Say It

      Гвен моргает ошалело.                    «Чем именно ты занималась в туалетной кабинке посреди урока?»                    Перечитывает, но смысл фразы и сама фраза в целом не меняются: Гвен видит ее перед собой так же четко, как свои подрагивающие пальцы.                    Она не может поверить. Майлз рискнул, у него хватило наглости спросить - где-то здесь на нее обрушиваются сомнения вперемешку с нервами: о чем именно она сказала, выпалила, не задумавшись и уже забыв, на крыше банка, что могут припомнить ей в дальнейшем? — и сейчас ее нервная система, паучье чутье, распространяющееся на этого маленького, милого засранца, подсказывают: он действительно за ней наблюдает, наслаждается. Гвен чувствует незримое прикосновение к плечу, попытку развернуть ее лицом к диванчику на расстоянии, чтобы, не удовлетворившись «боком», увидеть покрасневшие щеки и кончики ушей, уловить ее сбитое дыхание.                    Спокойно. Понимаю, что просьба звучит не очень и ты вряд ли справишься, но, Гвен, это простой вопрос — да, отстойный, — тебе все еще пишет Майлз и ты не обязана отвечать ему конкретно (а еще обещала, что не убежишь): например, умирала от стыда, плохого завтрака или рыдала, делала массу чего другого. Это же чертова кабинка в женском туалете, кому вообще взбредет в голову заниматься в ней чем-то не таким?!                    Ну… на самом деле, ей. Но черта-с два она сообщит ему об этом!                    Раздражение. Следом за ступором, перекрывающим ненадолго горло и сердечный ритм, смывая прежнее оцепенение, приходит раздражение, и волна какого-то садистического гнева — даже возмущения, — окатывает с ног до головы, заставляя уже не просто держать дрожащими пальцами телефон, но стиснуть его.                    Как он посмел? Откуда столько беспардонности и нетактичности, при природной скромности и воспитании, спрашивать подобное (даже если Гвен сама упомянула ранее), влезая на личную территорию? Мало ли, чем она занималась в женском туалете!                    Или… он думает, что настолько хорош? Нет, Майлз и вправду был хорош, Гвен до сих пор помнит яркий оргазм и даже подводку ко второму — если бы у нее было побольше времени и немного лучшие условия, она бы точно увлеклась и довела себя повторно, — однако это не повод говорить, намекать ей… так.                    Неужели, он хотел смутить ее? Решил, что один вопрос поставит в тупик?                    Ха!       

      «Тебе серьезно нужно рассказывать о физиологии и чем люди занимаются в туалете?

      Мне кажется, это невежливо»

            Печатает она, чувствуя, как с каждым словом напряжение уходит, оставляя жажду мести и нежелание проигрывать в возобновленной битве. Гвен наконец оборачивается на Майлза, надеясь увидеть вспышку смущения и неловкости хотя бы потому, что он зашел намного дальше обычных переписок и полез не в те границы, которые им, даже как паре, следовало бы обсуждать.                    Интересно, а если бы угроза Гвен сработала, задал бы Майлз свой вопрос прилюдно? Невзирая на последующую неловкость и непонятность для остальных? Его бы осадили! А кое-кто- кхм, Хобби — наверняка бы уловил, что за этим стоит не просто невежливый вопрос: в конце концов однажды он поймал ее… неважно, то было в прошлом.                    Майлз на диване чуть распрямляется, его рот округляется в немом «О?», которое он выражает в качестве ответа, и пальцы порхают по экрану, заставляя комок нервов и томительного ожидания скрутиться у нее в животе.                    Засранец, что он задумал?                    «Просто ты была так экспрессивна, когда настаивала, что тебе писал не я             Упомянула утро в спальне и день в туалетной кабинке, отчего невольно задумаешься:             А что же именно там произошло?»       

      «Ничего»

            Ее реакция молниеносна для человека с чистой совестью и помыслами, но руки Гвен срабатывают быстрее мозга…                    «Ты уверена?»

      «Да»

