Say It

      — Что это вообще значит? — спрашивает Гвен.                    Сгорая от тревоги и невозможности расшифровать фразу Майлза правильно, понять, сделала ли она снова что-то не так и как это можно исправить, Гвен решила отвлечь кипящие мозги — тем более, что во время вчерашней попойки, они с ЭмДжей договорились встретиться и прогуляться по торговому центру: не только поглазеть на витрины магазинов, но и наверстать упущенное.                    Однако уже к четвертой распродаже план пошел наперекосяк, Гвен проигнорировала ЭмДжей раз, два, четыре, полностью уйдя в себя, отчего в какой-то момент та не выдержала и завела тему сама.                    — О, ну тут все просто, — расхлябанно болтая ногой в ресторанном дворике, ЭмДжей накалывает помидорку черри на вилку и указывает ею на непонимающую Гвен. — Детка, ты его заводишь.                    Чем заметно смущает, словно для Гвен это не было само собой разумеющимся.                    — А так как он по жизни — душка, и ты вечно берешь инициативу в свои руки, переписки — его единственный способ заставить тебя заткнуться. С чем, судя по всему, он успешно справляется, — ЭмДжей хмыкает, когда Гвен опускает глаза, и задумчиво добавляет: — Ты по-прежнему уверена, что не хочешь звать его «папочкой»? Мне кажется, он был бы в восторге.                    Гвен давится напитком.                    — Ни за что! — вспыхивает, приковывая несколько заинтересованных взглядов, извиняется перед женщиной с маленьким ребенком по соседству и понижает тон: — Не думаю, что это его трава.                    Хотя учитывая, какие команды Майлз давал ей вчера, насколько тщательно, чутко и тем не менее повелительно контролировал ее… нет, Гвен отмахивается, она не станет. ЭмДжей пожимает плечами.                    — Как знаешь.                    — И что мне делать? — спрашивает Гвен после паузы. Несмотря на одинаковый возраст, ЭмДжей куда опытнее нее, и тот факт, что даже такая расплывчатая и невнятная фраза Майлза не поставила ее в тупик и удивление, вынуждает вернуться к теме.                    — А что ты хочешь? — расправившись с помидорками черри, ЭмДжей нейтрально переключается на листья салата. — Ну, кроме как запереться с ним на пару часиков в комнате с одной кроватью… Кстати, рекомендую закупиться презервативами и носить их с собой — так, на всякий случай.                    Гвен откровенно краснеет.                    — Мы не собираемся!.. — и на этот раз плевать, если она привлекает внимание. Ее глаза распахиваются, а пальцы инстинктивно впиваются в край стола. Женщина с ребенком вновь шикает на нее, и Гвен приходится перейти на шепот. — Мы не заходили дальше поцелуев в шею. С чего ты взяла…                    — С того, что однажды ты проснулась утром и обнаружила у себя в телефоне чертову порнуху, — но ЭмДжей дает под дых своей невозмутимостью. Аргументный аргумент, тут не поспоришь.                    Гвен прислоняется лбом к столу. Она должна была испортить Майлза, вести обоих в сексуальном просвещении! Так почему же все наоборот?!                    — Или, — продолжает ЭмДжей, — хочешь сказать, что, окажись он в тот момент рядом, ты бы даже не попыталась его оседлать?                    — Заткнись! — Гвен жмурится так крепко, что под веками рассыпаются звезды. На кой черт она вообще об этом ляпнула? Конечно, Гвен не рассказала ЭмДжей обо всем, обмолвилась лишь словом, однако той хватило опыта и фантазии, а также единственного взгляда, брошенного чисто инстинктивно на телефон на каком-то наводящем вопросе, чтобы заполнить пробелы самостоятельно.                    — Надо же, — ЭмДжей явно забавляется с ее реакции, улыбаясь. — Теперь я понимаю, почему его это заводит. Обычно бойкая и уверенная в себе Гвен Стейси, не способная поднять взгляда от смущения… если он видит в своих фантазиях таким твое лицо, каким я вижу его сейчас, у него определенно фетиш. И я всерьез удивлена, что на вашей кх…аучьей вечеринке он не кончил сразу же в трусы.                    Гвен сминает губы. Да, по правде говоря, Майлз, в отличие от нее, неплохо держался. Даже обидно чутка.                    — И тем не менее? — Гвен надеется, липкость на ее губах — не подарок от грязной столешницы. — Что мне делать?                    — А что ты хочешь? — повторяет ЭмДжей, откидываясь на спинку стула. Гвен думает с секунду.                    — Чтобы он кончил в трусы, — бам! Некто с грохотом падает рядом. — О Боже!                    Паренек, покрасневший до кончиков ушей, спешно пытается подняться, поскальзывается и резко шарахается, когда Гвен тянется помочь. О, она определенно не могла произнести эту фразу еще громче!                    ЭмДжей хохочет.                    — Не, чувак, можешь в ноги ей не падать — она безбожно занята! — и делает ситуацию конкретно хуже. Игнорируя сгорающую от стыда подругу, ЭмДжей плотоядно наблюдает, как очаровательный парнишка в круглых, «канонично ботанских» очках елозит салфеткой по полу, стараясь собрать то, что уже невозможно собрать, и кокетливо ставит локоток на стол. — Но я вполне свободна.                    Нет, Гвен берет свои слова назад: вот теперь ЭмДжей делает ситуацию хуже. Если не для них, то для парня. Потому что тот максимально краснеет, вздрагивает под пристальным, почти хищным изучением и замирает, словно кролик, встречаясь взглядом. Секунда, две — и он вскакивает с пола, уносясь в неизвестном направлении, на что ЭмДжей лишь вытягивает шею и вдогонку кричит:                    — Я — ЭмДжей, если что! — и, со смешком поворачиваясь к Гвен, добавляет. — Симпатяжка.                    Та кивает. Несмотря на разнообразие партнеров, девушек, парней, у ЭмДжей всегда была слабость к смущенным, невинным «симпатяжкам». Гвен даже знала одного такого лично, пока…                    — И к слову о них, — ЭмДжей обрывает мысль. Огонек любопытства возвращается в синие глаза. — Могу я хотя бы его увидеть?                    Намекая на Майлза.                    — Нет.                    Это знакомство определенно ничем хорошим не кончится. ЭмДжей известно слишком много!                    — Серьезно?! — пусть она считает иначе. — Я не знаю ни имени, ни внешности, зато в курсе, как отлично он трахает тебя по перепискам! — и подозрительно щурится: — Мне кажется, у тебя проблемы с назначением уровней секретности.                    Гвен фыркает. Если бы не алкоголь и растерянность после паучьей вечеринки, она бы вряд ли рассказала ЭмДжей о Майлзе — ну, или ограничилась бы парой фраз, — однако Гвен была пьяна, подавлена и чересчур плаксива, поэтому выдала все, что хаотичный мозг успел подкинуть: про его характер, отношение к ней и ее тараканам, несколько мелочей сверху… Сегодня к этому прибавилась история с переписками и сейчас главное, чтобы они с Майлзом действительно не встретились.                    С другой стороны, будет намного хуже, если ЭмДжей случайно столкнется с Павитром или Хобби, с кем угодно из паучьей семьи мужского пола. Тогда ее лицо стопроцентно вытянется — о, она даже не попытается сделать безразличный вид, — улыбка станет похожей на чеширскую, а, когда они отвернутся, определенно не палясь, будет тыкать пальцем и одними губами спрашивать: «Это он?!»                    Черт, может, ей лучше все же рассказать?                    — В следующий раз буду брать за советы плату фотографиями, — но, как и всегда, Гвен дотянет до последнего. Тем более что ЭмДжей, обиженно надув пухлые губы, кажется, смиряется с собственной судьбой, беря стаканчик с колой-кокой…                    И замирает, когда упавший ранее парень вдруг к ним подходит снова.                    Светловолосый, робкий, глядящий на ЭмДжей сквозь толстые линзы круглых очков своими большими, нежными оленьими глазами. Гвен кажется, что перед ними стоит призрак, и, судя по лицу ЭмДжей, брошенному на нее взгляду, она тоже видит в немного скованной, сутулой фигуре, спрятанной в мешковатую одежду, далеко не незнакомца.                    — Меня зовут Питер, — он кладет на стол перед ЭмДжей бумажку с мобильным номером, не замечая, как обе вздрагивают, и уходит.                    В этот раз ЭмДжей не смотрит вслед.                    — Должна ли я ему написать? — вкладывая в, казалось бы, простой вопрос намного больше тревоги и сомнения, чем нужно.                    Глория и Бетти не знают, но ЭмДжей довольно долго бросала на Питера заинтересованные взгляды, расценивая не только в качестве быстрого и успешного перепихона, а чего-то большего. Гвен осмелилась бы даже сказать, что ЭмДжей была немного влюблена в Питера (причем взаимно), и после школьного бала хотела сделать первый шаг, пригласив на свидание, однако… Гвен останавливает мысль. Они обе помнят, что случилось в тот вечер.                    — Конечно, — тем не менее это не повод не жить дальше. Да, не ей говорить о чем-то подобном, когда год с лишним Гвен сходила с ума от груза вины за убийство лучшего друга, отказываясь от новых знакомств и малейшего намека на приятельство, однако не без посторонней (читай — Майлза) помощи смогла вырваться из ловушки и понять, насколько разрушительной та была. К тому же… — Эм, в мире десятки, если не сотни тысяч различных Питеров. И ты на всех планируешь реагировать так, словно это проклятое имя?                    По крайней мере, ни у кого из них не будет лица погибшего Питера, на которое в Паучьем обществе Гвен первые несколько месяцев смотрела с ужасом.                    ЭмДжей абсолютно очаровательно хмурит брови и, кажется, всерьез задумывается над словами Гвен.                    — Пожалуй, ты права, — растягивает, давая себе еще немного времени, прежде чем поднять бумажку (Боже, у него даже почерк мелкий и круглый, идеально вписывающийся в образ каноничного ботаника). — А, какого черта.                    И, отбросив последние сомнения, хватает телефон:                    — «Обычно я первой не пишу, но для тебя, милашка, сделаю маленькое исключение», — пухлые губы растягиваются в улыбке, перерастающей в ухмылку. Синие глаза наполняются чертятами, выдающими отчасти коварную, местами пошлую и абсолютно дьявольскую натуру. — «Где» и «когда» с тебя, а «что» — с меня.                    Гвен беззлобно закатывает глаза. Это «что» может означать буквально что угодно.                    — Ну, не буду же я ему все карты сразу выдавать? — мурлыкает ЭмДжей и откладывает мобильный. В каком-то смысле Гвен жаль, что «милашка» так быстро сбежал, и она не сможет оценить реакцию на совершенно неожиданное и определенно намекающее сообщение ЭмДжей.                    — Ты его шокируешь, если выдашь.                    ЭмДжей хихикает.                    — Что поделать, плохие девочки любят портить хороших парней, — и, смотря на Гвен, добавляет: — Только если хорошие парни не были испорчены заранее.                    Намекая на внезапные способности Майлза доводить Гвен до оргазма с помощью несвойственных ему слов.                    — Но всегда есть, к чему стремиться. И, если ты хочешь, чтобы он действительно «кончил в трусы», то придется постараться, детка. Устроить легкое землетрясение на его игре, — и судя по тому, что ЭмДжей не хмурится и не задумывается, а мягкие черты, обычно полные снисходительной насмешки, становятся острее и темнее, она знает способ. — Так называемое «преимущество» он тебе, конечно, не отдаст…                    Да и Гвен оно не нужно. Ей просто хотелось узнать, доставляет ли Майлзу происходящее в переписках столько же удовольствия, сколько и ей, дать понять, что это для нее важно и, черт возьми, она не хотела вчера все портить — просто не нашла нужных слов для комплимента.                    — Однако всегда можно найти лазейку, — на что Гвен хмурится. Как? Майлз ведь четко сказал…                    — Фото под запретом, — напоминает, ничуть не смущая ЭмДжей, а, напротив, лишь сильнее распаляя.                    — Да, но у тебя есть голос.                    ***                    «Прости, что?»                    Первая реакция Майлза, когда вечером Гвен предлагает «нечто новое».       

