко, а на тонкой шее пестрело несколько засосов. Лицо Минхо вдруг исказилось в усмешке — он сегодня узнал кое-что интересное. Хёнджин обнаружил себя сидящим за столом вместе с шумной весёлой компанией. Сейчас их громкие переплетающиеся друг с другом голоса не сбивали с толку, из-за них не болела голова. Наоборот, Хёнджин как никогда прежде чувствовал себя вместе со всеми «на одной волне». Это чувство было приятным, а ещё к нему Хёнджин быстро привыкал, ощущая себя в моменте чуть ли не всесильным. Когда Сан перед всеми поставил по две банки пива, Хёнджин не возражал. Он этот момент вообще почти пропустил, заговорившись с Ханой о красках, когда вдруг случайно выяснилось, что она тоже рисует. Беседа с другим человеком, искренне участливым к его интересам, была окрыляющей. Ещё больше кружила голову коленка Юны, прижавшаяся к собственной. Когда игра началась, Хёнджин обнаружил себя играющим тоже. Крепкого прозрачного алкоголя в доме не нашлось, поэтому «лаки шот» в качестве игры отпадал. Придумывать нечто оригинальное всем было слишком лениво, поэтому на помощь пришла старая, как мир, классика. — «Я никогда не», — Сан с широкой улыбкой обвёл взглядом друзей. Правила были настолько просты, что Хёнджин расслабился, наконец готовый к игре, а не испытанию на минном поле, во что превращалась каждая предыдущая. Всего-то сидеть и болтать, периодически выпивая. Кажется, Сан просто выбрал игру, в которой он сможет напиться быстрее всего. — По часовой стрелке, начиная с именинницы? Через открытую настежь входную дверь первый этаж коттеджа обдавало тёплым приятным сквозняком. В этот момент, когда солнце лениво катилось к верхушке леса, казалось, что время вязло, как в густом меду. Этим характерны знойные летние вечера, убаюкивающие разморенное жарой тело пересвистыванием птиц и насекомых в траве, обещающие вечное детство. — Я никогда не была за границей, — улыбнулась Ари. Начать решила с простого, но такого, чтобы сразу выбить всех сидящих за столом, заставив выпить, положив начало весёлому вечеру. Ожидаемо от поверхности стола оторвались все банки. Все, кроме одной. Ари удивлённо оглянулась на Хёнджина. — Ты никогда не путешествовал? — Путешествовал. Но так давно, что уже плохо помню, и это было в пределах Кореи. Мы ездили на каникулы в разные города… в горы и на море. Хёнджин прочистил горло и поспешил задать вопрос прежде, чем кто-то начнёт уточнять про «мы» — обсуждать тему семьи сейчас не хотелось. — А как так вышло, что ты не ездила в другие страны? Ты же… Богатая. Хёнджин в последний момент замялся, подумав, что это прозвучит странно, но Ари лишь пожала плечами, махнув рукой. — Мои родители — жуткие патриоты. Считают, что корейская культура лучше, равно как и образование, — по тону можно было судить, что Ари не в полной мере разделяет их убеждения, а затем она вдруг широко улыбнулась. — А ещё они невыездные. Хёнджин пару раз удивлённо моргнул, не уверенный, что уточнять этично, а Ари спокойно продолжила. — Когда мне стукнет восемнадцать, поеду хоть к чёрту на кулички, я Кореей сыта по горло. На следующих раундах Хёнджину везло меньше. — Я никогда не получала дорогие подарки, — хмыкнула Дори, прекрасно зная, что её ход также заставит выпить всех и каждого. — Да ну, — Сан был рад выпить, но на подругу смотрел с явным прищуром подозрения. — Да. Это принцип. Мне не нужны подачки, я всё могу купить себе сама, — Дори задрала носик, кидая на Сана вызывающий взгляд, а он лишь изогнул уголки губ вниз в некоем уважительном жесте одобрения. Хёнджин поддел ногтем крышечку на банке и с пшиком открыл. Он получал. Если гигантский раздвигающийся в два уровня чемодан с маркерами, подаренный родителями, Хёнджин и мог всё-таки отнести к подаркам недорогим (хотя тогда он ему казался чуть ли не самой большой роскошью в мире), то подаренный Минхо телефон не оставлял ему места для размышлений уж точно. Хёнджин своими глазами видел бессвязную вязь нулей на этих ценниках в магазине. Об этом подарке не знал никто, кроме самого Хёнджина и Минхо, но Хёнджин играл честно, полагая, что это тоже неотъемлемая часть игры. Сперва в нос ударил характерный запах, а затем Хёнджина перекосило от вкуса, когда он сделал глоток. Он всё ещё мог перечислить по пальцам все моменты, когда пил алкоголь, и так уж выходило, что каждый раз разный. Пиво он пробовал впервые, и оно ему не нравилось