            И возможно — определенно, — это становится причиной более пристального внимания со стороны Майлза, однако она все еще живет с последствиями и не даст малейшего повода, не допустит мысли в его умной голове, даже если та является правдивой, что Гвен во время урока занималась «чем-то не таким» под яркие, сексуальные картинки, заключенные в слова, и восхваление, натуральное боготворение ее тела.                    — Гвен! — и уж тем более не вздрогнет, когда Марго внезапно окликнет ее с другого конца гостиной. Несколько голов с диванчиков оборачиваются к ней. — Чего ты там застряла?                    — А? — на самом деле, Гвен почти забыла, что отошла к столу с закусками не ради переписки с Майлзом, а чтобы остыть от проигрыша в монополию, параллельно с этим не позволив паучьей семье умереть от жажды (серьезно? Она тут вообще-то в процессе битвы!), вызвалась сама, оттого тормозить, отмахиваться или говорить «еще минутку» ей нельзя. — Д-да! Иду!                    К тому же ей даже интересно пронаблюдать физиономию Моралеса. Неужели в нем не дрогнет от ее присутствия абсолютно ничего?                    — Ого! — восхищается Павитр, когда она, схватив стаканчики и наполнив до краев, не только не проливает ни капли, но еще и умудряется прицепить несколько, не поместившихся в небольших ладонях, к плечам, став своего рода липкой лентой для ловли мух.                    Гвен хмыкает.                    — Мы можем цепляться любой частью тела за стены, так почему бы не прицепить одну из них или что поменьше к себе? — по правде говоря, она обнаружила это чисто случайно, когда, продираясь сквозь завалы школьной подсобки с коробкой шариков для сухого бассейна (не спрашивайте, она сама не поняла), запнулась, и четыре с лишним десятка цветных мячиков взмыли в воздух, грозясь стать головной болью не только в плане водопада, обрушившись буквально на макушку, но и звуком, умением подпрыгивать-катиться, стоит им коснуться пола.                    — Дерьмо, — желание поймать их было слишком велико. И, к счастью, она успела их убрать прежде, чем кто-нибудь зашел и увидел, как Гвен Стейси, вроде бы крутая барабанщица и все такое, была похожа на рождественскую елку.                    — Главное, не забыть о супергеройской силе, а то так увлечемся, и уйдем со стеной, — поддерживает Марго, точно зная, что всем, за исключением, наверное, Пени, присутствующим в гостиной, подобное по силе — впрочем, как и соревнование «Кто больше кирпичей выбьет из стены одним ударом?», которое они устроили от сильной скуки.                    — Мне кажется, это тянет на конкурс, — поддерживает Питер Б., без зазрения совести «отрывая» свой стаканчик с неоново-зеленой газировкой от плеча Гвен и тут же делая глоток.                    — На вашей свадьбе, — вставляет, конечно же, Павитр, но вместо того, чтобы закатить глаза или отвесить подзатыльник за очередную шутку, которая уже даже для остальных не является смешной, Гвен смотрит на Майлза.                    Он смотрит на нее.                    — Спасибо, — и ни капли, ни малейшей искры смущения или стыда не проносится в нем. Да, Гвен улавливает в его взгляде неизменные любовь и благоговение, которые возникают всегда, стоит Майлзу на нее глянуть или просто вспомнить, но сейчас к ним прибавляется отчетливое… лукавство, озорство.                    И какая-то издевка.                    О, он точно знал, что делал, чего пытался достичь и какими усилиями Гвен бултыхала себя от растерянности к негодованию, а следом и спокойствию, чтобы не оторвать ему прилюдно уши. Гвен впивается в него глазами, старается протянуть как можно дольше — может, это маска? Майлз пытается держаться, как в споре с Рио или же в момент очередной маленькой лжи, что нет, он не рисует тысячную вариацию Гвен, просто какая-то другая блондинка с розовыми концами, и у него обычно получается, но, максимум, секунд десять, после чего температура тела поднимается до сотни, краска опаляет щеки, и все становится предельно ясно.                    Оттого и здесь Гвен ждет, считает — пять, шесть секунд… доходит до двенадцатой, очевидно привлекая внимание остальных и стараясь сбить тем, как аккуратно расставляет стаканчики, минуя игровое поле, которое еще минут десять назад собиралась сжечь, но даже когда заканчивает и поворачивается вновь к нему, понимает:                    Майлз Моралес не краснеет перед ней.                    Никак. Совсем. Непроницаемая маска с примесью улыбки, которая натурально вводит в ступор.                    — Спасибо, Гвен, — и Майлз наслаждается им. Ведь иначе нельзя объяснить, почему Майлз чисто случайно (специально) соприкасается с ней пальцами, перехватывая красно-черный — они нашли забавным и крайне полезным для определения, где чей, использовать тематику и цвета их костюмов, — стакан. Подносит к губам, делая глоток, и не перестает смотреть, упиваться замешательством, сконфуженностью Гвен от нетипичного поведения.                    Майлз побеждает.                    Наверное, она пожалеет о своих словах чуть позже, но этот раунд (если бы в их игре были раунды, но отсутствовал рефери) открывает счет в пользу Моралеса, и Гвен не знает, как к данному факту относиться, как он это провернул. Он же… эмоциональный, красноречивый, от него обычно так и прет экспрессией, удивлением и воодушевлением, восторгом — особенно если оно связано с ней и его чувствами по отношении к ней. Тогда какого черта?!                    — О, кстати, — Майлз вскидывает брови, словно что-то вспомнив. Отставляет стаканчик в сторону, не переставая смотреть на Гвен, но, в отличие от нее, не таращится и не делает это странным.                    Марго или Хобби наверняка пошутили бы, что Гвен раздевает его взглядом или хочет облизать, Пави бы сказал, что напряжение между ними возрастает (с последним она бы согласилась), но ей плевать. Гвен жаждет проникнуть, просочиться сквозь медовую радужку, выведать все ее тайны, а оттуда — прямиком в мозг. Как он это делает? Действует по советам для парней из интернета в стиле «Способы отсрочить оргазм»? Складывает в уме пятизначные цифры или представляет Фиска в трусах? Боже, нет, Гвен, не представляй.                    Черт.                    — Надеюсь, ты не забыла написать отцу? — о? А она должна была? — До нашего прихода, ты сказала, что тебе нужно предупредить его.                    — О че… — и прежде, чем компрометирующая фраза слетает с губ, Гвен захлопывает рот, осознавая.                    Она ничего не должна папе. Ни предупредить, ни поговорить, она ни о чем не сообщала Майлзу, но он зачем-то — очевидно, для остальных, — пытается легко и ненавязчиво вернуть ее к столу или куда-нибудь в другое место; подальше от друзей, но поближе к его взгляду, чтобы он продолжил наблюдать за ней и ее реакцией, бдить, а главное…                    Писать.                    — Твою мать, — ее глаза театрально распахиваются, и в едва заметном кивке Майлза Гвен читает подтверждение: она раскусила его маленькую ложь, правильно поняла намек, который бы в ином случае проигнорировала, решив плюхнуться на подлокотник дивана и скинуть отцу коротенькую смс-ку.                    Никто из присутствующих не чувствует подвоха, и оно лишь к лучшему; Пени озабоченно интересуется, не заволновался ли отец, пока они здесь беззаботничали, но Гвен, залезая в карман костюма, куда прежде спрятала мобильник, и якобы в спешке снимая блокировку, заверяет:                    — О, нет. Он бы тогда стопроцентно оборвал мне телефон… Лобби же по-прежнему раздает межвселенский вай-фай? — между делом интересуется у Марго, и, судя по кислому выражению лица, последняя данному факту не особо рада.                    — Ага. Даже здесь предкам, когда им что-то нужно, ничего не стоит меня достать, — фыркает, не собираясь становиться сосудом для сочувствия, и откидывается лопатками на спинку кресла. — Передавай Джорджу «привет».                    Очевидно купившись на уловку.                    Не сразу, но после месяца или около того, когда с Пятном было покончено, а у них выдалось несколько спокойных дней, Гвен между делом и абсолютно потихоньку — ну, или оно вышло вполне случайно, само собой, — познакомила отца практически со всей паучьей семьей: то они с Марго и Пени устроили ночевку, и Джордж при виде последней вспомнил, как в детстве смотрел Маяо Хиядзаки, то Нуар заглянул на огонек, дабы полюбоваться акварелью, которой прославился ее мир благодаря нахваливаниям Майлза, то Хобби отчего-то едва не побратался с отцом (что было для Гвен абсолютным шоком), и она узнала немного о его бунтарском прошлом, то Павитр с неизменным Майлзом вывалились кубарем из портала ему под ноги, чтобы утянуть к себе, но по итогу чуть не снесли обеденный стол.                    Все они — пожалуй, за исключением Порка, потому что к говорящей мультяшной свинье отца надо подготовить, — были представлены ему и обо всех он отзывался крайне положительно. Джордж видел, как они влияют на Гвен, которая после смерти Питера и гнета ответственности Женщины-паука отгородилась от мира, и рядом с ними «будто расцветала, вновь широко улыбалась», и не мог нарадоваться. Он был счастлив за Гвен — хоть и не дошел до той стадии, чтобы позволить кому-то из них называть себя по имени (серьезно, почему взрослых так это волнует?).                    — Конечно, — и пусть сейчас она не собирается ему писать, когда отец вернется со смены теперь уже пожарного, обязательно все передаст.                    Гвен отходит. Возвращается ко столу с закусками, где случайно оставила собственный стакан (наверное, не зря) и отпускает сахарную негу, радость, насколько паучья семья добра к отцу и наоборот, чтобы сбросить невинную улыбку и переключиться на…

      «Что ты задумал, Человек-паук?»

            Янтарные глаза вновь впиваются ей в спину. Гвен действительно интересно, она хочет узнать (и сразу же отбросить), но вместе с тем слегка тревожно — невероятно, от переписки с Майлзом! — разум прокручивает снова фразу о том, что Гвен «пожалеет», уговоры — он еле сдался под ее напором, — посылая по телу приятно-неприятные пульсирующие волны.                    Она бы подпрыгнула на носочках, если бы это не грозило привлечь большее внимание — она не хотела ничьего другого, — а Майлз и без того на нее смотрит. Гвен чувствует: взгляд проходится от тонких лодыжек по тренированным икрам и подтянутым бедрам вверх, останавливается — слишком долго для случайности, как бывает с ним все чаще, только если не смотрит сквозь… О, он определенно не смотрит «сквозь». На ягодицы, оглаживает талию — слишком хрупкую, чтобы не задуматься о том, хватит ли одной руки ее обвить, — лопатки, шею, прикрытую наполовину волосами, упирается в затылок.                    Ему не нравится, что она стоит к нему спиной, он не может увидеть ее лицо и, как следствие, реакцию на пузырьки, всплывающие в диалоге, ее нервозность в ожидании, выраженную в прикушенной губе и едва заметном постукивании ступней, пока мозг судорожно гадает и прикидывает: что за ними скрывается? От чего, еще чуть-чуть, и ее ресницы распахнутся, рот приоткроется, а ладонь, еле успев, впитает в себя крик?                    Поэтому Гвен не поворачивается.                    Чтобы не дать повод, выдав себя на блюде, — как бы Майлз ни хотел, мысленно ни попросил и написал об этом, она не повернется. Нет.                    Смирись.                    «Немного повеселиться»                    Однако и смиряется по-своему. Заставляя Гвен одновременно в предвкушении и опасении сглотнуть, одернуть, чтобы хотя бы мельком не оглянуться. Гвен уверена: Майлз найдет способы и методы, подберет слова, с которыми она не выдержит и развернется на сто восемьдесят градусов, воззрится прямо на него. Оттого напирает сильнее на пятки — успеется.                    Даже если Гвен не хочет, она, очевидно, сделает это.                    «Но раз уж ты не собираешься откровенничать насчет кабинки…»       