      «Я хочу, чтобы ты меня услышал»

            Лучше не знать, сколько времени понадобилось ей написать это в первый раз, однако второй дается намного проще. Гвен уже сбросила часть напряжения: пометалась по комнате, позаламывала руки-пальцы, разделась, оделась, переоделась заново…                    На Гвен — лучшее ее белье. Не то чтобы она планировала и вообще надеялась, что идея с «разговором» выльется в фото, а то и видео (стопроцентно нет), однако сочла это прекрасной возможностью, как минимум, отвлечься.                    «Нет»                    Ожидаемо. Гвен выдыхает через нос.                    «Мы это обсуждали»                    Но даже если нет — а они и вправду ни словом не обмолвились после вчерашнего, — его нисколько не волнует. Майлз настаивает, и Гвен почти видит между строк, как он цепляется за надуманное им же преимущество (абсолютное дерьмо, если ее кто спросит. Она, черт возьми, кончала под переписки с ним, действовала под диктовку и даже прислала фото в качестве реакции! Он определенно имеет власть над ней. Так чего ему еще надо?!), но не расстраивается.       

      «Майлз»

            «Нет»                    Упорствует, вспоминая слова ЭмДжей.                    — Ставлю сотню, ему любопытно. Ведь, помимо паучьей вечеринки, есть масса других способов дать понять, что именно он тебе пишет, — поражая дедуктивными способностями при минимуме информации. Гвен кивает: пусть в ответ, но Майлз прямым текстом признался, что хотел увидеть ее реакцию. — Но вечеринка прошла и вряд ли повторится скоро, поэтому он лишился возможности лицезреть красную тебя — результат его «работы». А так как фото под запретом, твой голос — теперь единственный способ вновь прикоснуться к тебе. Получить подтверждение своего мастерства.

      «Знаешь

      А я ведь громкая в постели»

            «Гвен             Я знаю, чего ты добиваешься             И мой ответ по-прежнему нет»                    Но она продолжает. Подобно Майлзу на паучьей вечеринке, пытавшемуся спровоцировать ее, мягко, а затем и твердо склонить к небольшой игре, Гвен не принимает его ответ за окончательный.

      «Поэтому вечно жду, когда папы не окажется дома

      Все эти крики, стоны…»

            «Нет»       

      «Ты бы знал, как часто я хнычу твое имя»

            В этот раз Майлз отвечает не так быстро, и шальная мысль о долгожданной победе зарождается в Гвен…                    «Нет»                    Чтобы Майлз с размаху ее разбил. Ну конечно! Майлз оказывается куда более упертым, чем она ждала (особенно, в сравнении с ней), отчего раздражение вспыхивает, вставая поперек горла.       

      «И как кричу, когда кончаю

      Хочешь услышать?»

            Ему же любопытно: она это знает, он это знает — Гвен больше чем уверена, что Майлзу не терпится узнать. Просто мысленные загоны не позволяют…                    «Гвен»                    Впервые обходится без «нет». Значит, хочет.       