так же, как и всё остальное. — Тёмное? В нём одиннадцать градусов, — поморщилась Хана. — В следующий раз пиво выбираю я. Хёнджин не был уверен, о чём это говорит, но был рад, что не только он не в восторге. Один глоток обдал глотку горечью и теплом, забил нос странным хмельным запахом. Юна под боком тоже сделала глоток и хихикнула, прижимаясь плечом к плечу. Хёнджин невольно улыбнулся. Всего от одного глотка, который едва достиг желудка, он почувствовал знакомый бриз, идущий от груди к мозгу, делающий голову лёгкой. Он помнил то чувство, охватывающее тело, когда пил вино или текилу, в те моменты вдруг становилось так легко. Словно все переживания и блоки выветривались из головы, оставляя просто… Хёнджина. Он об этом обычно не вспоминал, но испытав знакомый отголосок, понял, что сейчас совсем не против. В данный момент ничего не могло быть лучше — он, Юна и возможность отдохнуть. «Я никогда не был в лагере.» «Я никогда не напивалась до отключки.» «Я никогда не просил в долг.» «Я никогда не ломала кости.» Такие простые раунды заставили Хёнджина пить без остановки, заполняя пустой желудок алкоголем. С каждой проходящей минутой ему становилось всё веселее, каждая шутка за столом казалась смешнее, а неуверенность уступала место компанейскому азарту. Хёнджин любил людей. Эта неочевидная истина сама обнажилась, когда алкоголь дал временную свободу от внутренних оков, блоков и страхов. Обнажилась и неутолимая жажда к общению и нахождению в обществе — третья ступень в пирамиде Маслоу практически отсутствовала в его жизни, рождая незакрытую потребность в человеческом тепле и принятии. Хуже дела обстояли только, пожалуй, со второй, но сейчас на короткий миг это всё перестало быть важным. Проблемы не исчезли, но их словно выгнали на мороз из тёплой хаты, они виднелись где-то далеко за мутным стеклом, но Хёнджин туда не смотрел. Минхо пил и не чувствовал обычной лёгкости в голове, вместо этого градус придавливал тяжестью к земле, словно поближе к аду. Зуд в груди не утихал ни после первого глотка, ни после десятого, ни после первого слишком звонкого пьяного смеха, который Хёнджин вопреки привычке не сдержал. Он порозовел, его губы блестели от влаги, собственной слюны и пива, он совсем не прятал свой жест, сжимая коленку девушки рядом под столом. Это уже не было так интересно. Круг дошёл до Минхо. — Я никогда не засыпал в чужой постели. На мгновение Хёнджину показалось, что все разговоры за столом прекратились, и все посмотрели на него. Последний глоток пива вдруг перевернулся холодным скользким угрём в желудке. Впервые за вечер Хёнджин вперил в Минхо взгляд, ещё не закрыв до конца приоткрытый в улыбке рот, после того как смеялся над рожицами, которые строил Джи. Что это? Не мог же Минхо специально намекать на них? При всех? При Юне? Мог. Об этом Минхо говорил прямо, хоть и не словами — лёгкий наклон головы вбок и неотрывный взгляд были равносильны подзывающему жесту парой согнутых пальцев, каким Минхо его порой дразнил, вызывая на драку. Первая волна испуга уступила место вспыхнувшей злости. Хёнджин и раньше не отступал — отступить означало проиграть досрочно, а теперь, разгорячённый алкоголем, он решил, что в эту игру могут играть двое. Улыбка дрогнула, но не сползла с лица Хёнджина, когда он делал глоток, лишь похолодел взгляд за медовыми радужками. Разговор за столом не утихал, наоборот, вспыхнул с новой оживлённостью, когда Дори, с присущей выпившей девушке беспардонной прямотой, спросила Ари о личной жизни — как это может быть, что Минхо ни разу не засыпал у неё? — А-а, значит ты приезжаешь и спишь у него, — делая громкий глоток, подытожила Дори. Хёнджин слушал их лишь краем уха, но успел уловить отголосок мысли о том, что ни разу не видел, чтобы Минхо кого-то приводил домой. Он спал один. Либо с Хёнджином. — Я никогда не занимался сексом не по любви. Голос Хёнджина не дрогнул ни на слове «секс», ни когда Минхо вдруг прыснул со смеху. Сан интерпретировал эту реакцию друга по-своему, закатывая глаза, буркнул что-то вроде «тоже мне, средневековый рыцарь» и отпил неоправданно огромный глоток, осушая первую банку полностью раньше всех играющих. Минхо в полной мере оценил выпад, когда уловил на себе украдкой скошенный взгляд Ари, пока без размышлений делал глоток. Он лишь на мгновение показательно закатил глаза, позволяя девушке интерпретировать