      «Ничего не было»

            И вот опять ответ быстрее окончательного вопроса. Гвен закусывает щеку изнутри в желании потереть виски и лоб. С тем же успехом она могла бы сказать: «Да, хорошо, я дрочила на тебя!» — потому что, блять, оно сквозит в ее словах.                    И хуже всего то…                    «Конечно»                    …что Майлз знает это.                    «Я хочу предложить тебе кое-что             В чем заинтересованы мы оба»                    И прежде, чем она успевает задуматься над вариантом…                    «Как насчет второго раунда?»                    У Гвен внутри все замирает: сердце, зрачки, дыхание — на секунду в организме отключаются любые признаки жизни, и единственное, что остается — тупо таращиться. Она вспоминает, как отреагировала на «первый»: ее тело буквально свело — в желании, жажде, лицо исказилось и, блять, ни за какими улыбками или наигранными зевками в мире не смогла бы тогда и не сможет сейчас скрыть, как ее что-то — кто-то, — сексуально мучает.                    Обещание «не смотреть» быстро рушится: Гвен опасливо косится на диванчик, полный ребят — беспечных, смеющихся и по-прежнему увлеченно наблюдающих за противостоянием Пени и Нуара в Монополию, вроде бы забывших о ней и давших время для разговора с отцом, но способных опомниться в самый неудобный момент, — и останавливается на конкретном человеке.                    Парадоксально спокойный и не подающий вида, он перебрасывается с Порком парой слов, показывая содержимое телефона — о, нет, Майлз бы никогда и ни за что не выдал их диалог, даже с милыми признаниями в любви, здесь Гвен не беспокоится, но переживает за другое, а именно за предложение заняться почти прилюдным сексом по переписке, где каждый — абсолютно каждый — мог их увидеть и мгновенно понять.                    Они сгорят со стыда, за компанию подпалив ребят, и проще сразу разбить часы и улететь на другую планету, нежели смириться, пережить и принять факт: они знают, узнают по глупости, оно просочится в их умы, и неважно, что остальные и без того подозревают…

      «Ты не можешь!»

            Пишет она. Как бы предложение ни было заманчиво, рациональность побеждает.             «Почему нет?»             А вот у Майлза, походу, исчезает. Гвен пропускает вздох, давится кислородом в легких, и впервые ей хочется ударить — за то, что слишком рисковый, продолжает настаивать в том, чего она желала и на что бы не раздумывая согласилась — но в других условиях.       

      «Потому что мы, блять, на паучьей вечеринке!

      Они увидят!»

            Ее щеки вспыхивают. С каких пор она отказывает Майлзу? Призывает его одуматься, сбавить обороты, и почему ее сердце заходится сильнее с каждой минутой, а мозг — пульсирующий, сдающийся при натиске человека, от которого не ожидала ничего подобного, — хочет… чтобы он настоял, она сдалась.                    Гвен жмурится. Тупица! Думай, вспоминай, где ты и с кем! Сейчас не время и не место, потом потрахаетесь! Утащишь его в ближайшую кладовку и заставишь прочитать вслух ночную переписку, а после — трахнешь не только мозг, но и тело! Потом! Гвен цыкает. Ну почему? Почему сейчас?!                    «А не все ли равно?»                    Ох блять. Майлз, что ты вытворяешь?                    «Ведь ты получишь доказательство, что ночью писал тебе я             Ты видишь меня»                    И прежде, чем она успевает задуматься, что все же задела его на крыше банка, вероятно, обронив домыслы об искусственном интеллекте или подсказках в интернете (и неплохо так поплатится за это), ощутив укол вины, Майлз пишет:                    «А главное             Я вижу тебя»                    И простая истина бьет по голове.

      «Ты согласился прийти сюда, чтобы увидеть мою реакцию?!»

            Ее зрачки сужаются. Нет… Майлз не мог…                    «А ты просила встретиться, чтобы увидеть мою»                    Но он не отрицает.                    Гвен натурально уставляется на телефон.                    «Мы квиты»                    И окончательно разбивает собственную договоренность. Словно в замедленной съемке, Гвен поворачивает голову, смотрит на Майлза — открыто, прямо, наплевав, что выдает себя на блюде и он может увидеть замешательство, смятение и ступор, красноречиво выраженные на ее лице. Она ощущает себя тупо, идиотски, как угодно — только не так, как должна была и планировала в уме, когда хотела противостоять ему.                    Потому что, блять, Гвен не знает, как и может ли вообще противостоять ему.                    Майлз прав, но это не делает ситуацию лучше.                    «К счастью, я выдержал проверку»                    Продолжает он, и она не видит в нем заинтересованности. Его взгляд прикован к телефону, вибрация отдает по телу дрожью.                    «И вопрос в том             Выдержишь ли ты ее?»                    Она должна отказаться. Хотя бы потому, что ни в одном развитии событий это не звучит как хорошая идея, оно заведомо обречено на провал, и Гвен знает это! Она эмоциональна, нетерпелива и вспыльчива — достаточно вспомнить, сколько и как громко кончала, ни разу не сумев себя сдержать, — от стона, крика. Если бы не урок и пустые кабинки в женском туалете, ее определенно бы застукали, отчитали и выгнали из школы.                    Здесь, конечно, нет учителей и одноклассников, Гвен сможет дожить до выпускного, но есть другие — усовершенствованные люди, получившие с укусом радиоактивного паука супер-слух и острое зрение. Не существует в мультивселенной сценария — только если все разом не ослепнут и оглохнут, — где они — друзья, знающие о Гвен довольно много, — лишь мельком взглянув на появившийся румянец, не поняли бы, кто тому причина и почему.                    Она бы не отмылась. Плевать?..

      «Нет»

            Определенно. Гвен не настолько безбашенная.       

      «Майлз, они увидят!»

            «А не все ли равно?» — бьются молоточком его слова. Напомните, с каких пор Гвен — та, кто ограждает Майлза от абсурдных поступков?                    «Пусть»                    И с каких пор Майлз — тот, кто с ноги влетает в них, утягивая ее с собой заодно?              

      «Майлз!»

            «Гвен»

      «Нет»

            «Трусиха»                    Она давится воздухом. Издает горлом звук, на который, едва уловив, Пави оборачивается, но довольно быстро, заметив абсолютно шокированное выражение ее лица или нет, возвращается обратно. Если он не акцентировал внимание, то другие вряд ли станут, и это хорошо. Плохо же — все остальное, а в особенности Майлз — самый солнечный, добрый и эмпатичный человек, который назвал ее…                    Гвен сжимает телефон.                    Она знает, чего он добивается, используя самую дешевую, прямолинейную уловку, какую раскусил бы даже младенец, но блять!.. Ее трясет: от негодования, раздражения, обиды; ей хочется оттаскать его за уши, заставить пожалеть, что вообще подобное ляпнул.                    Ни в одной вселенной Гвен Стейси не была трусихой.                    Она была мертвой, смешной, влюбленной, еще раз мертвой и кучей других определений, но никогда — трусихой. Она всегда противостояла страхам, обидчикам, даже будучи обычным человеком, буквально и фигурально надирала задницы и неоднократно смотрела в глаза костлявой с косой, не боясь, готовая умереть — за нерушимые идеалы, друзей, любовь.                    Майлз знает: Гвен рассказывала ему о своих маленьких путешествиях, когда хотела развеять «проклятие Гвен Стейси», в которое начинала верить все сильнее, пока не убедилась вместе с ним — он убедил ее, — что ключевое событие можно изменить, она — другая, непохожая на остальных, уже погибших и кому уготовано погибнуть в будущем, с другой судьбой, другим концом, который она всегда может исправить. Гвен повторится: Майлз знает — оттого надавить раз плюнуть; поддеть, ткнуть носом, пошутить — оно работает, — и вот уже не страх вперемешку с опасением, что их поймают, двигает Гвен, а натуральная жажда отомстить, ответить.       