      «Майлз»

            «Гвен!»       

      «Трус»

            И он серьезно замолкает. Используя ту же уловку, что и он на паучьей вечеринке, Гвен не надеется на тот же результат: в обычной и супергеройской жизнях Майлз невероятно храбр, она неоднократно это подмечала и порой по-белому завидовала. Но здесь — в переписках, где зарождается их третья жизнь, не учитывающая остальные, — брошенную без уточнений, ее фразу можно интерпретировать по-разному.                    Что он трусит в принципе пробовать нечто новое, не зная, чем оно обернется и насколько сильно разрушит его планы касаемо нее (на самом деле, Гвен не удивится, если обнаружит у прилежного и исполнительного отличника Майлза Моралеса расписание тем для переписок на год вперед). Или же — более вероятное и действенное в попытке взять на слабо, — настолько боится потерять выдуманное «преимущество», что отметает предложение, которое жаждет принять.                    «Хорошо»                    Гвен не верит своим глазам. Сработало. Она не знает, какой из смыслов повлиял на него сильнее — да и так ли важно теперь? — и едва успевает отдернуть руки, чтобы не написать «Да ладно?!». Ее удивление и шок могут спугнуть, Майлз передумает прежде, чем она нажмет кнопку «Удалить», и тогда вечер пойдет насмарку. Главное, говорит себе Гвен, он согласился, и сейчас, заставляя ее сердце трепетать от радости, волнения, охватывающего от макушки до кончиков пальцев ног, добавляет:                    «Но я буду без микрофона»                    Поэтому он так упорно отказывался? Потому что думал, будто Гвен в ответку захочет услышать его? Нет, она бы с радостью, ей все еще любопытно, на каком именно моменте исчезает душка-Майлз и на сцену выходит извращенец, строчащий ей стены вожделения и восторга, фантазия уносит сознание настолько далеко, что дыхание сбивается и температура тела поднимается, как Майлз отреагирует, когда она начнет откровенно стонать.                    Однако, как и в случае с видеозвонком, Гвен не особо рассчитывала на этот вариант. Напротив — она даже рада, ведь тогда ей не придется отвлекаться и прислушиваться, заморачиваться над гигантским количеством вещей, оттого будет легче сосредоточиться… на чем бы то ни было и что бы Майлз у нее ни попросил.                    «Могу ли я узнать, что на тебе сегодня?»       

      «Только нижнее белье»

            Гвен задумывается о том, насколько легко и просто признается. На вечеринке она упиралась до последнего, провоцируя Майлза «подойти и выяснить самостоятельно», однако здесь — без лишних пререканий, пусть не уточняя: цвет, отсутствие кружева и милого бантика посередине; обычный спортивный комплект светло-розового оттенка. Значит ли это, что она сдалась?                    «Сколько времени у нас есть?»       

      «Вся ночь?

      Пока папа не вернется со смены»