это, как она пожелает. Ари до сих пор удивительно хорошо справлялась с этой задачей. Хмельной градус подстрекал на опасную игру, Хёнджин чувствовал себя самоуверенно, видя, что его ход действительно возымел эффект: Ари выглядела теперь чуть помрачневшей и задумчивой. Возможно, это жестоко со стороны Хёнджина, но он не понимал, как она всё ещё не разглядела истинное лицо того, кого называла своим партнёром. Рядом вдруг притёрлась плечиком Юна, ловя его ладонь и переплетая пальцы. Она восприняла этот ход Хёнджина как признание. Не в силах сдерживаться, она потянулась к нему губами, и Хёнджин, словно примагниченный, ответил, ощущая на себе прожигающий насквозь тяжёлый взгляд. Эта игра совершенно незаметно вдруг сорвалась снежным комом вниз со скалы, набирая обороты. Губы жёг поцелуй Юны, его смывал горький, но уже привычный глоток пива, чтобы через пару минут на них был оставлен новый. Игра с каждым ходом шла быстрее, веселее и громче — больше всех успели напиться девушки и Хёнджин. Он даже не успел заметить, в какой момент уже начал пить из второй новой банки. Сану этого было катастрофически мало, чтобы напиться, Джи пьянел медленно, а по Минхо сложно было в целом сказать что-либо. Визуально он совсем не менялся, разве что его дикция стала чуть хуже, и выглядел он оживлённее, чем прежде. Казалось, что ему впервые становилось весело. Сан смирился с тем, что сегодняшний вечер проведёт практически трезвым, но решил его скрасить развлечением — увеличить отрыв за столом, споив девочек ещё быстрее. — Я никогда не брил ноги. Нечестная игра была замечена сразу и встречена недовольными возгласами, которые, впрочем, вскоре утонули в глотках пива. Все четыре девушки выпили. Хёнджин чувствовал, как качнулась Юна, когда ставила банку обратно на стол, привалившись к его плечу своим. Её смех, распалённый выпитым, был похож на разбегающихся солнечных зайчиков, Хёнджин бы его слушал вечно. В разговорах и веселье круг прошёл совсем незаметно, поэтому следующая фраза ощутилась выстрелом в голову. — У меня никогда не падал во время секса, — ядовито-мягкий тембр, с ленцой оттягивающий гласные, заставил вселенную сузиться до точки, так же как и зрачки Хёнджина, замершего словно над пропастью, — нет, или как там… даже не встал? В ушах зашумел собственный пульс, отделяя звуковым барьером от происходящего вокруг, Хёнджин замер, как и сидел, глядя в стол перед собой, не поднимая глаз ни на кого. Как? Откуда он мог знать? Сердце вдруг стало слишком ощутимым в груди, его мышцы сокращались почти панически, разгоняя всё больше кровь, наращивая шум в ушах, вызывая жжение в их кончиках и пальцах, которые начинали неметь. Всё внутри опускалось лавиной, катилось куда-то вниз, а Хёнджин балансировал на чём-то бесконечно крохотном, на острие лезвия, по обе стороны которого были крайности, обещающие разрушение — себя или всего вокруг. Пальцы сжали банку пива до побелевших костяшек. Ни её, ни взгляд Хёнджин поднять не мог. Окружающий его пузырь вдруг лопнул, обнажая шум всеобщего возмущения. «Так не честно!», «хватит загадывать с ориентиром на пол», «пусть все играют». В общей суматохе смертоносный выпад Минхо, казалось, достиг своей цели, не привлекая внимания. Но взгляд Хёнджин всё ещё не поднимал, фокусируясь на том, чтобы один за одним разжать пальцы, вцепившиеся в банку, словно она способна была удержать его от падения в пропасть, которая разверзлась под ним в одно мгновение. Импульс за импульсом. Потихоньку. Долгие вдохи. Скованные мышцы с мелкой дрожью поддавались по чуть-чуть, пальцы разжимались нехотя, словно Хёнджин впервые учился контролировать своё тело. — Не засчитано, давай другое! Для первого раза спустив на тормозах нечестный ход Сана, компания не дала Минхо продолжить в том же духе, иначе игра грозила перетечь в точечные нападки. Громче всех возмутился сам Сан, кидая на себя щекотливые подозрения. Хёнджин во время перепалки молчал, не желая смотреть ни на Минхо, ни на Юну — не желая знать, заметила ли она его реакцию. Ни на Ари, которая могла быть единственным человеком в комнате, способным Минхо об этом рассказать, узнав секрет от подруги. — Хорошо, — судя по голосу, Минхо улыбался, — тогда… Глубокий выдох, и пальцы разжались, теперь спокойно придерживая банку. — Я никогда не сбивался с ритма в танце. За столом переглянулись. На фоне заданного градуса пикантности