      «Ты покойник, Моралес»

            Принять вызов, выйдя победительницей, насладиться растерянностью и наконец показать ему, кто здесь главный соблазнитель. Какого черта? Она же обещала себе в женском туалете смутить Майлза, растоптать его уверенность, и пусть в первый раз, обменявшись взглядами параллельно со стаканчиками, он остался невозмутимым, сейчас Гвен не даст ему ни шанса.                    «Погнали?»                    Спрашивает он, очевидно заметив ее решимость. Теперь пальцы Гвен не дрожат.       

      «Идет»

            Чем вызывает легкую усмешку. Сидящий рядом Питер Б. думает, Майлз отреагировал на отпущенную им шутку, тогда как реальной причиной является Гвен — взъерепенная и взведенная до чертиков блондинка, которая медленно и плавно, но с явной долей напряжения проходит вдоль комнаты, погрузившись в телефон.                    — Гвен, ну ты там скоро? — окликает Марго повторно.                    — Э, да? — и Гвен удивляется, насколько слаженно и ровно слова слетают с губ. — Прости, мы недавно купили отцу новый телефон, и он сосет в нажимании кнопок еще больше, чем Пени — в Марио Карт.                    — Ну спасибо! — отзывается та сразу и вновь дуется. Гвен не говорит, но ей безумно нравится, когда Пени выдает хоть что-то, кроме апатии и вымученности, какие наблюдала за ней буквально месяцы в Паучьем обществе.                    — Зато ты отлично играешь в Монополию, — произносит Нуар, и Пени не уверена, не поддается ли он.                    — Я вернусь, как только отец допишет… что-то? Не знаю, он сказал, нам нужно поговорить, — и врет лишь отчасти.                    Они действительно купили Джорджу новый телефон, потому что старый уже разваливался и вообще, кому нужен кнопочный телефон, когда у всех давно смартфоны? Гвен не привирает и насчет кнопок — ей пришлось обшарить половину города, чтобы в каком-то захолустном магазинчике с, вероятно, подержанными товарами, найти нужную модель, но гораздо меньше по размеру, отчего из-за крупных рук отец писал банальные сообщения с ошибками и в течение долгих пяти минут.                    Единственное, о чем Гвен солгала, что с ней хотел «поговорить» далеко не Джордж, но какая разница? Друзья прекрасны в своем неведении и абсолютно очаровательны, когда на невинную ложь отвечают смутным волнением за их отношения, а также пожеланием, чтобы все прошло хорошо.                    «Из тебя получится отличная актриса»                    И Майлз тоже это отмечает, отвешивая комплимент, от которого Гвен хочется только фыркнуть.

      «Мне все равно не обойти тебя, мистер святая простота»

            И вправду: насколько хороша его актерская игра, раз даже в подобной ситуации Майлз остается хладнокровным? А что насчет событий прошлого? Когда краснел, заикался, не мог взять себя в руки и постоянно отводил глаза? Притворялся? Вряд ли. Но, с другой стороны, может ли Гвен теперь сказать точно, что все те разы, когда он вел себя необычайно просто, не замечая того же отсутствующего на ней белья, в нем не бурлило, не взрывалось ничего?                    «Приму за комплимент»                    Неясно. Однако Гвен недолго задерживается на этой мысли: сейчас куда важнее разбить лживо-невинную маску Майлза, сделать так, чтобы он не мог на нее прямо смотреть.                    «Что с лицом?»                    Интересуется смешливо. Несмотря на жажду выиграть в мини-битве, Гвен кажется неправильным, если они не смогут друг друга видеть, оттого не поворачивается, топит порыв переключиться взглядом на коробки из-под пиццы, каким бы ни был сильным. Есть ощущение, что позднее она об этом пожалеет, но хэй, она по-прежнему живет с последствиями своих решений, и одно из них…

      «Жду, когда ты организуешь мне обещанный раунд»

            Она определенно пожалеет.                    «М-м-м             Есть предпочтения?»                    Задумывается. В прошлый раз Гвен была в одежде.       

      «Раздень меня»

            Интересно, как он справится с этим?                    «А разве не ты обычно раздеваешься для меня?»                    Гвен замирает, распахнув глаза. Благо, она стоит на месте, иначе бы от сообщения, попытавшись сделать шаг, запнулась, и никакая паучья прилипчивость не спасла от унизительного падения. Тычок — наглость, дерзость, еще тысяча подобных им слов, которых она не думала, что когда-либо (будто впервые за этот вечер, хах?) отнесет к Майлзу Моралесу, но вот они здесь.       

      «С чего бы мне?»

            Даже если Гвен и впрямь неоднократно раздевалась, «забывая» надеть нижнее белье, а он замечал, ничего не говоря, она не собиралась потакать. Тем более, когда он ведет себя подобным образом: вопиюще, резко, несколько заводяще и куда больше — раздражающе. Гвен печатает.

      «Да еще и облегчать тебе задачу»

            Выплескивает.

      «Если ты хочешь узнать, какого цвета на мне белье»

            Долбит.

      «Подойди и выясни, Паук»

            И припечатывает.       

      «Не заставляй меня ждать»

            Она не знает, почему звучит почти отчаянно, не позволив ему вставить ни слова. Дыхание сбилось, словно Гвен пробежала за секунду стометровку, а пальцы дрожат от быстрого набора текста — Гвен вывалила на Майлза все: весь гнев и возмущение, всю желчь, пока не осталось лишь опустошение, подогреваемое предвкушением, чувством превосходства с жаждой увидеть, что он будет делать, ведь Гвен уверена…                    «Серьезно?»                    …когда дойдет до дела…                    «Мне встать?»                    …Майлз не сделает абсолютно ничего.                    «Прям при всех?»                    Это на словах он мастак и пишет так, отчего у нее все внутри сжимается, и Гвен кончает, не достигнув половины переписки. Но в реальности из них двоих, она — человек секс-идей и начинаний, Гвен импульсивна, откровенна и открыта. Она первой целует Майлза с языком, обвивая руками шею, и обнимает, почти прижимает его к стене, когда либидо перед месячными зашкаливает, и ей не хочется ничего, кроме как сдернуть с него штаны и трахнуть. Она садится на колени, предварительно поинтересовавшись (однако даже если «нет», это не значит, что Гвен не попыталась позже), нормально ли ему, и действительно случайно забывая надеть лифчик, накинув первую попавшуюся кофту, но осознанно снимает все цепочки, подставляя под влажный взгляд собственную шею. Она заводит разговор о сексе, пошло шутит и собирается его испортить. Гвен!                    Тогда как Майлз просто плетется следом — максимально скромно и безропотно, лишь иногда проявляя инициативу и радуя ее, — но чаще — по проторенной дороге, вытоптанной ею. Оттого все слова, угрозы, что вот, сейчас он встанет, снимет с нее костюм, разденет или отведет в кладовую, где опять же она будет активнее, — не более, чем брехня. Майлз не встанет…       

      «Рискни»

            Он встает.                    Твою мать!

      «Стой!»