            Гвен не успевает развернуть мысль, переключаясь на вопрос Майлза и как удачно все совпало: судьба буквально не оставила ей времени на ожидание и размышления, осознание, какой рискованной и самоуверенной, оголтелой была ее идея, чтобы впоследствии забросить в долгий ящик или вовсе отказаться (параллельно начав избегать ЭмДжей из-за собственной трусости и не имея ответа на взволнованное и чересчур вовлеченное «Ну как?»). Мельком думает о том, что завтра понедельник, и она опять не выспится, но сожаления, желание убить кого-то (себя) от недосыпа и литры кофе или энергетика, поддерживающие полумертвое тело на ногах, будут завтра.                    Сейчас же Гвен читает на экране емкое «Отлично» и вздрагивает, когда Майлз делает первый шаг.                    И звонит.                    Ее охватывает паника. Натуральная, мгновенная, скручивающая мышцы, горло, пробирающая мурашками по коже, от которых Гвен едва не роняет телефон.                    — Блять, — ругается, стараясь выместить в коротком слове напряжение и снизить подскочивший пульс. Ведь одно дело — договариваться и настаивать, брать в переписках на слабо, а другое — столкнуться лицом к лицу и осознанием: ты это затеяла и тебе придется разгребать. — Ладно.                    Гвен облизывает губы. Пытается унять сердцебиение, грохочущее кровью по вискам, проводит взмокшими ладонями по бедрам раз, второй, напоминая о смысле сегодняшнего вечера, почему вообще рискнула Майлзу предложить (работает намного лучше, Гвен чувствует проблеск облегчения), после чего, укорив себя в медлительности — он же ждет! Тебе серьезно нужно время, чтобы сделать такую простую вещь? — совершает прыжок веры и отвечает на звонок.                    Из динамика доносится посторонний шум: шорох, вздох, отличный от ее собственного, будто Майлз садится или устраивается на постели удобнее, и тут же отрезает — отключает микрофон. Гвен уставляется на экран мобильника. Смотрит на подсвеченное имя с сентиментальным сердечком на конце, идущие секунды — одна, две, четыре, — словно впервые, раскрывает и тут же закрывает рот безмолвно, понимая и давая понять Майлзу: она не планировала зайти так далеко.                    У Гвен была идея — «рисунок идеи», как говорил один капитан в фильме из мира Майлза, — заключающаяся в безбашенной упертости и почти жизненной необходимости получить его согласие — рубеж, после которого все должно было произойти само собой (Майлз же как-то справляется! Чем она хуже?)… Однако ожидаемые слова не срываются в кокетстве, мозг пустеет, теряясь в догадках, с чего начать, как в принципе должно все начинаться, и прежняя бравада и самоуверенность, даже вспыхнувшая и потухшая мгновенно паника отходят на задний план, оставляя глупо переминаться с ноги на ногу.                    «Давай-ка ты устроишься комфортно?»                    К счастью, Майлз, поражая неизменным природным даром читать и чувствовать людей (особенно — ее) сквозь вселенные и модифицированные технологии, не позволяет зародиться мысли, что Гвен, вероятно, испортила им вечер, и без какой-либо усмешки, хвастовства или попытки в неуместный юмор берет ее-неумелую под свое относительно-опытное (серьезно, как он это делает?) крыло. Приглашает, не настаивая сразу перейти к мастурбации и похоти, забраться на кровать, ощутив лопатками мягкость покрывала, а в груди — нарастающее стеснение, неловкость вперемешку с теплом, сочащимся сквозь маленький экранчик телефона.                    — Я не знаю, как это работает, — откровенно. Когда ЭмДжей расписывала задумку в красках, Гвен думала, что разберется по ходу дела: она же опытная, весь их мир пропитан сексом, закладывая базовые знания еще в утробе матери!.. Но, по-видимому, этого было недостаточно, и, вместо нервов и хаотичной смены нижнего белья, ей следовало потратить минут десять — набросать хотя бы минимальный план.                    «Все в порядке»                    Однако Майлз неоднократно повторял: «Нет ничего страшного в том, чтобы признать свои слабости» (вещь, к которой обычно Гвен не прислушивалась, желая выжать в любой ситуации из себя максимум, но сейчас упорно просится на ум), — и доказывал это на себе, спрашивая какие-то мелочи — абсолютно понятные и распространенные для нее, — и в ответ раскладывая перед ней по полочкам устройство мироздания, по-прежнему являясь самым понимающим и добрым человеком в мультивселенной, оттого признание Гвен дается проще.                    «Не волнуйся»                    И оттого сообщения Майлза вправду успокаивают. Расслабляют живот, сжавшийся на вдохе чисто инстинктивно, позволяют легким отойти от шока и перестать скрести обратную сторону ребер, а пальцам — наконец отлипнуть мертвой хваткой от мобильного и покрывала. Он рассеивает оттенки пурпурного на небе, прокатившиеся за окном с раскатом грома, рассыпает розовый и золотистый, перламутровый, отражающие облегчение и умиротворение, благоговение и признательность, благодаря которым мимолетная тишина уже не кажется такой неловкой, как в первые секунды звонка.                    — Что мне делать? — спрашивает она, неосознанно сгибая ноги в коленях и слегка их расставляя. Весь мир Гвен сейчас сосредоточен на пузырящихся точках в диалоге.                    «Ты хотела, чтобы я тебя услышал             И я тоже этого хочу»                    Становящихся ответом и пускающим приятную волну от груди до скул. Щеки окрашивает румянец.                    «Поэтому можем начать с простого разговора»                    — Я только за, — краешек рта приподнимается в улыбке.                    «К тому же я уже давно хочу тебя спросить             Вернее — попросить»                    — М?                    «Больше не сбегай из-за меня с уроков»                    И пригвождает к кровати каменной плитой. Моментально беспечность и вернувшаяся расслабленность исчезают, тело дробится на части, и душа, сердце и разум Гвен срываются с края, унося с собой способность дышать. Нет-нет-нет, он не может!..                    «Даже если мои переписки пробуждают в тебе что-то»                    Но Майлз — да. Не удовлетворившись резким ответом на вечеринке, он воспользовался ее предложением и звонком, перевернул заминку себе на пользу, прикрывшись «простым разговором», чтобы уже в нем — по голосу, реакции Гвен — определить, сказала ли она ему правду.                    — Майлз! — ее горло дрожит на гласных. Невероятно, горько, тяжело; Гвен не может поверить: насколько же непомерно наглым, упертым нужно быть (Майлз! Она говорит о Майлзе — самом светлом и добром человеке на Земле, за которым никогда подобного не водилось!), чтобы обвести ее вокруг пальца — в принципе поступить с ней так! — поставив под сомнение ее слова, лишь бы получить подтверждение своей гениальности.                    «Гвен»                    Но он будто не замечает, не обращает внимание на злость, раздражение, почти отчаяние, с каким она сжимает телефон, и продолжает дразнить, выбивать из колеи.                    — Я тебе уже сказала, что ничего не…!                    «Ложь»                    Не позволяя закончить предложение.                    «И мы оба это знаем»                    У Гвен расширяются зрачки. Отрицание застывает больно в глотке, и к цветущему упрямству, напряженному стыду вперемешку с тряской приходит… страх. Впивающийся в заднюю стенку черепной коробки, призывающий бежать — бежать и без оглядки, как если бы на патруле настоящий враг загнал ее в ловушку.                    И Гвен бы обернулась, выискивая пути отхода, если бы не лежала в безопасности на собственной кровати в одном нижнем белье, предложив ранее Майлзу Моралесу — не Электро, Скорпиону, а любимому и любящему парню, — услышать, как она под диктовку мастурбирует и стонет его имя.                    Не кажется, что это даже звучит неправильно?!                    «Ты боишься признаться»                    — Слушай, если ты только поэтому согласился… — Гвен дает заднюю. Она с ужасом понимает, что натурально трусит, отказывается от первоначального плана предложить Майлзу нечто новое, разнообразить их сексуальную жизнь, в пользу своего комфорта, своей слабости перед ним, данной темой и вообще, хочет уйти, забить, забыть…                    «Потому что считаешь себя единственной, кто занимался этим»                    Однако застывает, так и не нажав кнопку «отбой».                    «Ну, спешу огорчить»                    Он… ведь не серьезно? Слишком поздно понял, что перегнул палку и теперь пытается отмотать назад. Майлз просто шутит — нагло врет! — чтобы она не сбросила звонок! …Или?                    «Или обрадовать?»                    О Боже.                    — Погоди, — Гвен прикладывает ладонь ко лбу. Ей нужно охладиться, остудить мозг, резко остановившийся и заработавший хаотично заново, собрать разбежавшиеся мысли и полноценно осознать написанное, не понадеявшись на то, чем оно в итоге не окажется. — Ты хочешь сказать…?                    «Я не солгал Хобби о блокноте»                    Она вспоминает вечеринку: как замерла оленем в свете фар, неспособная вымолвить ни слова, и Майлз ее схватил, прижал к себе покрепче, иначе Гвен точно бы упала; не моргнув глазом, он выгородил ее перед Хобби, сменив тему, и рассказал, что его родители нашли…                    — У тебя есть мои обнаженные рисунки?! — наверняка ее услышали соседи. Причем соседи Майлза. Гвен вскакивает на постели и уставляется на телефон: шок, неверие и паника проносятся по лицу молниеносно, взрываясь краской на щеках. Ей не хочется бросать взгляд на шторы и гадать, что творится за окном: наверняка предвестник Апокалипсиса спустился на Землю и уже вовсю уничтожает человечество… — И ты молчал?!                    Обвиняя исключительно за это. Опять же, за свою деятельность Женщины-паука Гвен видела много различного творчества с ней: как ее в рассказах трахали, причем почти никогда не угадывая цвет кожи и волос, тем более характер, обычные прохожие или другие — вымышленные или реальные — супергерои; а на рисунках сгибали и выкручивали в самых грязных, извращенных позах, какие только можно придумать (у нее даже парочка сохранена на компьютере, из эстетических соображений), — и она абсолютно нормально (пока уж совсем не перегибают палку с кинками и фетишами, кровью) к этому относится.                    Гвен бы посмотрела, оценила, тем более, если это творчество Майлза… вот здесь и заключается загвоздка, задумавшись над которой негодование «Почему Майлз их скрыл, не рассказывал и не упоминал в принципе до сегодняшнего вечера, когда Гвен едва не сбросила звонок?» заменяется еще большим вопросом «Как Майлз Моралес — самый невинный, скромный, лелеющий ее и любящий человек во всей мультивселенной, стеснявшийся глубоких поцелуев первые две недели, — к этому пришел?» и, попросту громадным, «Для чего?»                    «Потому что считаешь себя единственной, кто занимался этим», — писал он, и в Гвен наконец-то щелкает.                    — Оу, — однако реагирует уже не столь бурно. Повиснув в неожиданном ступоре, она оторопело замолкает и смотрит по сторонам, как если бы сбившееся покрывало и разбросанные по комнате вещи могли дать ей подсказку, натолкнуть на мысль, как сформулировать следующий вопрос: — А ты…                    «Я не рисовал тебя для этого специально»                    Но Майлз слишком хорошо ее знает.                    «Это получилось случайно»                    И Гвен ему верит. Хотя бы потому что в ее картине мира даже в момент самого извращенного порыва Майлз Моралес, мальчик-солнышко, с его всепоглощающей любовью и почти сакральным благоговением к ней, не стал бы рисовать Гвен исключительно для «подрочить».                    Не говоря уже о том, что она видела его в творческом порыве: забавно нахмуренные брови, абсолютная концентрация на движениях карандаша и картинке в голове, дерганные мазки стирательной резинки, если линия выходит хотя бы на каплю не так, как он планировал, — если где-то «между» он был возбужден и реально хотел «набросать легкий скетч», у него бы не получилось.                    Майлз слишком серьезно относится к своему творчеству, и, еще серьезнее, когда дело касается нее.                    — Как же так вышло? — спрашивает Гвен. Она даже не собирается угадывать.                    «Ты не поверишь»                    Всему виной изгиб ее талии. Гвен искренне удивляется, но Майлз абсолютно серьезен. В новеньком блокноте с кожаной обложкой он набросал задумку лишь в общих чертах: плавную фигуру, тянущую в сторону одну руку, а другой — придерживая за локоток, словно разминалась после особо трудного патруля или во время тренировки, — ничего сложного или сверх-гениального, простые поза и ракурс. Однако чем дольше он думал, как хорошо — эстетически прекрасно, — изгибалась ее талия, стык, небольшой выступ перетекал от подтянутого живота до тазобедренной, немного резко очерченной косточки, а оттуда — в тренированное, упругое бедро, тем сильнее сомневался, во что Гвен «одеть».                    Ни для кого не секрет, что некоторые художники сначала рисуют «обнаженную» натуру, выстраивают позу, светотень, и лишь потом, убедившись в правильности анатомии, начинают «набрасывать» ткани, добавлять мелкие детали — Майлз был одним из них, поэтому вид «голой» Гвен Стейси его ничуть не смущал. Он знал, что это лишь второй этап из привычных четырех — к тому же ее грудь была прикрыта руками, — оттого мог спокойно блуждать по ней взглядом, прикидывая, в чем можно было бы ее изобразить, а главное — что из одежды не закрыло бы тот самый стык, изгиб хрупкой талии, который Майлз обвел уже раз десять?                    Банальным и простым решением было бы нарисовать ее в супергеройском костюме — максимально облегающем, не оставляющем простора для воображения. Но если с мыслью, что он уже рисовал ее в подобном виде десятки раз до этого и двадцать третий будет перебором, Майлз еще мог смириться, то вот с фактом, что тогда ему придется покрыть маркером или штриховкой нижнюю половину тела Гвен, а, следовательно, оттенить и перетянуть линиями внимание со стыка на «цвет», — однозначно нет. Он не хотел.                    А так как для художника «хочу» — довольно весомый аргумент, который он не собирался подавить даже в угоду учителей по рисованию, Майлз попытался сыграть по его правилам — он отложил набросок и пошел туда, где с большей вероятностью мог найти недостающую деталь головоломки, — в торговый центр.                    Обилие модных девушек, с которыми, по его мнению, у Гвен мог бы совпадать стиль в одежде, и манекенов во всевозможных нарядах за стеклянными витринами — именно то, что нужно было Майлзу. Он ходил и задумчиво рассматривал, а однажды настолько засмотрелся на какую-то девушку, думая вот оно! «Идеальный полосатый топ чуть ниже груди, но что можно надеть вниз?», из-за чего ее парень резко и справедливо его одернул.                    Майлз извинился, это было неловко, несколько стыдно и крайне разочаровывающе — хотя бы потому, что даже если полосатый топ идеально вписывался в рисунок Гвен, и, придя домой он мог бы добавить (опять же, из-за перекрещенных рук), всего пару линий, то осознание, что ни джинсы, ни шорты, которые могли бы ему подойти, не нравились Майлзу по вышеупомянутой причине, потихоньку начало раздражать.                    Майлз пытался придумать хоть что-то. Серьезно, это был на его памяти первый (и, он надеется, последний) рисунок — тем более рисунок Гвен, с которыми ранее вообще не было никаких проблем, — который он не мог закончить вот уже три дня, и это не то что не радовало, а приводило в ступор, настоящее негодование. Он не мог переключиться ни на что другое. Словно маленький ребенок, Майлз хотел его закончить!                    Но чем больше он пытался, подбирал наряды, чертил и стирал, оставляя не до конца исчезающие полосы на «Гвен» и вокруг нее, тем сильнее росла его злость на самого себя: он же художник! Почему он не может справиться с такой простой задачей?! — и горькое отчаяние. Параллельно с этим навалилась гора домашней работы, преступники как назло повылезали из своих нор, отчего получали не только пинок справедливости Человека-паука, но еще и порцию раздражения Майлза Моралеса.                    — Ты мог бы нарисовать меня в купальнике? — замечает Гвен с легкой улыбкой. Вот, о какой упертости и серьезном подходе к рисункам и творчеству, она говорила ранее: Майлз бараном будет биться в стену, пока не пробьет. — В каком-нибудь слитном и светлом.                    Тогда все, что Майлзу нужно было сделать, это очертить на ее бедрах «края» и продолжить любоваться талией. Гвен бы не обиделась и не разозлилась — у нее лежит примерно такой же в шкафу… Впрочем, как и раздельное бикини, на которое у Майлза точно не хватило бы смелости нарисовать.                    «Я об этом не подумал»                    Спустя время пишет он, и Гвен понимает: до ее слов он в принципе не рассматривал подобный вариант, однако в дальнейшем, возможно, возьмет его на вооружение.                    «Все, о чем я мог тогда думать, это что мне ничего не нравилось             И, если бы я продолжил и дальше пытаться, то с психу или ластиком нечаянно оставил бы на тебе дыру»                    Гвен издает тихий смешок. Маленький перфекционист.                    «Поздравляю             Даже не будучи реальной             Ты надрала мне зад»                    И она искренне смеется.                    — Обращайся, — на самом деле ей теперь любопытно, что же там за рисунок такой.                    Сколько Гвен ни наблюдала вживую за творчеством Майлза или видела уже готовые работы, она всегда поражалась новым ракурсам, цветовым решениям и разнообразным стилям — казалось, он может нарисовать абсолютно что угодно, оттого его признание выглядит… своего рода комплиментом? И криком отчаяния.                    «Я всерьез обиделся»                    Продолжает Майлз. Это было по-детски, и он понимал, что дуться на рисунок — тем более девушки, довольно долгое время не покидавшей его мысли и лишь упоминанием имени дарившей нежное тепло, — глупо. Однако в какой-то момент, даже не заполнив вторую страницу на развороте, просто перелистнул ее — так сказать, начал «с чистого листа».                    Со вторым рисунком дела обстояли лучше. Тогда Майлз только обнаружил Уильямсбургский банк, оттого картинка, где Гвен без маски сидит на выступе (к сожалению, идея сесть вниз головой, как это сделала реальная Гвен, ему не пришла на ум), глядя на Нью-Йорк и подставляя умиротворенное, даже несколько влюбленное (о, он был уверен и не прогадал, что ей понравится вид) лицо под солнечные лучи умопомрачительного заката, родилась сама собой.                    И Майлз мгновенно бросился за карандаш. Нежными оранжевыми, желтыми и розоватыми оттенками плясал на ней, подсвечивал высокий лоб и скулы, касался совсем чуть-чуть пухлых губ, сложенных в полуулыбке, и подчеркивал, обводил сильнее тени, играя на контрасте. Он заключил в небольшое изображение столько цвета и света, что краски пропитались до обратной стороны страницы, но Майлзу было наплевать, ведь перед ним раскинулось самое настоящее, живое солнце — Гвен. Сидевшая в «кадре» боком, она упиралась руками в край выступа банка и тянулась, блаженно вдыхала солнечный аромат шумного города, словно он был реальным, а она — и впрямь могла чувствовать.                    Майлз закрывал глаза и видел, как Гвен довольно жмурится, морщит носик с тщательно выведенными механическим карандашом, очаровательными веснушками, пропитывается и источает собственный свет, позволяя теплому ветерку подхватывать длинную часть ее волос и ласкать лицо. Отчего тихонечко хихикает и ежится, поводит плечами, чувствуя мурашки меж лопаток, и придерживает прядь.                    Которую Майлз сразу рисует. Не там же — совсем рядом; точную копию Гвен по шею с единственным отличием, словно в покадровой съемке: вот Гвен наклоняет подбородок, опуская длинные ресницы; поворачивает слегка голову; скользит кончиками пальцев по скуле, удерживая прядь; а после — замечает его.                    — Ты что, снова рисуешь меня?                    Обычно Майлза не посещали подобные галлюцинации, рисунки с ним не разговаривали, но сейчас все ощущается настолько живым и почти реальным, что он с удовольствием окунается в фантазию.                    И вот уже прежде сидевшая боком Гвен полностью к нему поворачивается. Майлз рисует ее лицо в анфас, не упуская ни малейшей детали: начиная от аккуратного подбородка и мягких скул, обрамленных лишь с одной (все еще его постыдная ошибка) стороны светло-пшеничной волной, продолжая высоким лбом и тонким носом, а также кристально-чистыми глазами, наполненными какой-то смешинкой, прищуром, от которого Майлзу кажется, будто она и вправду наблюдает, заставляя неловко повести плечами и тут же, пытаясь избежать пристального взгляда, переключиться на полные губы.                    Так же изогнутые в усмешке. Майлзу кажется, Гвен над ним издевается. Она следит за каждым его движением со страниц блокнота и знает, что он рисует уже пятый по счету рисунок в одной и той же ситуации, не собираясь останавливаться, и ей… это нравится. Он слышит смех в своих ушах, мягкое подначивание:                    — Что же ты застыл? Давай! — и ведет карандашом вниз.                    Майлз вырисовывает шею, круглые плечи, поднимает ей одну руку, как если бы Гвен до сих пор держала мешающую прядь, и не замечает, что вторая неожиданно перемещается с выступа вперед. Он чертит ключицы — островатые и парадоксально хрупкие, небольшую грудь, приподнятую благодаря получающейся позе, и останавливается на проработке «чашечки».                    Мягкая, упругая — Майлз не стирает ни одной линии, несмотря на то, что обводит определенный полукруг несколько раз, и лишь в последний момент ловит себя на этой мысли: «Успокойся, Майлз, это просто грудь, у каждой девушки она есть, и Гвен — не исключение. Сейчас ты закончишь набросок, и все прикроешь» — но пристальный взгляд Гвен, ставший шаловливым, говорит ему:                    — Нет.                    У Майлза потеют ладони. Он не особо разбирает причины — просто внезапно становится жарко, волна тепла обдает позвоночник, и футболка липнет к спине, но не отвлекается. С неожиданным для обычного рисунка усилием отрывает себя от груди Гвен, переключается на клетку ребер, что благодаря природной грации и аккуратной худобе наверняка можно пересчитать губами (а?), сужает к низу талию, обозначая стык, еще несколько дней назад выведший его из себя как художника, и тут же дергает в сторону — к бедрам.                    Которые должны быть меньше и круглее, ведь Гвен по-прежнему сидит на выступе — Майлз должен нарисовать ее сидящей на выступе, как четыре раза до этого, — и нет ни одной причины, почему пятый…                    Он рисует ее стоя на коленях.                    И даже радуется, что места на листе хватает. Поскольку так он сможет в полной мере отразить ее тренированные бедра — та часть тела, к которой, если внимательнее присмотреться к его рисункам, у Майлза особый интерес, помимо глаз, — но при этом скупо отнестись к оставшемуся пространству. Майлз словно боится, что в какой-то момент его не хватит, ограничения листа перечеркнут красоту Гвен, поэтому старается ужаться и рисует не «прямо» на коленях, а разводит их чуть в стороны, отчего поза становится настолько провокационной, что Майлз теперь понимает, почему у него вспотели ладони.                    Он нарисовал чертовски обольстительную и горячую, потрясающую Гвен Стейси, свою подругу, как если бы она стояла перед ним на коленях и чего-то ждала.                    Нет-нет-нет, это неправильно!                    Майлз аж вскакивает со стула и прикрывает рисунок рукой, напирает с такой силой, что, еще немного, и точно сломает стол. Температура тела резко поднимается, сердце разгоняется до сотни миль в час, словно Майлз за секунду пробежал стометровку или облетел Нью-Йорк, гоняясь за злодейчиком недели на мега-скоростном глайдере, а щеки опаляет — жар, краска и нечто, испытанное им лишь однажды, и, боже, каким же провалом это обернулось… Метод «рука-плечо», непонимающая Гвен, представившаяся Гвандой, и его пальцы, запутавшиеся в ее волосах.                    Майлз выдыхает. Сорвано, горячо, на виске проступает капля пота, и он чувствует, как рука, прижавшись к блокноту, постепенно намокает, липнет. В животе образуется ком, от которого хочется переминуться с ноги на ногу, но как только он поддается порыву, с ладонью приподнимается листок. Майлз облизывает губы: если он сейчас же не успокоится от всплеска гормонов не до конца пройденного пубертата, то вместе с рукой оторвет еще и половину рисунка.                    Он не может — и не только потому, что ему жаль потраченного времени, но и потому, что если он его реально вырвет, это значит, он волнуется. Майлз Моралес, являвшийся Человеком-пауком уже больше полугода и полностью взявший под контроль умение цепляться и прилипать к стенам, волнуется и испытывает нечто, от чего внутренности скручиваются в узел и пульсирующий разум кричит бежать куда подальше.                    Майлз никогда не испытывал ничего подобного во время рисования, никогда не испытывал ничего подобного по отношении к ней — он обычно просто вдохновлялся, видел в своей голове картинки и рисовал, может, иногда немного мечтал. Так почему же сейчас… Что, Майлз? Чем сегодняшний день отличается от предыдущих с тех пор, как ты расслабился и принял факт, что тебе нравится ее рисовать без перерыва?                    — Ничем, — говорит он хрипло. Поначалу нетвердо и слишком тихо, но с каждым вдохом, каждой мыслью становится увереннее. — Это такой же рисунок, как и сотни других. Обычный набросок — без особого смысла и неоднозначных поз.                    