новый вариант Минхо звучал почти скучно и несколько странно. Хёнджин опустил напряжённые плечи, чувствуя, что в новом ходу Минхо опасности больше нет, он сменил тему. А затем до него дошло… В контексте предыдущего выпада, слова, произнесённые насмешливым тоном, казалось, были выбраны не просто так, казались отдалённо знакомыми. Хёнджин слышал нечто подобное, но звучало оно другим голосом. Женским. «Секс — как танец… двигайся в своем ритме.» Голосом психотерапевта. Хёнджин резко выдохнул и вскинул голову. Вовремя, чтобы застать паскудную улыбку на губах Минхо, которая развеивала какие-либо сомнения. Он знал то, что говорил Хёнджину терапевт. Он знал то, что должно было быть конфиденциально. То, что принадлежало только Хёнджину. В один миг Хёнджин ощутил, что выстроенные оплоты приватности, безопасности вдруг рухнули. Минхо всегда был везде — снаружи и внутри, в голове, под кожей. Он знал всё — от уязвимых разговоров с врачом до неудачи в постели. Всё это время Минхо с ним играл как с домашней глупой мышью, бегающей по лабиринту и думающей, что дорогу она выбирает сама. Хёнджин потерял баланс, соскользнув с острия. Ослепительная вспышка превратила мир в выжигающее глаза белое пятно, стирая начисто всё и всех вокруг. Был только Минхо и первозданная неогранённая ярость. Он смотрел испытующе, смотрел двумя безднами из-под игриво прищуренного разреза глаз. Хёнджин бы сбросил Минхо в ад, даже если бы это означало упасть самому. Он задыхался от бессильной безрассудной злости. Мозг вдруг вспышками идей перебрал варианты — Хёнджин должен что-то сделать. Что-то. Что угодно. Вцепиться когтями в его глотку. Его, всё ещё улыбающегося. Смеющегося над ним. Хёнджин смутно слышал, что ход перешёл к нему. Не отрывая от Минхо взгляда, он процедил сквозь зубы: — Я никогда не убивал. Тишина. Воцарившаяся тишина между ними ощущалась так остро, что оглушала. Улыбка медленно сползла с тонких губ, чёртики в глазах исчезли без следа. Хёнджин никогда не видел такого выражения лица у Минхо. На мгновение оно лишилось каких-либо эмоций, но в приоткрытых чуть шире глазах Хёнджин видел нечто похуже ярости. Что-то, чему даже нет названия. Это длилось лишь мгновение, во время которого за столом прозвучали неуверенные смешки. Предупреждая вопросы, Минхо вдруг резко встал и без единого слова вышел, оставляя на столе недопитую банку и друзей, всё более погружённых в недоумение. — Какого чёрта? — сбивчиво пробурчал Джи, которого наконец догнал алкоголь. — Топил котят и заработал травму? У меня был такой знакомый… потом всё имущество отписал кошачьем-му приюту. История Джи разрядила обстановку, а Сан махнул рукой. — Это же Минхо, забей. Небось пошёл вкинуться. Разговор с удивительной лёгкостью вспыхнул вновь, словно ничего и не случилось. Алкоголь делал людей беспечными и слепыми. Хёнджин предпочёл бы быть таким же, но опьянение вдруг как ветром сдуло, выброшенный в шоковый ситуации адреналин делал голову до боли ясной. Ему бы впору порадоваться, он наконец победил. Минхо впервые отступил, сбежал… сбежал ли? Под ложечкой засосало дурное предчувствие. Внезапно накатила тошнота. И вызвана она была вовсе не пивом. Хёнджин чувствовал, как скрутило желудок, и к горлу подступил ком. Это был страх. Чистый животный страх. Он никогда не видел прежде такого Минхо. Юна что-то ему говорила, и Хёнджин автоматически ей улыбнулся, не в силах обуздать собственные мысли. Чувство ужасной ошибки разрасталось, ширилось, заполняя собой весь мир. Волосами на загривке, тонкой кожей над шейным позвонком Хёнджин чувствовал кончик нависшего Дамоклова меча. Ари не пыталась Минхо остановить, даже не встала из-за стола, лишь вздрогнула, когда откуда-то снаружи раздался глубокий рык новомодной машины. — Уехал, — ахнула Юна, глядя куда-то в окно. — Он же пил, куда он… блядство, — выругался Сан и достал телефон. Пока они звонили Минхо, Хёнджин всё отчётливее чувствовал, что задыхается внутри помещения. Необоснованный ужас делал абсолютно невозможным сидение на месте. Хёнджин пытался себя успокоить дыхательными практиками и голосом рассудка. К чёрту Минхо, пусть катится на все четыре стороны. Он первый начал. Хёнджин страшно проебался. Эта мысль с каждым проходящим мгновением была всё отчётливее, отрезвляя, пробирая до костей ледяным ужасом. Это было простой игрой. Хёнджин, заигравшись, попрал первое