            Вылетает из-под пальцев.                    Но Майлз игнорирует.                    У Гвен взрывается грудь. Все чувства обостряются, сердце подскакивает к горлу, и нервная система бьет напалмом в мозг: какого хрена происходит?! Он не должен был!.. Чтобы следом уничтожить: он сейчас подойдет, он подойдет, он…                    Разворачивается.                    Упираясь ладонями в подлокотник дивана, Майлз с нескрываемым довольством выгибает спину.                    — Знаешь, — начинает Питер Б., услышав приглушенный хруст позвонков, — если ты уже в своем возрасте разваливаешься на части, то что будет в моем?                    Хмыкает:                    — Посоревнуюсь с Сахарой по количеству песка, — и плюхается обратно, вновь воззряясь на нее.                    Гвен отворачивается. Резко, только заметив любопытный взгляд, едва не натыкается, сносит фуршетный стол. Бело-розовый стаканчик с газировкой приходится как нельзя кстати, но она не может его поднять — руки дрожат, она вся дрожит, как и сознание, сжимается. Гвен прикладывает ладонь ко лбу, чувствуя адский жар даже сквозь ткань перчаток, какой вязкой во рту становится слюна, и через силу делает глоток, чуть не давится. Ей кажется, вода на языке испаряется.                    Гвен жмурится.                    Боже, блять.                    «Ты же не думала, что я всерьез сниму с тебя костюм?»                    Майлз насмешливо интересуется, режет по уверенности и усиливает вибрацию, гудение, разлетающееся по телу. У Гвен печет в глазах, но не от слез — от напряжения, которое внезапно, на максимальной скорости и силе, испытала, будучи неподготовленной. Она не знает, что ему ответить: слова разом вылетели из головы, оставив вместо себя лишь поток чего-то бессвязного…                    Он ведь даже не угрожал ее раздеть.                    Гвен перечитывает. Майлз спрашивал, не рискнет ли он встать. Она же расценила по-своему, и это ее проблемы, что он не пошел у нее на поводу, иначе претворив угрозу в жизнь.                    «При всех?»                    У Гвен чуть не случился сердечный приступ. Она запаниковала и действительно не знала, что сделала, если бы Майлз не только встал, но и подошел к фуршетному столу налить газировки, поболтать о том, о сем. Прикинуться, что они, блять, ничем таким не занимаются, и Гвен просто пытается получить ответ от долго пишущего отца. Ее выворачивает наизнанку от ощущения вновь блуждающего по ней взгляда, дыхание уперлось в заднюю стенку горла, голова кружится, а легкие заходятся в отсутствии какого-либо кислорода. Гвен жарко, невыносимо, ей уже самой хочется снять с себя костюм и обмахнуться, прыгнуть в ледяную воду, ибо то, что сейчас выкинул Майлз Моралес, — ненормально.                    Не то чтобы последние полчаса ее жизни вообще были нормальны, но блять.                    Кровь носится, пульсирует по венам, отзывается молоточком по вискам и горячит, затягивает мышцы в узлы, вынуждая облокотиться, напереть ладонью на стол. Она опускает ненадолго голову, пытается сосредоточиться на вдохе, но проваливается, переключаясь на пекло меж бедер.                    Если кто-нибудь окликнет ее или попросит повернуться, Гвен не сможет объяснить свое состояние; одного касания до лба достаточно, чтобы понять: она вся горячая, от макушки до кончиков пальцев ног, — и эти краснота, смущение и отчасти стыд — боже, они ведь на паучьей вечеринке, — не смогут ускользнуть от остальных, а главное…                    «Хотя, судя по твоему лицу»                    Не ускользнут от него.                    «Ты бы хотела»                    Да. Было бы глупо отрицать, но в водовороте из паники и шока, третьей эмоцией, сводящей ее с ума и подгибающей колени, являлось именно желание — жажда, ощутить, узнать, — чтобы Майлз подошел к ней, наплевав на остальных, и, взяв нежно или уже не очень за руку, отвел ее куда-нибудь — она пойдет с ним куда угодно, — где они остались бы вдвоем, барьеры пали, и он… она…                    Гвен уже мастурбировала в женском туалете. Так почему бы не лишиться девственности в какой-нибудь кладовке?                    «Я бы выбрал место побезлюднее»                    Однако Майлз вряд ли оценит ее идею.                    «Где бы нас никто не увидел»                    Впрочем, как и торможение на середине.                    «Хотя я умею становиться невидимым»                    Она уже потеряла лицо, показала во всех красках — она, блять, до сих пор красная, как его любимая толстовка, — и Майлз не собирается останавливаться, что-то подсказывает Гвен: он только разгоняется.                    «Как насчет…»                    И все эти американские горки, игры в «горячо-холодно» и то, как поначалу он возводил ее на вершину злости, чтобы на полном ходу спустить в кураж из невероятной смеси похоти и вспышки страха вперемешку с сексуальным напряжением, было ничем иным как подводкой.                    «Использовать его во "благо"?»                    Ей не нравится, что он берет «благо» в кавычки, но и назвать плохим решение не может.                    «Тогда, несмотря на остальных, я бы смог подойти к тебе»                    Особенно — когда оно заводит.                    «Обнять»                    «Ты ужасен», — думает, но печатает другое:       

      «Продолжай»