Сейчас он досчитает до пяти, аккуратно, чтобы ничего не порвать и не повредить, уберет ладонь с листа и самолично убеди…                    Срань господня.                    Его маме лучше не знать, что он даже мысленно так выругался, но еще сильнее Рио не стоит знать, почему эти слова родились в его голове.                    Тело Гвен Стейси — тренированное, гибкое; в ней были задатки балерины, на что недвусмысленно намекали голубые пуанты и способность семенить по ветке дерева, и обычно у Майлза не было с этим никаких проблем — в конце концов, его костюм тоже достаточно облегающий (отчего мысль «Как не набрать вес?» поселилась спустя неделю поедания бургеров во время патруля). Однако здесь, сейчас она была другой — более женственной, плавной, томной.                    Майлз смотрел на Гвен и видел мягкость ее плеч и предплечий, осиную талию и округлость бедер, но главное… на ней не было костюма.                    Майлз его не нарисовал. И да, он может уверять себя, что это лишь набросок, он успеет «одеть» ее позже, как на прошлом рисунке, однако с опозданием замечает, что и на предыдущем, где Гвен сидела на выступе, на ней не было одежды. Он настолько увлекся цветами, светом закатного солнца, пляшущим на ее коже, что раскрасил все «вокруг», так ни разу и не притронувшись к «внутри» четко очерченной фигурки. А, значит, все предыдущие наброски — когда Гвен покадрово поворачивала голову смеялась задорно в уши — «Ты что, снова рисуешь меня?», — придерживая злополучную прядь волос, она была абсолютно голой.                    И самое ужасное и отвратительное — чего он от себя никак не ожидал, — Майлз… не собирался это исправлять. Стыдливо «извиняться», хватая со стола карандаш и, избегая ее хитрого прищура, зарисовывая все «как надо», не бросался штриховать, он… просто оставался стоять, медленно переваривая ситуацию и продолжая смотреть, как на белой нелинованной бумаге виднеется резкими, можно сказать, дерзкими штрихами ее тело.                    Грациозное, словно кошачье, абсолютно — целиком и полностью — обворожительное, невероятное: от привлекательной шеи, на которой наверняка было бы прекрасно оставить пару нежных поцелуев — а? — острых, хлестко очерченных изогнутых ключиц с крохотной ямкой между ними, по которой так и хочется мазнуть языком — Майлз, это не смешно, — до небольшой, но аккуратной, несколько раз обведенной карандашом — ты будто специально хотел привлечь к ней внимание? — груди без одной маленькой детали.                    Такой важной, если речь идет об обнаженном женском теле — ты не нарисуешь их, Моралес! — но даже так чертовски привлекательной, мягкой на ощупь в представлении и на рисунке, нежной, просящейся в ладонь, которую Майлз продолжает держать чересчур близко к листу, склонившись над столом.                    Пока его глаза впиваются, блуждают дальше: по узкой талии — настолько маленькой, пропорциональной, что невольно задаешься вопросом, сможешь ли ты обхватить ее одной рукой, и Майлз почти на девяносто процентов уверен: да, он сможет. Достаточно притянуть к себе обладательницу, скользнуть по пояснице, вызвав удивленный вздох, легкое смущение и тот же игривый интерес, что плещется сейчас в нарисованных глазах, провести ладонью по одному боку, прикоснувшись к животу — дрожащему? Нет, ему определенно кажется, — и остановиться подушечками пальцев уже на другом; замереть, наслаждаясь близостью, о которой никогда не смел мечтать. До этого момента.                    Сейчас же в Майлзе что-то ломается. Внутренний барьер — чертов пубертат, — падает, и вместе с ним утаскивает в пучину самого Майлза, вынуждая тяжело вздохнуть и захлебнуться, глотнуть темной, прежде неизвестной воды, от которой зрачки расширяются и рот приоткрывается. Майлз берет в руки карандаш — нет, как и сказал ранее, он не поднимается до груди, но, словно завороженный, рисует пупок и линию между ребер, наполняет тело Гвен деталями, за которые в здравом уме обозвал бы себя жутким или — намного лучше, вероятнее — отвесил смачную пощечину.                    Она же твоя подруга! Ты, чертов извращенец, прекрати!                    Но Майлз не останавливается. Оглушенный грохотом собственного сердца, бьющего раскаленной кровью по вискам, Майлз не замечает, что облизывает, проводит языком по нижней губе, смотря прямиком в небольшую ямочку пупка, как если бы хотел… если бы ему позволили… и очерчивает, оттеняет, выделяет резче тазобедренные косточки, откуда переходит к тренированным бедрам опытной балерины.                    Интересно, насколько они упругие? Насколько сильными, твердыми и мягкими в принципе они могут быть — в каких условиях?                    Если бы… Если бы Майлз к ним прикоснулся, какими бы они были? Твердыми? Мягкими?                    Какой была бы вся Гвен, если бы он к ней прикоснулся? Твердой? Мягкой? Дала бы она ему в челюсть за неподобающее поведение и неуместные вопросы — она ведь все еще его подруга, — или же, как на рисунке, ехидно улыбнулась и вместо «Ты что, опять меня рисуешь?», заданного самым насмешливым тоном в мире, спросила другим — более глубоким и тихим, интимным:                    — Как давно ты мечтал это сделать? — Майлз не думал, но, наверное, давно.                    Воспитание, подростковая неловкость и мимолетная влюбленность сдерживали в нем все возможные порывы, отличные от дружеских, далекие от слепого благоговения и восхищения ею как героиней и девушкой, однако, как и во вторую их встречу, гормоны, чертов пубертат рушат абсолютно все. Майлз проводит по ее рисунку пальцем.                    Это… так неправильно, — говорит ему крупица разума, но быстро умирает, Майлз не знает, умирает она сама по себе или же нечто, уже не совсем детское и невинное, порочное и невероятно грязное ее убивает, истребляет на корню. Однако оно пропадает, и все, о чем он может думать — это Гвен, ее рисунок и то, как хрупкая девичья рука завершается под аккуратными движениями грифеля карандаша.                    Если раньше поза Гвен казалась Майлзу откровенной, то он берет свои слова назад, ведь она становится откровенной сейчас — когда ладонь с аккуратными пальцами прикрывает пространство меж разведенных бедер и выглядит так, словно на что-то опирается.                    Майлз делает вдох. Представление, на чем могла бы лежать рука Гвен, накрывает с головой, а, стоит хотя бы на секундочку, на маленький шанс и короткое мгновение, заменить «что-то» на «кого-то», как эффект становится просто ошеломительным.                    Майлз задыхается, теряется. Он падает обратно на стул и откровенно таращится, шарит глазами, не видя ничего — даже если бы захотел, если бы попытался, это стало намного сильнее него, — кроме небольшой ладони.                    Которая нежно касается и нагло устраивается на чем-то… ком-то, кем в перспективе — самой дерзкой фантазии — мог бы быть… он.                    И Майлз смог бы ощутить эту юркую ручонку у себя на прессе — обнаженном под задранной рубашкой, потому что почему это она голая, а он одет? — как Гвен поглаживает ставший отчетливым пресс, проводит абсолютной пыткой пальчиками вверх и тут же вниз, напрягает и ни капли не расслабляет, закручивает внутренности Майлза, затрагивая тазобедренные косточки и, боже, Гвен! заставляет потерять рассудок. Выгнуться, поддавшись навстречу, когда указательным пальцем под усмешку и абсолютно дьявольски-садистское настроение поведет ниже, намного ниже, практически к…                    Он бы схватил ее за бедра. Бездумно, машинально, от переизбытка чувств и напряжения, из-за которого Майлзу жизненно необходимо вцепиться в нечто, что помогло бы выдержать и не отключиться от прилива крови к голове. Ее бедра — идеальный вариант.                    И он же стал бы для него фатальным. Ведь, схватив ее так нагло, собственнически, почти что жадно, Майлз вынудил бы Гвен развести колени шире и опуститься голой, по-прежнему скрытой за аккуратной рукой, промежностью прямиком к его…                    Каково это — быть внутри Гвен Стейси? Горячо и влажно? Узко? Гвен — привлекательная девушка, немного старше его, и велика вероятность, что у нее кто-то был до Майлза; но мизерный, крохотный шанс, что он мог бы стать ее первым, забрать нечто столь ценное в сентиментальном и романтическом плане, пускает по позвоночнику дрожь.                    Майлз бы скорее оторвал себе член, нежели сделал ей больно. Однако когда она сидит на нем вот так, ведет дразняще, убивающе ладонью по его прессу и не имеет ничего против синяков, остающихся на ее бедрах, пока Майлз сходит с ума от узости и осознания, что Гвен подстраивается — под него, его размер, — он может лишь толкаться. Немного рвано — в конце концов это и его первый раз, — резко, постепенно выстраивая устойчивый ритм и слыша, как к сбитому дыханию, стуку сердца у Майлза в ушах прибавляется крайне однозначный, невероятный звук шлепков кожи о кожу.                    — Майлз, — бормочет Гвен уже не ехидно и издевательски. Скорее — томно и словно нуждаясь, перемещает свои прекрасные ладони с его пресса на плечи и упирается, хватается, как за последнее материальное в мире, где существуют лишь они вдвоем, и наклоняется. Неосознанно меняя угол проникновения, отчего Майлз задевает в ней какую-то точку, и буквально подпрыгивает: — Майлз!                    Сжимается, выкрикивая его имя отчаянно, сладко — так, как он хотел бы слышать от нее всегда, — оставляет полумесяцы ногтей и замолкает. Смыкает плотно губы, не давая вырваться наружу провокационным, громким стонам, ради которых Майлз бы сделал все — абсолютно что угодно, о чем бы Гвен ни попросила, даже не подумала и не рискнула мечтать.                    Поэтому не позволяет их сдержать. Впиваясь в ее бедра сильнее пальцами, он вынуждает Гвен практически лечь ему на грудь и слышит сумбурный шепот, всхлипы, набирающие яркость, силу, оседающие глубоко внутри и заставляющие новое, потрясающее чувство копиться, разрастаться от низа живота и вверх.                    — Майлз… — и Гвен тоже это ощущает. Заражаясь, поддаваясь больше с каждым толчком, она мотает головой и обхватывает Майлза крепче, пульсирует вокруг него, посылая волны удовольствия, и хочет оттолкнуться, соскочить, попытавшись продлить момент… — М-Майлз, я не…                    Но он не дает ей передышки, не дает возможности как-либо замедлить темп. Зарываясь одной рукой ей в волосы, желая, призывая Гвен посмотреть ему в глаза, Майлз ускоряется, натурально вонзается в чувствительное место, затрагивая не только тело — сердце, душу, само ее существо, — чтобы в какой-то миг, когда клитор Гвен врежется в его лобок, ощущение, разделенное между ними пополам, пересилило всякие барьеры, обрушилось волной.                    — Майлз!                    И невероятная, потрясающая Гвен Стейси, на которую он всегда смотрел с восторгом, обожанием влюбленного подростка, как на идеал, выгнулась в кристально-чистой уязвимости крышесносного оргазма, увлекая за собой.                    «Я пришел в себя, когда кончил»                    Пишет Майлз, завершая небольшой рассказ и заставляя Гвен выдохнуть не только в восхищении от его смелости — описать в красках нечто подобное многого стоит, — но и осознании, что она… украла его первую мастурбацию. Стала причиной, по которой Майлз Моралес — мальчик-солнышко, самый невинный на планете человек, — плюнул на воспитание, какие-то принципы, был настолько охвачен ею и гормональным бумом, который она взорвала в его умной и хорошенькой головке (сначала верхней, а потом и нижней), что, не задумываясь, запустил руку в трусы и сжал, провел кулаком по члену.                    Майлз дрочил на нее; с приглушенными стонами, находясь в абсолютном забытьи, представляя ее руки вместо своих собственных, как она сжималась бы вокруг него и как бы он заставлял ее стонать, насаживая глубже.                    Кажется, она ошиблась, задавшись целью его испортить, ведь, судя по написанному, Гвен развратила и испортила Майлза задолго до разговора о сексуальном просвещении.                    А еще берет свои слова назад: переписка ночью не была стеной благоговения — вот это стена благоговения и похоти, раскрытие внутренних желаний, порыва мальчика, ставшего в одночасье парнем, превратившегося из ведомого в ведущего, с гормонами и жаждой — нуждой в ней и ее теле. Откровенная, неотфильтрованная, настолько провокационная, что Гвен стоит больших усилий не схватить часы и прыгнуть в его вселенную, заставив показать.                    Гвен хочет увидеть мастурбацию Майлза на нее.                    И, быть может, в ответ продемонстрировать, как сама мастурбировала и продолжает мастурбировать на него.                    — И что произошло потом? — спрашивает Гвен, ставя напротив последней мысли пометку. Очевидно, с характером Майлза подобное не могло остаться без реакции.                    «Я испугался»                    И да, Гвен не удивляется, что первой испытанной им эмоцией был страх.                    «Почувствовал отвращение — но не из-за мастурбации             А потому что решил, будто осквернил тебя, нашу дружбу»                    Она криво усмехается, в свое время испытав то же самое по отношении к нему.                    «Я спрятал альбом, убрал все рисунки             Не рисовал тебя неделю, потому что считал себя грязным             И что таким образом испачкаю тебя»                    Вот она — реакция милого и невинного Майлза Моралеса, впервые столкнувшегося с гормонами и темой секса.                    «Но, к сожалению или счастью, меня хватило ненадолго             И потихоньку я снова начал тебя рисовать»                    Легкое помешательство, в котором он признался (на самом деле, его блокнот, состоящий примерно на девяносто процентов из ее рисунков), а она, к изумлению Майлза, не восприняла как нечто жуткое (и удивила взаимностью в силе разделяемого чувства, поделившись, что, пока жила у Хобби, не могла заткнуться, говоря о нем), оказалось куда мощнее неловкого стыда.                    «Однако впредь убеждался, что ты в одежде             Как бы мне ни нравились какие-то линии или твоя фигура             Я всегда рисовал тебя одетой»                    Боясь, что это приведет к повторному забвению и отчаянной мастурбации на ее образ и грязную фантазию.                    — Ты больше не…?                    «Нет»                    Майлз даже не дает закончить.                    «Мне хотелось»                    Угадывая ее мысли и последующий вопрос, заставляет покраснеть.                    «Но я пускал энергию на борьбу с преступностью             Летал по Нью-Йорку, пока не останется сил, и я тупо упаду на постель»                    Гвен снова усмехается: а вот здесь их действия расходятся. И там, где он себя всеми силами сдерживал, подружился с холодным душем, пытаясь усмирить твердый член, она вовсю…                    — Могу я их увидеть? — Гвен не настаивает, но ей любопытно.                    «Конечно             Я спрятал альбом под кроватью, прикрепил к дальнему углу»                    И таким образом кому-то бы пришлось специально поднимать матрас, чтобы увидеть его бессовестность и постыдные рисунки. Гвен кивает: быть может, не сразу, при первой же возможности, когда окажется у него в гостях, но по прошествии недели, трех, полугода, пока Майлзу не станет более-менее комфортно, она на них взглянет.                    — Значит, всего три рисунка? — не считая покадрового шоу с ее волосами и улыбкой. Гвен смотрит на экран телефона, словно говорит с Майлзом по реальному видеозвонку, и на секунду задумывается, с каким лицом — вряд ли спокойным и не покрасневшим, — он рассказывал о прошлом. — Ты больше меня не рисовал?                    «Я не имел на это права»                    Гвен улыбается — милый, учтивый Майлз, неизменно ставящий ее комфорт превыше собственных желаний, даже если она и никто другой об этом не узнает, — пока нежность, расцветшую в груди, не подменяют природные ехидство и раскованность.                    — Ну, теперь оно у тебя есть. Я разрешаю рисовать меня одетой, голой, сидя, стоя — в любой абсолютно позе, которая придет тебе на ум, — и Гвен проговаривает четко, уже заранее представляя, насколько пошлыми, развратными и, возможно, грязными рисунки могут быть (если Майлз пересилит первую неловкость и вложит хотя бы десятую часть воображения, направляемого в переписки) после ее согласия — да он переплюнет все, написанное ранее!                    «Хорошо»                    Тем более, Майлз не высказывается против, заставляя Гвен прикусить губу в сладко-томном предвкушении.                    «Не обещаю сразу, в конце концов ты знаешь, как работает вдохновение             Но, благодаря вчерашнему фото, у меня есть референс             Так что я могу быть увереннее в некоторых моментах»                    Она по-прежнему слегка жалеет о своем порыве, однако именно из-за него они оказались здесь — посреди откровенного разговора, где Майлз отвечает на один из самых животрепещущих и важных для Гвен вопросов: «Мастурбировал ли он когда-нибудь на нее?» — «Да», двести раз «да», не скрывая ни малейших деталей, описывая в ярких красках и потрясая до глубины души.                    И, кажется, теперь настал ее черед делиться сокровенным?