правило синдиката. В памяти вспышками возникли истории, которые Ли-старший рассказывал им. О том, что бывает за нарушение их законов. Исключения нет даже для самых близких. Это ли он увидел в глазах Минхо, не успевшего спрятать вспыхнувший в них фантом? Это было похоже на что-то, чего никогда прежде Минхо не показывал… это было похоже на страх. И от неестественности этой мысли Хёнджин ощущал первобытный ужас. — Не берёт. Что вообще произошло? Надо за ним… — Я поеду. Все глаза обратились к Хёнджину, но его кандидатура не вызвала ни удивления, ни вопросов. Они же братья. Даже Юна не возражала, выражая, как и все, явное беспокойство… за Минхо. Ночью, один, на скоростной трассе, в состоянии алкогольного опьянения. Вся компания согласилась с тем, чтобы Хёнджин поехал следом, не зная, что тот опасался вовсе не того, что Минхо разобьётся где-то на повороте. Хёнджин и сам не знал, чего он опасался. Он перешёл черту. Минхо не оставит это просто так. А Хёнджин не собирался жить в страхе и ожидании, пока этот меч наконец сорвётся и отсечёт ему голову. Он просто не смог бы остаться здесь как ни в чём не бывало, не смог бы забыться с Юной. Это стало очевидным, когда она поднялась следом, провожая его до двери. Немного взволнованная, она, тем не менее, не имела даже крупицы понятия о том, что происходило на самом деле. Юна обнимала его, говорила что-то о том, чтобы он Минхо вернул, и они отмечали день рождения все вместе. Её беспечность и неугасающий оптимизм обычно заражали Хёнджина, позволяя на время стать кем-то другим, жить той же жизнью, что и она, нормальной. Но сейчас они казались настолько разными, что, даже если бы Хёнджин смог облечь в слова свою внутреннюю агонию из чувств, она бы не смогла его понять. Когда Юна оставила поцелуй на губах, Хёнджин это знал наверняка — выбери он не преследовать Минхо, выбери он сейчас остаться с ней, он не смог бы утонуть в этом мираже как раньше. — Буду ждать тебя. Юна улыбалась, стоя на пороге. Тёплая, безопасная и трепетно любимая. Хёнджин шагал от неё прочь в густой мрак ночи по следу Минхо. Зацикленным кадром в сознании стоял его взгляд. Они должны решить всё сами. Как и всегда. Было ли бегство Минхо приглашением? Мир мутило, тело плавно качало на волнах, сбивая шаг, когда Хёнджин шёл к парковке. Алкоголь всё же давал о себе знать. Проигравшие во вчерашней игре должны были сегодня ехать за алкоголем после вечерних посиделок, закупаться на завтрашний последний день праздника. Заранее вызванный водитель ждал. Хёнджин проигравшим не был ни вчера, ни сегодня, но почему-то чувствовал себя именно так, садясь на заднее сиденье машины. Мир шёл рябью от накатывающей дереализации, настоящим было лишь ощущение рока, ведущего Хёнджина куда-то к неизбежному. — В магазин, юный господин? Хёнджин моргнул, пропуская мимо непривычное уху обращение. — В особняк Ли. *** В раздвинутых панорамных дверях, ведущих в ухоженный сад, стояли две женщины, тихо беседуя между собой. — Госпожа… — Можно просто Джинхён, — мягко улыбнулась хозяйка дома. — Джинхён, в таком раннем возрасте фактором может быть, что угодно, это, возможно, лишь этап взросления. Многие дети могут проявлять эгоцентризм, импульсивность и недостаток эмпатии. Это нормально, так как их эмоциональное и социальное развитие ещё не завершено. Джинхён протяжно выдохнула, глядя вглубь сада, туда, где маленьким клубком сидел на траве ребёнок. Он был совершенно неподвижен, склонившись над землёй так, что острых кончиков травы почти касались его тёмные пушистые пряди. Опять наблюдал за муравьями. — Я надеюсь… — она снова вздохнула. — Но он таким был всегда… ему словно ничего не интересно: ни другие дети, ни детский сад, даже игры… — Сейчас он кажется увлечённым, — сохраняя оптимизм в голосе, склонила набок голову гостья. Однако её улыбка заметно дрогнула, когда она проследила за маленькой ручкой мальчика, протянутой к земле. Казалось, что он на что-то указывает коротеньким указательным пальцем, но, если приглядеться, был заметен прозрачный осколок стекла, который он им вдавливал в землю, наблюдая, как копошился зажатый под ним муравей. — Что это могло бы быть? Джинхён добивалась ответа с мазохистской настойчивостью, боясь услышать от специалиста диагноз, но ещё больше — боясь не услышать. Неизвестность была мучительнее всего. Её сын был настоящим чудом, самым красивым и умным