            Ведь ей вправду интересно, и Гвен радует, что вместо смешка или издевки…                    «Как скажешь»                    Майлз исполняет ее просьбу. Несмотря на изначальный конкурс «Кто кого?», где Гвен на его месте высосала из себя-проигравшей весь стыд, потребовав признания, — он не реагирует на свою победу. Довольствуясь мгновениями, когда ее подобие маски «чего угодно только не смущения» разбилось от выходки с растяжкой, откладывает празднования на потом, предлагая ей, отбросив гордость и излишки мыслей, сделать то, что должна была сделать с самого начала.                    «Я хотел бы поцеловать тебя в висок»                    Принять. Увлечься. Насладиться, затаив дыхание и отбросив построение предположений и планов, терпеливо ждать — и она ждет, готова, — пока он начнет творить, выстраивать вокруг нее умело магию.                    «За ухом»                    Мгновенно охватывающую разум, погружающую вглубь самых дерзких мечтаний и желаний и заставляющую повести плечами, но не чтобы сбить, сбросить наваждение и скованность, оставшуюся после охладившегося (ненадолго) жара, а ответить бессловесно: она внимает, слушает. Реагирует, оттого не стоит больше прямо, согнув колени и ссутулившись, не пышет уверенностью, которой пестрила всегда и везде, переминается тихо, почти послушно, наверняка закусив в предвкушении и легкой тряске ноготь.                    «Пройтись по шее до ворота             Урвать твой вдох»                    Она надеется, что не проделает дыру в костюме, иначе это будет самой тупой — и горячей — причиной его зашить, но не прекращает: теребит зубами, становясь агрессивнее, натягивает ткань и отпускает, чтобы схватить ее вновь.                    «Пока мои руки блуждают, хотят опуститься             Позволишь?»                    Теряется. Раньше она не отвечала: ночью Майлз будто переписывался сам с собой, ему не было особо важно, прочитает ли Гвен текст полностью или пропустит часть. Здесь же она играет, вовлечена, как он, вопрос — уже не риторический, — адресован конкретно ей, Майлзу интересно, и одно ее слово могло в корне поменять момент: скажи Гвен «Да» — их завертит по спирали, а если «Нет», она уверена, Майлз тут же прекратит.                    Гвен не хочет, чтобы он прекращал.                    «Не пиши»                    Однако прежде, чем успевает написать две заветных буквы, он сильнее сбивает с толку. Было ли это попыткой оставить ее больше зрительницей, нежели участницей, отбирало право голоса или…?                    «Покажи»                    Гвен замирает.                    «Сделай нечто, что лишь для меня будет сигналом             И я продолжу»                    Майлз переворачивает ее мир. Гвен нужна секунда — прийти в себя, вырваться из ступора, содрогнувшись изнутри, отвести глаза от телефона и вновь к нему вернуться, перечитав и с трудом поверив, ведь это — блядский боже, — максимально безумно и невероятно, намного круче, острее по ощущениям, чем все, что было до этого! В конце концов, что значат буквы? Переписка с самим собой, когда он толкнул ее в пропасть и прыгнул следом, они стоят-сидят в обществе друзей в разгар паучьей вечеринки, увлеченные друг другом, и жест, расцененный остальными как незначительная мелочь, для них двоих означает все?                    Гвен хочет обернуться, оглядеться если не на Майлза, по-прежнему следящего за каждым ее движением — а теперь, в ожидании ответа, янтарный взгляд почти физически давит, впивается в лопатки, — то на остальных: играют ли они как прежде, общаются между собой, ни о чем не подозревая? Не смотрят ли на них, чтобы мигом раскусить непозволительную и вопиющую игру, уловить в движении, которым Гвен собирается ответить, нечто, что изменит сегодняшний вечер и навсегда утопит их в стыде?                    Воодушевление, предвкушение, подкрепленное опасностью, возможностью разоблачения, пробирается под кожу, выкручивая температуру и без того разгоряченного, огненного тела до критической отметки. Гвен варится в собственном костюме, ощущает его невероятно неудобным, липким, сковывающим; она оттягивает ворот. Чувствует прилив освобождения - вот бы его снять весь, вот бы Майлз его снял весь, — и вместе с тем возможность вздохнуть.                    Гвен прикрывает веки. Наслаждается воздухом, которого вдруг стало катастрофически мало, облизывает пересохшие губы, чувствуя во рту Сахару, и с помощью этой мизерной попытки, отвлечения, убеждения — вас никто не видит, никому нет дела, — скользит рукою вниз.                    Касаясь нижних ребер, по талии, игнорирует, как сильно ладонь и ее всю трясет. Гвен никогда так не трясло, не выворачивало наизнанку, чем от осознания, что она творит, что позволяет, что с ней вытворяет Майлз Моралес — душка-солнышко, за которым подобного не водилось никогда, — и насколько ей нравится, что он творит. Отчего не останавливается: акцентировав внимание на талии, которую Майлз любил обнимать, порой сжимать и просто гладить, дарить тепло, ведет по одному изгибу, по второму, переходит на бедро, где почти незримо для других, но катастрофично ощутимо для себя стискивает пальцами.                    «Я бы огладил твои бедра»                    И да, Майлз правильно ее понимает. К черту талию и ребра, она хочет его руки в конкретном месте.                    «Прошелся бы по ним             По каждому сантиметру             Не оставив и кусочка, который бы не тронул»                    Даже если — пока, — они нематериальны, закручивают фантазию по спирали.                    «Я бы сжал их нежно, прижав к себе             Позволил ощутить меня»                    Скорее физически — чтобы Гвен откинулась спиной ему на грудь, уперлась затылком в плечо, тем самым открыв замечательный вид на собственное тело. Здесь разница в росте сыграла бы на максимум, и Майлз увидел все: сведенные колени, как Гвен не стоит — не может — чертовски прямо, ее живот дрожит, а грудь…                    «Я бы поднялся выше»                    Гвен бы привлекла внимание вдохом, тем, как ткань от переизбытка и недостатка кислорода натягивается — тугая, жаркая, такая лишняя.                    «Сними ее», — Гвен бы прошептала. Она уже слышит свой шепот в ушах.                    «Я говорил, как я люблю твою грудь?»                    Неоднократно, и Гвен хочет увидеть, как распахнутся его глаза — в шоке и смущении, неверии, — когда она окажется перед ним вживую без какого-либо спандекса, маек и футболок, возможно, даже лифчика, и он поймет — она даст ему согласие, произнесет буквально по слогам, сломив невинность и умный мозг, — что ее можно, нужно сжать, провести руками…                    «Я бы хотел попробовать ее на вкус»                    Ох блять.                    Даже в самой дерзкой своей фантазии Гвен Майлз не говорит об этом прямо. Да, она мечтала, прикидывала, но не задумывалась, не планировала, что он произнесет — пусть письменно, — без какой-либо заминки. И, Боже, как оно влияет: сжимает низ живота, закручивая мышцы в узел, напрягает грудь. Ее соски твердеют под лифчиком, и представление его мягких губ, как он медленно, смакуя, запоминает каждую деталь, проводит по ней вдоль, опаляя ртом…                    «Исцеловать, покусать»                    И подменяет нежный язык зубами. Гвен упирает руку в стол.                    «Я бы хотел поиграться с твоими сосками             Стиснуть, облизать»                    Она не может стоять. И многое бы отдала, чтобы Майлз оказался рядом, чтобы она, блять, просто смогла облокотиться, потому что, чувствует, еще чуть-чуть и ее колени подогнутся, стол не выдержит супергеройской силы, с которой Гвен давит, вымещает на него, чтобы хотя бы попытаться — и тут же провалиться, — справиться с эмоциональным и физическим натиском, картинкой-ощущением, где ее любимый парень с каждым разом сильнее, интенсивнее сжимает грудь…                    «Честно?             Не только их — тебя всю             Узнать, какая ты на вкус, когда дрожишь             Когда кончаешь»                    Из Гвен вырывается невнятный звук. Она стискивает зубы, чтобы не закричать, потому что это становится невыносимым — слишком много, чересчур, — но ей нравится, безумно, куда он клонит, и что, как бы она ни пыталась предугадать слова и направление мыслей, у нее не получается: Майлз обманывает ее ожидания и вместе с тем оправдывает их многократно. Она чувствует меж бедер жар, нижнее белье беспощадно промокло насквозь, и Гвен молится всем богам, чтобы на ткани не осталось пятен, никто в гостиной не понял, до какой степени она возбуждена — разве что, один конкретный человек, после чего бы снял его, предотвратил последующую порчу, позволив тонкой струйке смазки, ее желания, стечь с промежности по коже.                    Она хочет, чтобы он смахнул каплю пальцем.                    «Но сегодня не об этом»                    И вновь скулеж. Гвен впивается в стол ногтями. Как бы ни хотелось…                    «Мы дойдем             Я обещаю»                    На сейчас она удовлетворяется. Гвен не думает о том, сколько времени — с его характером и общей неловкостью, — понадобится, чтобы хотя бы близко подобраться к описанному им, но заведомо принимает условие. Гвен знает: оно того стоит…                    «И когда-нибудь я расскажу             Где больше всего хотел бы оставить укусов-поцелуев             Если кратко…             На всей тебе»                    …и готова ждать.                    «Но с чего-то надо начинать…»                    Чтобы после вновь упасть. С его подачи.                    «И я предлагаю начать с твоего костюма             Кажется, ты хотела, чтобы я его снял?»                    Гвен едва удерживается от кивка. Она изжарилась, вспрела в спандексе, который раньше никогда не доставлял столько неудобств…                    «У тебя же нет на нем молнии, я правильно помню?»                    Но даже так они не заканчиваются. Гвен хотела: чтобы проще и быстрее было снимать и надевать, переодеваться и получать доступ к ранам, если таковые оставались после миссий, при этом не растягивая ткань и не боясь, что, приложив чуть больше силы, порвет ее к чертям. Она спрашивала у Лайлы, ведь у многих пауков были модификации в виде магнитных молний, но тогда пришлось бы пожертвовать капюшоном — неизменной частью ее костюма, которую редко встретишь в Паучьем обществе, несмотря на многочисленных участников.                    «Но ничего             Я буду осторожен»                    Однако Майлз не видит здесь проблем. Несмотря на то, что магнитная молния пришлась бы сейчас как нельзя кстати, а от звука мелких зубцов, расходящихся по линии, ее сердцебиение ускорилось бы раз в пятьсот, он бросает просто и не останавливается.                    Майлз знает: она ему позволит, не выскажется против, — и что хоть сейчас — согласна! — он может взять ее за ворот, потянуть.                    «По плечам и до лопаток…»                    Обнажить, дать вздохнуть — буквально схватить жадно и судорожно ртом немного кислорода, потому что костюм сейчас как никогда душит, сжимает шею Гвен, организуя головокружение и слабость, — и почувствовать виток освобождения, а вместе с ним — контраст прохладного воздуха с ее раскаленной, красной кожей, которой, благодаря усилиям, становится все больше: загривок, острые ключицы, первые позвонки идеально прямой спины и…

      «Черный»

            Даже если Майлз не спрашивал, Гвен предлагала, почти заставив, самостоятельно узнать, какого цвета на ней белье, она пишет; вылетает из-под пальцев быстро, словно само собой, ощущаясь правильным.