мальчиком на свете. Его особенности зачастую списывали на возраст, но первобытное материнское чутьё говорило о чём-то ещё. О причине, которая выглядывала льдинками в огромных чёрных глазах, которым положено быть по-детски беззаботными. Терапевт вздохнула. — Подобные проявления, о которых вы мне рассказывали, и которые я наблюдала сама, могут быть признаками расстройства аутистического спектра, дефицита внимания или антисоциального расстройства. Но я на самом деле не советую вам думать обо всех этих страшных словах, — она издала мягкий смешок, стараясь сбить напряжение. — Ему всего четыре года. В таком возрасте диагноз не ставят, в этом попросту нет смысла. Чаще подобные проявления можно назвать расстройством поведения, но не стоит паниковать. Я бы посоветовала вам записаться в группу коррекции, как правило, это помогает. И наблюдаться у детского терапевта, если хотите, я могла бы… — Его отец будет против, — Джинхён покачала головой, а затем крупно вздрогнула, услышав, как хлопнула входная дверь. — Это он, здесь я вынуждена с вами попрощаться. Терапевт поклонилась и под сопровождением отправилась ко входной двери красивого особняка, по пути встретив крепкого невысокого мужчину, окинувшего её быстрым взглядом. — У нас гости? — он коснулся локтя Джинхён и оставил лёгкий поцелуй на её щеке, возвращаясь взглядом к гостье. — Это учительница Минхо, она приходит к нам каждую неделю, просто обычно ты в это время ещё на работе. Это господин Ли, мой муж, — Джинхён представила их друг другу и с нелёгким сердцем проводила женщину на выход. «Раннее детство — это время интенсивного развития, и многие трудности могут оказаться временными». *** — Минхо уже спит? — оторвавшись от газеты спросил Ли, глядя на жену, красивую даже в домашнем халате и с неприглаженными волосами. — Пока тебя не было, приезжали какие-то мужчины, — Джинхён проигнорировала вопрос и поджала губы, садясь в кресло напротив. Мужчина заметно напрягся, медленно опуская газету. — Кто? — Откуда я могу знать, кто?! — тут же вспыхнула она, в уголках глаз заблестела влага. — Я им просто сказала, что тебя нет. А что, если бы их увидел Минхо? Они похожи на настоящих бандитов, я же просила тебя, чтобы никто не приходил к нам в дом! В ответ на это Ли насупился, хмуря густые брови, — он не любил видеть жену в расстроенных чувствах. Но ещё больше не любил, когда установленные правила нарушались. — Я запретил им приезжать сюда. Я разберусь. Это не повторится. Джинхён лишь всплеснула руками, не выражая ни капли облегчения. — И Минхо… я думаю ему стоит походить на терапию. — К этим мозгоправам? Ни за что. — Но ты его совсем не знаешь, ты постоянно на своей «работе», не видишь, какой твой сын на самом деле, он не в порядке! Он постоянно ссорится и дерётся с детьми, ранится! — Какой? Я тебе скажу, какой — абсолютно нормально растущий будущий мужчина. Драться в его возрасте нормально, даже необходимо, он растёт сильным и уверенным в себе. — Но он ранится не только в драках, зимой он сунул руки в камин, а неделю назад он сам себя порезал стеклом! Он часто падает и… — Минхо познаёт мир, не боится опасностей и боли, им стоит гордиться, он вырастет сильным мужчиной… — Он не общается ни с кем! — Минхо всегда был умнее сверстников, ему с ними, похоже, просто не интересно. О чём ему говорить с детьми? — Он сам ребёнок! — Зато какой он интерес проявил к моим книгам, в его возрасте никто даже не умеет читать, а он прочитал аж несколько страниц… — Законы власти Роберта Грина?! — Джинхён взвизгнула на эмоциях, грозясь разбудить недавно уснувшего сына. — Я же просила тебя! Минхо не должен даже близко соприкасаться с твоей «работой». Ужас и отвращение в голосе жены при этом слове не были чем-то новым, но полоснули по живому сердцу, заставив мужчину подобраться, ответить уже гораздо холоднее. — Ты знала, за кого выходила. Аргумент выбивал почву из-под ног тем, что был абсолютной правдой. Джинхён знала. Она любила этого человека настолько, что пошла за ним под венец по окроплённой кровью земле. Любовь её не стала меньше и сегодня. Вот только появившийся на свет непростой ребёнок вдруг перевернул жизнь с ног на голову. Они думали, что смогут найти баланс между семьёй и деятельностью Ли, Джинхён взяла с него слово, что он не ввяжет Минхо в свою работу. — Но не должен знать он. *** Словно в трансе, Джинхён сидела на