      «Обычный»

            Гвен хочет, чтобы он знал, представлял, чтобы картинка в его большом и умном мозгу была настолько полной, насколько вообще возможно; и, если потребуется, до этого дойдет, сквозь смущение и легкий трепет скажет, что ее нижнее белье не сочетается, и трусики нежно-персикового цвета при определенном свете полностью сливаются с молочной кожей.             «Под который так легко забраться пальцами»                    И Майлз подхватывает эту деталь. Отойдя от удивления, когда пухлые губы выйдут из состояния заманчивого «О?», но не расплывутся в самодовольной, никакой улыбке, не выдав их в окружении друзей, вновь заставляет ее поерзать.                    На секунду Гвен задумывается о том, какой Майлз ее видит: выставленной на всеобщее обозрение, словно овечка, попавшаяся в капкан и жарящаяся в свете софитов, — и что испытывает, вот так глядя на нее. Но стоит ощутить вибрацию — новое сообщение, — любая мысль отрезается, ее глаза устремляются к экрану, и во рту становится сухо, тогда как под языком копится слюна.                    «Отодвинуть, вздернуть выше             Обнажить…»                    Оставив костюм над самыми локтями и тем ограничив доступ: ни прикрыться, ни ударить, Гвен не может сделать ничего — да и ей ничего не надо. Достаточно Майлзу сбросить перчатки, претворив в жизнь сказанное: приподнять атласный черный лифчик, «перерезав» тканью торс, протянуть к ней руки, — и весь мир Гвен сократится до точки. Конкретного кусочка гостиной в Лобби, где существуют только они, стоя спиной к груди, и Гвен прикусывает губу, чтобы не застонать открыто.                    Его касания мягкие, аккуратные, пробные — как и всегда, когда сталкивается с чем-то новым, — Майлз начинает плавно, медленно, давая возможность сбежать или попросить остановиться, которой Гвен не воспользуется никогда — о, она будет молить, чтобы он не останавливался! — но постепенно становится увереннее, темпераментнее и немного грубее.                    Майлз исследует, изучает каждую реакцию, составляя в уме карту особо чувствительных и требовательных до внимания мест, чтобы всякий раз, когда она подумает, что заучила его движения и попытается их предугадать, повести себя иначе: сжать чуть сильнее, стиснуть меж пальцев и прошептать — так нежно и трепетно, так страстно, — отчего Гвен не сдержит крик.                    — Майлз! — его присутствие попросту необходимо. Колени Гвен не держат, и она упирается затылком ему в плечо, находит единственную материальную точку опоры в этом мире и давит, вымещает — все эмоции и трепет, дрожь и рождающиеся в горле все новые и новые стоны. — Майлз!                    Но его руки не унимаются. Переключившись с ненавязчивых и легких касаний на ощутимые и жадные, практически наглые, он играет с ее грудью, мешает ласку с твердостью конкретных намерений, и сминает, стискивает напряженные соски, чтобы следом обвести мимолетно пальцем по розовому ореолу и со всей любовью, страстью — ровно так, как нравится Гвен, — ущипнуть.                    — Майлз!                    Он не останавливается. Разгораясь сильнее от представленной, выставленной ему на обозрение красочной картины, Майлзу будто становится мало — мало кожи Гвен и ее тела, мало жарких вздохов и выразительных, громких звуков, которые ни он, ни она сама от нее никогда не слышали, — поэтому наклоняет голову. Радуясь, что половина ее волос выбрита и ему не придется отрываться от ее груди, чтобы откинуть светлые пряди, он касается, впивается губами в дрожащую шею, ловит пульсирующую жилку, заходящуюся в истерике, и прикусывает, кусает.                    Заведомо зная, как ей нравится, выбивает из нее очередное сорванное собственное имя, проклятье и наслаждается, упивается, он добивается, чтобы слышать еще и еще.                    — Гвен, — шепотом на ухо, мурашками по загривку. Она тает, плавится в его руках.                    — Майлз… — голос рассыпается в пыль, Гвен хнычет. Плюя на то, как выглядит, звучит и что он подумает о ней — «потом», когда будет поздно для реакций — поводит бедрами, отчаянно желая, чтобы одна из рук Майлза скользнула ниже…                    — Гвен.                    Она берет его за запястье.                    — Гвен…                    Касаясь вместе с ним ее ребер, огибая пупок под костюмом и низ живота. Устремляясь туда, где жаждет больше всего, толкает, подводит пальцы Майлза к лобку…                    — Гвен!                    И буквально подпрыгивает, когда Хобби врывается в ее мирок.                    Гвен выпускает мобильник от неожиданности, хватает его и тут же роняет, чтобы словить окончательно вновь и крепко скрестить руки под грудью.                    — Хобби, — сдувает прядь волос с глаз и надеется, что улыбка не слишком нервная.                    — Ни разу не странно, — комментирует спокойно Хобби ее «прыжок недо-верия» и окидывает Гвен взглядом, проникающим по кожу. Гвен испытывает страх.                    — Ты что-то хотел? — больше не контролирует улыбку. Бегло оглядывается на Майлза, давая непреднамеренную подсказку Хобби и видя, что тот смотрит, пока никому другому из компании до них по-прежнему нет дела, игра в Монополию продолжается (боже, сколько можно?), и возвращается к Хобби.                    Бз-з-з. Новое сообщение, Гвен игнорирует.                    — Да вот вспомнил, что не вернул тебе флешку с музыкой, как ты просила, — по-прежнему спокоен и уверен, его голос растягивается на согласных, отдавая жестким британским акцентом, тогда как глаза устремлены, не мигая, на Гвен.                    Бз-з-з. И снова вибрация, сообщение от Майлза. Она сжимает телефон.                    — А? Д-да, спасибо, — старается сосредоточиться на построении предложений, своих словах, однако забывает банально протянуть руку, чтобы забрать флешку. Гвен сглатывает, облизывает губы в смущении и нервном напряжении, чем привлекает внимание сильнее, заставляет наклонить голову. Воспоминания годичной давности обрушиваются на нее.                    Бз-з-з. Действует на нервы. Майлз, хватит. Она больше не играет.                    Как вышла распаренная из душа, с покрасневшей кожей от переизбытка горячей воды, сизые клубы буквально валили из ванной комнаты, однако вместо прохлады спальни Хобби, которую они делили чисто дружески напополам, ее встретил сам Хобби. Вернувшийся с задания намного раньше, не говорящий ничего и сразу все.                    Бз-з-з. Майлз!                    Гвен ежится. К нервам прибавляется паника, спина покрывается потом между лопаток. Она чувствует на себе параллельно два взгляда, и ни от одного из них ей не становится лучше. Ей становится не по себе.                    Она помнит Хобби годичной давности, когда он ее застукал, помнит его глаза — такие же спокойные, ни капли не любопытные, но знающие, от которых тогда и сейчас к горлу поднималась тошнота, — и сжимается. Гвен будто уменьшается, претворяется микроскопической, хотя то просто воображение, ужасная фантазия — и именно она пририсовывает, имитирует в сознании несуществующим эхом британский акцент Хобби:                    «Что ты делала в ванной, Гвен?»                    Она теряется.                    Бз-з-з.                    — Я-я… — голос надламывается, в глазах начинает печь. — Я-я…                    Ей хочется плакать.                    Бз-з-з.                    — Все хорошо? — интересуется Хобби, но нет.                    