постели сына, глядя на него, теряясь в мыслях. Когда Минхо спал, он выглядел самым обычным ребёнком. Длинные ресницы спокойно сомкнуты, в отличие от пухлых губ — у него всегда в расслабленном состоянии приоткрыт рот, словно верхняя была слишком короткой, чтобы дотянуться до нижней. Эту черту он унаследовал от неё — чувственные женственные губы. Джинхён нежно проводила пальцами по тёмным прядкам, приглаживая их в сотый и тысячный раз, находя в этом некое успокоение. Минхо незаметно стал для неё центром вселенной. Быть может, это нормально, что ради ребёнка мать готова на всё, ведь так? Джинхён посвящала ему себя всю и видела, что это действительно не проходит бесследно — холодный и закрытый от мира ребёнок при ней становился мягче. Быть может, всё действительно не так плохо, и это временно. Если она сможет быть с ним рядом, пока он взрослеет, она сможет его скорректировать, Минхо вырастет нормальным. Ах, лишь бы Ли завязал со своим «синдикатом» — шайкой бандитов, которая отравляла Джинхён жизнь. Раньше она могла наслаждаться богатством, которое в короткий срок сколотил для них Ли, свив гнездо по всем её желаниям. Но сейчас вино не имело вкуса, а особняк она бы без раздумий променяла на самую убогую хижину, лишь бы их жизнь не соприкасалась больше никак с этой грязью. Лишь бы не угрожал будущему Минхо. — Почему ты так смотришь на меня? — детский голос прозвучал неожиданно звонко и серьёзно. Джинхён растерянно заморгала, понимая, что Минхо уже не спит. Губы его были сомкнуты, а глаза смотрели прямо и остро, так же, как на тех муравьёв, за которыми он наблюдал, когда становилось скучно. — Как? — мягко улыбнулась Джинхён, надеясь, что он не разглядел глубокой печали, которая омывала её душу в этот момент. Минхо на мгновение нахмурился, бегая глазами по её лицу, словно работающий сканер. — Не знаю. *** Гром в тот день не был грозой, а звуком, с которым раскололась жизнь. Джинхён уронила поднос с заготовкой вишнёвого пирога, который уродливыми пятнами разметался по полу, словно размозжённая голова. Она кинулась на звук к парадной двери, за неё, к дорожке у дома, чтобы увидеть картину, которая выглядела как её кошмарный сон. В десяти метрах от выложенной гравием дорожки в конвульсиях бился кот. Он не был их, семья Ли не держала животных, но маленького зверя прикормил охранник в сторожке. Полосатый негодник часто топтал их цветы, метил белые стены дома, на что Джинхён причитала и грозила собственноручно кастрировать. А теперь его рот исходил пеной, пока в боку наливалась кровью дыра. На дорожке стоял Минхо, в двух маленьких ладошках удерживая тяжёлый пистолет. Дуло исходило бледной дымкой. — МИНХО!!! Её нечеловеческий крик напугал ребёнка так, что он отшатнулся. А затем на него много кричали, мама без конца плакала и дёргала за руки. Минхо не понял ровным счётом ничего, только в сознании отпечаталось повторенное тысячу раз «никогда, никогда, никогда не бери это в руки». Ладони жгло от удара по ним. *** Лицо Джинхён осунулось и постарело на десять лет, когда она посмотрела на себя в зеркало прежде, чем выйти из дома. Она ощущала себя воровкой в собственном доме, преступницей, хотя намерения её были прямо противоположны. Муж произошедшим был огорчён. Огорчён… будто это хоть каплю соизмеримо с тем ужасом, через который прошла она. Минхо нашёл пистолет в ящике отцовского стола. Он был не по годам наблюдателен. «Я с ним поговорю, скажу, что убивать нельзя», — голос Ли эхом звучал в ушах. «Он даже не знает, что такое смерть…» Джинхён выплакала всё до капли, в ней не осталось ничего, кроме животного страха, подгоняющего её к безумному поступку. Словно обожжённая лань, сбегающая от пожара, она готова была кинуться в пропасть в поисках пути спасения. Чхольмин был другом семьи, человеком, на которого можно положиться. А ещё он работал в полиции. Сообщение о том, что он, конечно же, готов её встретить и выслушать, было открыто на экране телефона. Джинхён сверилась с адресом. Ли однажды поймёт. Пусть не сейчас, но однажды простит. Она купит его свободу и будущее сына, сдав «синдикат». Чхольмин обязательно поможет. *** Правда в том, что Ли жену любил. Насколько мог своим закалённым жестокостью жизни сердцем, своим не по мере острым расчётливым умом. Основатель сеульского синдиката был человеком, повинующимся логике, живущим строго по законам, которые выработал