Ее разум пульсирует, обжигается, она разрывается и не может угомонить себя и руки, мельтешащие по бокам. Он знает, он знает, пестрит в мозгу, Хобби догадался, понял, Гвен попала в ту же ситуацию, что и год назад, ее снова знобит и морозит, она трясется как маленькая девочка, почти плачет, она…                    — Мои родители нашли один из моих альбомов, — внезапно голос Майлза раздается рядом, и его руки не дают Гвен упасть. Хобби поднимает одну бровь, говоря, что это не особо новость, он не только наслышан о творчестве Моралеса, но и видел парочку… десятков рисунков Гвенди, оттого ее реакция более чем не нормальна (и вообще как это связано?), почему Майлзу приходится добавить: — Не тот, который я хотел, чтобы кто-либо увидел.                    Не говоря прямо, но намекая на высокорейтинговое содержимое, очевидно, включающее в себя Гвен.                    — Она просто в шоке, — Майлз обнимает крепче, и ему не нравится, что он ощущает ее дрожь.                    Хобби смотрит на них обоих: на побледневшую, потерянную и странно притихшую Гвен и на слишком уверенного, чересчур спокойно признающегося в своих грешках Моралеса.                    — Так он все-таки есть? — чтобы растянуть губы в усмешке. Хобби хмыкает, смиряя Майлза взглядом, полного уважения и легкой иронии, от которой в любой другой момент тот сконфуженно втянул бы голову в плечи, но сейчас — лишь слабо краснеет. — Хорош.                    — Да-да, — ему нужно поскорее увести отсюда Гвен. Многие уже на них переключаются; Пени одерживает победу над Нуаром в Монополию, и Майлз практически слышит: «Ну, наконец-то можно поиграть во что-нибудь другое!» от Питера Б., как Пави говорит о том, насколько «напряженной была битва двух титанов», хотя единственной эмоцией, которую они показывали на протяжении последних тридцати минут, была хмурая задумчивость. — Только не говори никому.                    На секунду лицо Хобби меняется, как если бы он оскорбился на эту просьбу, однако после — вновь принимает пренебрежительно-насмешливое выражение.                    — Ни под каким предлогом, ма бой. Но я рад, что вы не ограничиваетесь простым держанием за руки, — и отчего-то смотрит на Гвен. Ее бледность меняется заметным покраснением, давая сигнал Майлзу: больше медлить нельзя.                    И как бы ему ни хотелось узнать, что имел в виду Хобби, была ли это дружеская издевка или же втайне он с кем-то поспорил, что они с Гвен «не просто держатся за руки», и Майлз не всегда ее рисует в невинном, одетом виде без провокационных поз, он отбрасывает это. Обнимает Гвен крепче, стараясь в одном касании передать немного уверенности, оградить от целого мира и защитить не только от посторонних взглядов, но и собственных мыслей — это была тупая идея, безумно глупая! — выводит из гостиной и с паучьей вечеринки в целом, в коридор.                    — Ты в по… — но Гвен перебивает, вырываясь из объятий.                    — С ума сошел?! — повышает тон. Ей наплевать, услышит ли кто-то из Паучьего общества или даже на ребят, что в любую секунду могли выглянуть из-за двери и поинтересоваться их состоянием; Гвен впивается в Майлза взглядом, и плечи ее дрожат, она вся дрожит — и в этот раз далеко от сексуального желания. Она не может поверить…                    — Гвен…                    — А если бы он увидел?! — если бы он понял… неужели Майлзу настолько нужно было продолжать? Не хватило, что Хобби подошел и ввел Гвен в ступор, желая что-то доказать, не мог угомониться, все еще помня свою ревность, будто между ними что-то есть, и слухи о ее жизни в квартире Брауна правдивы?!                    — Гвен! — выкрикивает Майлз, и его лицо шокировано, глаза распахнуты, отражая чистую бол вперемешку с недоверием (неужели она подумала, будто он…?): — Я не писал тебе ничего с тех пор, как Хобби подошел.                    И просто роняет в ней все.                    Гвен моргает. Что?                    — Я не хотел ставить тебя в неловкое положение, — продолжает он, когда она его не слышит — лишь звук грохочущего сердца, — и судорожно хватает телефон.                    О боже.                    — Папа, — вырывается, и Гвен вскидывает голову. Страх, медленное осознание произошедшего просачивается в нее — сквозь поры и под кожу, в мышцы, — чтобы схватить за самое нутро.                    Все это время ей писал отец. Гвен не видит, не просматривает сообщения, да и сейчас не особо важно, ведь куда важнее, что она думала, будто это Майлз над ней издевался, не унимался от одного ее вида оленя, попавшего в свет фар, когда внезапно (было ли оно вправду внезапно или Гвен просто увлекалась переписками с ним?) на нее обрушился Хобби, и все сорвалось.                    Тогда как Майлз стал тем, кто ее спас: когда Гвен не нашлась что ответить Хобби, паника из прошлого, несуществующее эхо с несуществующим вопросом заставили тупо замереть перед ним, а мозг — закоротить, Майлз ворвался в разговор, переняв внимание на себя, и боже, солгал о блокноте.                    Человеку, перед которым всегда мысленно хотел быть крутым и практически таким же невозмутимым, держался молодцом, позабыв о серьезных травмах, и собирался «стать ровней», несмотря на то, что Гвен и сам Хобби говорили: ему не нужно меняться — в этом его очарование и сила. Майлз уже и так, черт возьми, одолел Пятно, победил в споре мировоззрений Мигеля; он один сделал то, чего не удавалось тысячам различных пауков в Паутине вселенных — сломал свой собственный канон, перепрыгнул ключевое событие, спас отца и подарил всем — в том числе самой Гвен, — надежду на то, что ничего никогда не было и не будет потеряно, быть Человеком-пауком не означает заведомые страдания, у них, как у супергероев, может быть счастливый конец.                    Он солгал Хобби о блокноте, о том, что рисует Гвен в далеко не невинном виде, наверняка, для еще более постыдных целей, полностью разрушил репутацию, свой образ в глазах Хобби, а она…                    Гвен накричала на него. Не разобравшись в ситуации, подумав, что Майлз в принципе мог с ней поступить настолько гнусно и низко, позволил ревности охватить его, когда в вопросе их взаимоотношений с Хобби уже давно поставлена точка: они — друзья, между ними никогда ничего не было, несмотря на слухи. Она себе придумала, сопоставила одно с другим неправильно, обвинив во всех грехах…                    — Гвен, — начинает осторожно Майлз.                    О, она ошиблась. Ее тирада на крыше банка была ничем — долбанным велосипедом, о который едва поцарапала капот (возможно, чересчур эмоциональная, ошалевшая, потому что находилась под впечатлением, не верила и требовала подтверждения, его смущения, взорвалась от неоправдавшихся ожиданий), — взрывом, который можно было объяснить, спихнуть на первопричины, тогда как сейчас, подготовленная и почти во всех смыслах готовая, точно знающая, что, зачем и почему, Гвен действительно влетела в лексус. Разрушила все, до чего прикоснулась, не оставив себе и шанса исправить.                    — Лексус? — судя по нахмуренному Майлзу, Гвен произнесла тираду вслух. Затронула тему, о которой думала, боялась говорить, чтобы не нарваться на последствия, в итоге настигшие ее. — Гвен.                    Он делает шаг вперед, она — назад.                    За мыслительным процессом неминуемо следуют самообвинения, стыд и страх накрывают с головой, и Майлз видит, знает, изучив каждую клеточку ее тела и израненную душу, что последует за этим.                    Побег.                    Без какого-либо объяснения, с неразрешенным внутренним и внешним конфликтом — Гвен бросает несколько невнятных слов, сорванное «Мне нужно идти», не зная, зачем и куда, просто открывает позади себя межвселенский портал и пропадает в нем быстрее, чем Майлз успевает отреагировать.                    — Гвен! — поздно. Портал рассыпается пикселями, Майлз остается в коридоре один, и никто не может увидеть, с какой растерянностью и отчаянием он проводит руками по лицу, путается, дергает пальцами волосы у самых корней. — Черт!                    И осознает, как же глупо он поступил.