он сам — спуску не могло быть никому, даже себе. В день, когда он получил звонок от Чхольмина — купленного синдикатом полицейского — он плакал в первый и последний раз в жизни. Не злоупотребляющий алкоголем, он впервые осушил целую бутылку виски в одиночестве, пока не потерял способность мыслить, желая хоть на мгновение унять боль внутри. Она была не сравнима ни с одним пулевым ранением, ни даже с выбитой коленной чашечкой и замкнутым нервом. В тот день он не поехал домой, что, впрочем, не было редкостью. У Джинхён не вызвало подозрений ни это, ни сообщение от мужа, в котором говорилось, что вскоре за ней заедет водитель. Он часто посылал за ней своего, чтобы выбраться вместе в город или на ужин в заведении. В последнее время он был слишком для этого занят, но Джинхён согласилась, не думая, боясь навлечь на себя подозрения. Чувства могли бушевать необузданным океаном. Но в правилах, повинующихся только логике, всё было стабильно и кристально ясно. Он сделал это сам. Минхо этой чертой был точной копией отца — не способный различить эмоции, но руководствующийся логикой. Когда позже, напившись, отец объяснил ему всё, как взрослому, Минхо его понял. В тот день он научился двум вещам. Он узнал, что такое смерть. Он узнал, что первое правило синдиката нельзя нарушать даже самым близким. *** Огни коттеджа остались далеко позади, и одинокую машину на трассе обступила со всех сторон ночь. Мрак, разгоняемый дальним светом фар, мерное шуршание ровной дороги под колёсами вводили Хёнджина в тупой транс. Он не мог ни уснуть, ни бодрствовать, будучи замороженным в одном состоянии ожидания. Казалось, что они ехали не так долго, но, моргнув, Хёнджин вдруг увидел занимающийся за горизонтом рассвет. Даже в своём коматозном состоянии он успел подумать о том, что это невозможно. Закат был лишь час или пару часов назад. Яркое зарево было красивым, оранжевым светом затмевало звёзды, выкрашивало хвойные верхушки леса в тёплые оттенки. Когда машина свернула с трассы на подъездную дорогу, вокруг было ярко как днём. Водитель вдруг выдохнул и вывернул руль, собираясь развернуться, но Хёнджин сам распахнул заднюю дверь и вывалился наружу. В нос ударил тяжёлый аромат гари. — Стойте! Там опасно! В особняке пожар! Хёнджин уже не слышал крика водителя, широкими от ужаса глазами глядя на столп дыма, клубящегося на концах огненных языков, поднимающихся к самому небу. — Господин! Сядьте обратно, я уже звоню в экстренные службы! Ворота в особняк были раскрыты нараспашку, машина Минхо стояла неприпаркованной, словно брошенной, как попало. Хёнджин метнулся за ворота к дому, позволяя картине открыться ему во всей красе. Горел не дом. Диким бушующим пламенем был занят розовый сад. Хёнджин никогда в жизни не видел такого большого огня. Ветки на верхушках кустов обуглились в чёрные острые пики, но цветы, полные живой сочной влаги, горели медленно, меняя оттенки от лепестка к лепестку, чернея с краёв, до последнего сохраняя белую сердцевину. Пламя переметнулось на траву и соседние деревья, выходя из-под контроля. Там, под розовыми кустами, едва узнающимися обрывками полотен угадывался альбом Хёнджина и картина, которую он писал на день рождения Юны. Хёнджин застыл на месте, глядя на них, на дикую стихию, он не мог пошевелиться, едва мог сделать вдох, но лёгкие тут же обжигало раскалённым воздухом. Мелкие искры плавали вокруг и опаляли кожу. У Хёнджина начали тлеть ресницы. Чудовищная картина, развернувшаяся перед глазами, выглядела как откровение. Глаза защипало, и по щекам потекли слёзы. От гари. Бушующий перед глазами огонь был языком Минхо, его способом с Хёнджином коммуникации. В этом ужасном жесте Хёнджин видел его жестокое не наказание, а одно лишь предупреждение о правиле, которое Хёнджин почти нарушил. Угарный газ заполнял лёгкие агонизирующим ничем, отдавался темнотой в глазах. Хёнджин сквозь её морок до последнего смотрел на пышный белый бутон. Облепленный влажными лепестками, словно обнимающий сам себя, он ещё не раскрылся. Но стать цветком уже никогда не сможет. Ещё не горит, но пламя обступило уже со всех сторон, корни давно выжжены под раскалённой землёй. Медленно чернота подкрадывалась по стеблю, касаясь черенка. Края нежных лепестков начали заворачиваться и обугливаться, необратимо меняясь в нечто пугающее. Хёнджин словно смотрел в зеркало. В ушах нарастал писк.